Вологодский литератор

официальный сайт

Все материалы из категории Слово писателя

ГЛАС НАРОДА

ГЛАС НАРОДА:

“ПРОТИВНО, МЕРЗКО НА ДУШЕ. БОЛЕЕ ДОБАВИТЬ НЕЧЕГО…”

Егор Воротников29.08.2018 в 16:07
Как всегда – обычная демагогия и враньё , типа мы сделали , мы сделаем и ничего нового. А как же прогрессивная шкала подоходного налога? А то что пол экономики в тени? А скрытая безработица? А работающие нищие, которые на свою зарплату не могут прожить? C этим со всем как быть?
Юрий Мусатов29.08.2018 в 16:06
Разворовали пенсионный фонд, страна воров, надоело, нужно выходить на улицу! Все партии против повышения ПВ, но единая Россия у нас решает всё, их большинство. Выбрали правительство и ПРЕЗИДЕНТА? Что же перед выборами не стали повышать ПВ ? , понятно почему, все верили в Царька! Теперь держим удар в спину! Дай бог всем дожить до пенсии!
Опять Енот29.08.2018 в 16:05
Мужики, в основном, живут до 57-62 лет, а на пенсию в 65. Путин шутник почище нацистского “доктора смерть”, Йозефа Менгеле!
Алексей Б29.08.2018 в 13:17
Царьку – ИМПИЧМЕНТ. Грош цена его обещаниям.
Власть явно не хочет заниматься выводом бизнеса из тени, борьбой с серыми заработными платами, легализацией самозанятости, борьбой с тунеядством. Пошли по самому простому пути – брать больше с тех кто и так легально работает и сознательно платит все налоги.
Андрей
Он же сказал, что прежние обещания были до 2008 года и они уже не действительные.. Сейчас он дает новые обещания: два дня на диспансеризацию мужикам с 60 до 65… и по 1000 рублей прибавка к пенсии в год…. Да на друга Сечина смотреть не надо… он бедный зависит от волатильности на нефть и газ….ПОЗОР такому сумасброду….Россия вперед..
Дмитрий Кинёв29.08.2018 в 13:35
Противно, мерзко на душе. Более добавить нечего…
“РФ” – это Россия феодальная или рабовладельческая федерация???
Кажется он всерьез верит, что ему действительно верят?
Программист Егорова
Я лично не надеялась . 2 сентября митинги см. сайт КПРФ
Амстафф Гера29.08.2018 в 13:34
Только вчера говорил-“На первом месте по нефти,вторые по газу и лесу,третьи по углю и т.д.”Народу в стране всё меньше,скоро весь передохнет,а денег всё равно не хватает..
434343 43434
После речи Утина еще больше убедился что 9 сентября Нужно обязательно идти и Голосовать ЗА КОММУНИСТОВ

Analyze It Yourself

29.08.2018 в 15:46

Увы, но это не поможет, так просто от корыта они не оторвутся…
Вячеслав Крикунов29.08.2018 в 13:32
больше пяти минут не выдержал, выключил
Комментарий удален модератором
Виталий К_29.08.2018 в 13:35
Путин – мы тебе,твоим родным и родственникам это НИКОГДА,НИКОГДА не забудем !!!
Михаил Владимирович
До поры, до времени! Все когда-то заканчивается и то, что положили возвращается!
Оля Меркулова
К сожалению, и Путину и его родственникам плевать на нас, как и родственникам Ельцина.
Александр Б29.08.2018 в 13:33
Плевок в лицо всем своим гражданам,
Как можно поверить в то, что нет денег в стране на пенсии при таких зарплатах депутатов, госслужащих, топ-менеджеров, членов правительства и т.д. Как можно в это поверить если строятся не нужные стадионы, проводятся дорогие не нужные выборы, содержаться не нужный парламентские партии?
Для начала вводим прогрессивную шкалу налогов, потом уменьшаем министерские зарплаты и высшего менеджмента, определяем обязательную норму прибыли, корпорациям которая должна быть потрачена в стране на создание новых производств и начинаем возрождать госсектор экономики. Это так на вскидку, а так путей много, но самый лучший, это правительство в отставку вместе с такими министрами.
Пенсионный фонд не справляется??? А вы вспомните сколько раз за последние годы оттуда воровали деньги и не находили следы этого воровства. Я не верю в то что в такой системе нельзя найти вора. – вор это представитель власти обладающий силой и его боятся. Поэтому прокуратура и не может найти ворующего – она его защищает. А зарплата начальника пенсионного фонда измеряемая четырьмя миллионами рублей в месяц.- это что такое. А все остальные приближенные к этой кормушке тоже нехилые зарплаты имеют- за чей счет спрашивается – вы ох . ли . Вот и все объяснять дальше нечего – просто представители власти являющиеся законотворцами превратили закон в орудие грабежа.

Александр Кремков

29.08.2018 в 15:41

Я бы добавил: упразднить ПФР и создание Государственный Пенсионный Банк.
Николай Соловьёв29.08.2018 в 13:38
Денег государству не хватает! Ай-ай-ай! А на яхты, виллы и Куршевель они из воздуха берутся?
святое не трожь
В тот-то и дело. Пенсионная реформа – это попытка решить экономические проблемы за счет НЕБОГАТЫХ граждан. Ведь богатым абсолютно все равно – какой пенсионный возраст, общий стаж и т.п. Но именно ОНИ,их ставленники у власти. Поэтому стараются богатых НЕ ТРОГАТЬ. Во всем ЦИВИЛИЗОВАННОМ мире развита ПРОГРЕССИВНАЯ система налогообложения, в России – плоская. Но сделать как во всем мире нельзя – удар по БОГАТЫМ. Поэтому выезжают на простых россиянах, честных трудягах… Деньги в стране есть ! Только вот в народную казну попадают ОСТАТКИ от продажи полезных ископаемых, сырья, металлов, удобрений. А основная часть принадлежит ХОЗЯЕВАМ России – владельцам заводов, газет, пароходов, нефти, газа … Плюс – юмористам, шоуменам, “светской” и “креативной” тусовке, депутатам и главам. А народ просто их обслуживает, таща на своем горбу. Может пора СБРОСИТЬ ??!!
Яхты трогать нельзя. Они у наших самые большие в мире. Надо этим гордиться.

Павел Матвеев29.08.2018 в 13:35

случись война отечественной не будет, народ за такую власть подыхать не будет, кто вас защищать будет или сами сдадитесь-
(https://news.rambler.ru/community/40674292-proyasnil-itog-obrascheniya-putina-k-rossiyanam/comments/)
Наталия Попова-Яшина

Наталия Попова-Яшина:

ЗАПАСАЕМСЯ СВЕТОМ

«Земля моя любимая, Вологодская!

Люди добрые, многотерпеливые, воины верные, трудолюбы извечные!

Говорок родной, окающий, милый сердцу моему!

Сосны красностволые, не гнущиеся ни перед какой бедой, берёзы – утешение души человеческой, заповедные вязы на Тёмном мысу, забывчивый Липин Бор, Угор Бобришный – горе и радость моё!

Бедные наши медведи и зайцы, жаждущие, как всё живое, доброты людской и ласки!

Мир вам всем! Мира и счастья желаю вам в новом году, бодрости и радостей, любви и согласия! Новой славы и новых свершений! Бог на помощь вам, труд на пользу! Да процветает земля, породившая и вырастившая нас, а мы – её надёжные и верные сыны навеки!

И я – ваш поэт. Я ныне живу со счастливым ощущением в душе, что в каждом городе на вологодской земле, в каждой деревне, в каждом лесном посёлке есть у меня близкие люди, родственники, хоть один, да есть. А вологодские литераторы, молодые талантливые прозаики и поэты – мои родные братья. Пусть им дружно живётся и хорошо пишется в новом году!

За ваше здоровье, матери и отцы и дети наши! С Новым годом!..»

Такими словами Александр Яшин прощался с земляками, словами любви, предан­ности, добрых пожеланий, которые остаются в силе на все времена и поколения. НА ВЕКИ ВЕЧНЫЕ.

Это новогоднее поздравление Александра Яшина своим землякам, напечатано первого января 1968 года в вологодской газете «Красный север». Через пол­года – 11 июля 1968 года он ушёл в жизнь вечную. Его поэзия, во многом исповедальная, привела его к настоящей Исповеди и Причастию.

Почти все стихотворения Александра Яшина имеют не один, а многоуровневый смысл, более глубокий, чем просто сюжетный, описательный. Таково и его стихотворение «ЗАПАСАЕМСЯ СВЕТОМ».

Родился поэт на Вологодской земле, но ли­те­ратурную дея­тельность начинал в Архангельске – там вышла его первая книга сти­хов «Песни Северу». Он назвал её «пробой пера», но многие темы уже тогда были заложены в ней, так же как и в следующей книге «Северянка». И всё дальнейшее твор­чество его – это песни Северу, воспевание его: природы, людей, деревни, об укладе жизни которой он говорил более полувека назад на Мосфильме, где обсуждали его киносценарий по повести «Си­ро­та», что о деревне надо говорить в стихах, в прозе, в театре, в кино – везде.

Ещё в 1960-м году Яшин написал удивительную повесть о последней жительнице деревни на Новозере, Устинье, прозванной Бабой-Ягой. Устинья впервые видела, как умирает целая деревня. Яшин тогда уже предвидел это, когда деревня ещё жила, ещё сеяла хлеб, лён, доила коров, рожала чу́дных детей, пела песни, сочиняла частушки, пряла пряжу, ткала половики, водила хороводы на деревенских угорах, носила яркие домотканые и из ситца сшитые сара­фаны – парочки, с которыми долго не хотела расставаться. Все эти впе­чат­ления вобрал в себя маленький мальчик Шура Попов. Всё это и стало Запасом Света, про­не­сён­ного им через всю жизнь.

И, конечно, природа. Любовь к ней родилась вместе с ним. И хотя природа северная, суровая, но такая, что он её называет «зелёной благодатью», она почти в каждом его стихотворении присутствует. Он признаётся ей в любви, тоскует вдали, как о чело­ве­ке: «Тянет в край, где я родился, к детству»; «Больше не могу! Надо бежать, В Северную тай­гу, В зелёную благодать»; «Я давно на родине не был, Много в сердце скопил тоски»; «Никакие парки Подмосковья Не заменят мне моих лесов».

Где-то природа бывает и торжественнее и, может быть, пышнее, ярче, но его слова: «Да, только здесь, на Севере моём, Такие дали и такие зори», превращают всё виденное им на родине в сказочную кар­ти­ну: леса – нехоженые, птичьи голоса – неслыханные, камен­ные склоны – невиданные. «Здесь, словно в сказке, каждая тропа Вас к роднику выводит непременно. Здесь каждая деревня так люба, Как будто в ней красоты всей вселенной». И это не преувеличение, не гипербола. Родина – это всё самое красивое, доброе, родное, любимое.  И наша русская бревенчатая  изба построена, оказывается, не просто так, а по законам золотого сечения…

Всё впитала его душа, его поэзия: нетронутая красота природы, окружавшая заблу­див­­шуюся в лесах деревню, люди – крестьяне, облагораживавшие быт своим трудом, на­род­­ным творчеством. Предметы хозяйственного обихода – глиняные, деревянные, до­мот­­ка­­ные, которые теперь мы помещаем в музеи. Сельская страда. Поездки на дальние се­но­ко­­сы, посиделки с песнями, праздничные хороводы. Девушки – краса очей, парни, пля­сав­шие под гармонь и ходившие на бурого с рогатиной. Престольные праздники – в каждой де­ревне свой.

В стихотворении «Не умру» раненый солдат вспоминает именно такую деревню: «Просторны тёсом крытые дворы, В холмистом поле широки загоны. Как многолюдны свадьбы и пиры, Как сарафаны девичьи пестры, Каким достоинством полны поклоны!»

Деревня – опора нашей жизни, исток её. Жители каменных городов – тоже бывшие жители деревень. Деревня питает нас не только продуктами, главное питает нас всеми своими богатствами, жизненной мудростью – духовно. Богатство природы даёт нам не только дрова, грибы, ягоды,  дичь, но главное – врачует душу.

В рассказе «Угощаю рябиной» Яшин писал: «Я не знаю другого рабочего места, кроме земли, которое бы так облагораживало и умиротворяло человека».

И удивительно, что видя и предсказывая исчезновение деревни, он всё-таки верил, что деревня не умрёт. В повести «Баба Яга» героиня  Устинья не умирает, она уезжает на рус­ской печи в сказку. А в первом варианте маленькой поэмы «ПРИСКАЗКИ», начи­на­ю­щей­ся с картины вселенской метели, изба – образ Ноева ковчега: «Метель вертела землю, Па­дал снег… Всё чаще деревянные лопаты Прокладывали к низким окнам свет. Чуть про­яс­неет, Скрипнет журавель – Урвут воды хозяйки из колодца, И вновь сорвётся с привязи ме­тель, И снова рёв По всей земле несётся. Счастлив тот путник, что нашёл окно, Ус­ло­вил­ся заране о ночлеге… В избе, как в бане, Жарко и темно И душно, словно в Ноевом ков­чеге». Вот цена деревни – не много, не мало, а ковчег – спасение жизни человека.

Изба – Ноев ковчег. Тесно, душно – все собрались, плетут сети, слушают сказку. Тем­но – от лучины или керосиновой лампы немного света. Ковчег  – образ Спасения.

И не один раз встречаются у него в творчестве Библейско-Евангельские образы. Богомольная была его бабушка по отцу, Авдотья Павловна Попова, ходившая на Соловки пешком – ей Яшин и посвятил это дивное живописное стихотворение «ПРИСКАЗКИ», в котором и просит благословения у своей бабушки на жизнь, на творчество. От неё и возвышенно-сказочное восприятие всего.

Яшин именно воспевает свой край: «И, уж конечно, нет нигде людей Такой души, и прямоты, и силы, И девушек таких вот, строгих, милых, Как здесь в лесах, На родине моей». И в конце деликатно, словно просит прощения у людей, родившихся в других местах. Мол, если б он родился в другом месте, то всё неповторимое, как чудо, перенеслось бы в те, другие края, которые для него стали бы родиной, как и для них.

Стихотворения первого периода творчества особенно возвышенны, чисты – они словно богатая вышивка… «Мне надо вернуться к вологодскому началу», – говорил он впоследствии.

«Откуда я родом? Я родом из детства», – отвечает на свой вопрос замечательный лётчик-писатель Антуан де Сент Экзюпери.  Достоевский об этом пишет:  «Нет в жизни человека ничего важнее, ничего нужнее и полезнее, чем вынесенное из детства светлое и тёплое воспоминание, такое ясное и доброе».  Да каждый человек может подтвердить эту мысль. Никто мимо своего детства пройти не может…

Это и есть тот ЗАПАС СВЕТА, душевного, духовного, того впечатления целого мира Природы и уклада жизни северной деревни во всём своём проявлении, который освещал всю жизнь писателя. Деревни, о которых он писал: «Здесь каждая деревня так люба, Как будто в ней красоты всей вселенной».

Теперь дали всему сухое название: Малая родина или совсем уж непоэтично Нечерноземье. А Яшин никогда не употреблял такие казённые слова. Для него его родина была Вселенной, вмещая в себя всё, что необходимо человеку, чтобы жить её Светом. И как только ему этого Света не хватало, он возвращался на родину хоть на недолгое время. Снова за Запасом Света, буквально пополнить его.

Даже если и споткнётся человек на трудном жизненном пути – уроки детства, ра­дост­ные впечатления беззлобного детства, запас любви, полученной им от родных, вспом­нят­ся им как завет и  не дадут сбиться с праведного пути, поддержат, поднимут, воз­вра­тят.

Замечательно об этом сказал один из самых любимых писателей Александра Яшина, Ни­ко­­лай Васильевич Гоголь: «Забирайте же с собою в путь, выходя из мягких юношеских лет в суровое ожесточающее мужество, забирайте с собою все человеческие движения, не остав­ляйте их на дороге, не поды́мите потом!» Как бы ни сложилась жизнь человека в зрелые годы – детство, юность определяют и освещают её до конца, всегда оставаясь краеугольным камнем, основой. Родина, родительский дом, обстановка, люди, окружающая природа – на всю жизнь остаются с человеком.

Все стихи Яшина о природе – одушевлённые. И «Босиком по земле», и «Лесные дуги», и «Не верю, что звери не говорят», и «Лесосека», и другие. Кулик, на которого он случайно наткнулся в болоте, и старается успокоить птицу: «…Я на него взглянул любя И – мимо, мимо без оглядки… Сиди, родимый, Всё в порядке, Я просто не видал тебя». С такой любовью и жалостью к зверям, птицам, пониманием их страха: «Взлететь иль нет? А вдруг замечу, Со всем хозяйством загублю?» И такое, кажется, практичное в своём рассуждении, сравнение города и природы «Всё для человека» – как хорошо жить в лесу! Всё дано нам Всевышним, а мы не пользуемся, запираем себя в каменные мешки.

А вот дивное подытоживание впечатлений жизни на земле. «Чего ещё сердце просит?» Какие чудеса он видел? «Я видел большую воду – Апрельский разлив и спад, И как журавли в непогоду Домой под обстрел летят». И впрямь чудеса! Такая тяга к дому, на родину. Мало того, что в непогоду, под дождь и ветер машут своими намокшими крыльями, да ещё и под обстрел, невзирая на все трудности, опасность для своей жизни. Но остаться без родины, без дома – ещё бо́льшая опасность и для птиц, и для людей.

Что же ещё видел поэт чудесного в своей жизни? Рассказывает сказку: «Я видел, как из-под снега, размытого добела, Неведомого побега Проклёвывалась игла. Под­снеж­ни­ков появленье, берёзовых почек рост Я сравнивал по значенью С рожденьем новейших звёзд» Поэт и нас призывает увидеть и узнать эти чудеса, не принять за обыденное. Это диво дивное, так же как и его стихотворения – так о них говорил Валентин Распутин.

Это всё Свет, Свет очищающий и питающий душу, понимающую, что у всего этого есть Творец – причина всего мирозданья, которое поэт мог видеть через степной цветок с пу­шистой желтизною, вставший перед ним виденьем детства, когда он раненный лежал… Из Света детства вырастает и взрослая поэзия Яшина. Многие стихотворения нельзя раз­де­лить точно на взрослые и детские и на разделы, они могут быть и там, и там, именно из-за своей неодноплановости.

Из этого Запаса Света, всего светлого, рождалась светлая поэзия и проза. Надо ска­зать, что Яшин не  в розовых очках рисовал всё: действительность суровее, жизнь порой тя­жела, но он умел отделять высокое от низкого, преходящего. И всегда высокое было надо всем – высоко. Это подтверждают такие строчки:

 

Я родился́ в тринадцатом году

Нет, не в избе и даже не в постели,

А на гумне, в углу, на холоду,

Но в золочёной был крещён купели.

 

Радость жизни заодно с природой, все впечатления, полученные в детстве и свет от них перекрывают всю бедность и горечь сиротства и невесёлой жизни с отчимом. Когда в его семье дети подросли, он отправил их на лето в деревню к бабушке со словами: «Жить в России и не знать деревни нельзя!»

С годами поэзия усложняется философским смыслом, словно подтекстом, рас­кры­ва­ющим всю сложность земного существования и его собственного. Но всегда на высоте: «Не верю, что звери не говорят». Много можно привести в пример. Читайте!

Стихи вырастают, напитанные впечатлениями детства, родины, утреннего Запаса Све­­­­т­а. Многие приезжая на Бобришный Угор[1] – редкой красоты место, где высоко над Юг-рекой стоит его избушка, встречающая всех добром, воочию видят то, о чём он пи­­шет в своих произведениях. Сам Яшин писал: «Посещение родины любимого поэта в ка­кой-то сте­­­пени заменяет нам личное знакомство с ним. Вы приобщаетесь к истокам его твор­чества…»

Люди записывают в книгу свои впечатления: «Впер­вые посетили заповедный уголок русской природы. Покорены его красотой!!!»; « Рад был поклониться Бобришному Угору. Понятнее Россия и Вологодчина, душа России»; «Благодарим за то, что мы тоже смогли прикоснуться к чуду»; «Светлой душе – светлая память! Приходящим сюда – удивленье и благость…»; «Не знаю, что написать. То, что чувствую, не передать словами. Нужно побыть здесь, постоять под соснами у памятника, зайти в дом… Становится как-то спокойно и радостно, и хочется жить»; «Замечательному русскому поэту Александру Яшину – слава! Пусть у каждого в сердце будет свой Бобришный Угор!». И: «Здравствуй, Александр Яковлевич. Здравствуй всегда!. Читатель».

 

Открывается книга «Запасаемся светом» удивительной маленькой повестью в стихах, отточенной в красоте своей словесно-музыкальной живописью, – «ПРИСКАЗКИ».  Затем глава детских стихов «ЗЫБКА» – так он хотел назвать свою детскую книгу. Была заведена папка с надписью «Детская книга», куда такие стихи собирались.

В 1960-м году в Вологде вышла книга стихотворений «ТЕБЕ, ЛЮБИМАЯ!», посвящённая Вологде. Так и называется другая глава.  Все названия даны самим Яшиным. Либо строчкой из его стихотворения, либо по записи в дневнике, например, «РОДНОМУ ЛЕСУ». «ЗЕМЛЯ БОГАТЫРЕЙ» представляет стихи военного периода или после­во­ен­ного, но на военную тему. А. Яшин воевал на трёх фронтах.

Особая глава: «СВЕЖИЙ ХЛЕБ». Так писать о хлебе насущном, как о чуде, мог толь­ко крестьянин. Крестьянин-поэт. «Едва под дождём и солнцем рачительным Иголочки выбьются из земли, А мы уже говорим почтительно О травке об этой: Хлеба пошли!»

И его слова: «С хлебом горе не беда – Не забудьте, мол, какого Стоил этот хлеб труда!..» нам надо не забывать.

Глава «В НЕСМЕТНОМ НАШЕМ БОГАТСТВЕ» названа по очень важному стихотворению, начинающемуся этими же словами. О каком богатстве говорит поэт? Не о материальном, которое мы продаём всему миру: нефть, газ, лес и т.д. Говорит о Слове, которое несёт такой глубокий смысл, правду, истину – Совесть, Честь, Отечество, Верность, Братство. И мы должны нести эти слова в жизнь, в мир, следуя им как Заповедям, тогда всё будет постепенно налаживаться в нашем Отечестве. И этот Запас Светлых Слов он получил в детстве: «Меня добру учила вся родня, Дед за неправду взыскивал с пристрастьем… Живи по чести, С совестью в согласье!..» А совесть, как известно глас Божий в человеке. Это небольшое стихотворение звучит как гимн, на который мы должны ориентироваться в жизни. Чеканные слова…

Есть стихотворения и о творчестве, и о вере, и о душе. Есть и лирика, и политика. Радост­ные и печальные размышления, поиски своего пути в бездорожье. Яшин всегда много работал над словом, поэтому и нам надо читать не поверхностно, а вчитываясь в суть слова, вглубь.

Одна глава – особенная: «СТРОФЫ». Обычно он доводил свою работу – стихи, прозу, как он говорил, «до кондиции», а тут строфы, разбросанные по всем дневникам, брошенные или готовые литературно, но не попавшие при жизни в печать. Они дают живую картину его дум, чаяний, настроений. Наброски будущего стихотворения, образ ещё не родившегося стиха или готовое стихотворение, которое по каким-то соображениям он отложил, не стал никуда включать. Может быть и по цензурным соображениям…

Тема лирики проходит через всю жизнь, через всё творчество. Он постоянно ищет это «ЛИРИЧЕСКОЕ БЕСПОКОЙСТВО», считая, что оно поможет ему в творчестве.

Глава «О ПОЭЗИИ». Начиная с самых ранних лет, Александр Яшин всегда считал, что его творчество – служение своему Отечеству, Народу.

Во второй части книги – проза писателя. Произведения, оказавшие огромное влия­ние и на литературу советского периода и на жизнь самого Яшина. К каждому произ­ве­де­нию даётся небольшое пояснение в виде приложения.

«ВОЛОГОДСКАЯ СВАДЬБА» впервые была напечатана в журнале «Новый мир» в 1962г. Прилагаем несколько писем по поводу неё, которые могут объяснить, какие события происходили вокруг её появления, мнения нескольких писателей и земляков.

Рассказ «РЫЧАГИ» был напечатан в альманахе «Литературная Москва» №2 за 1956 год. Альманах вскоре закрыли и рассказ не издавался более тридцати лет, – на него был наложен запрет. Об этом Яшин сказал: «Плохо, когда правду называют крамолой».

К сожалению, когда стало можно, издатели начали печатать в сборниках произ­ве­дения А.Яшина, пользуясь текстами из интернета, внесёнными по старым изданиям. Но очень многие стихотворения и проза печатались в советское время с купюрами.

В данном издании тексты выверены по последней правке автора. Когда выходила очеред­ная книга А. Яшина, он вносил правку уже в неё. Это касается и «Рычагов», и даже «Во­логодской свадьбы». Чтобы её напечатать в государственном издательстве «Ху­до­жест­венная литература», в своё время собирались целые редколлегии вместе с членами ко­миссии по литературному наследию писателя. В. Солоухин как председатель такой ко­мис­сии возглавил подобную редколлегию, яростно отстаивая возможность впервые вклю­чить «Вологодскую свадьбу» в первый том Собрания сочинений А. Яшина.  В «СЛАД­КОМ ОСТРОВЕ» была изъята целая глава «Волны шумят». Здесь эта глава впервые пред­став­лена читателю, дополняя весь цикл.

В эту книгу включены и некоторые стихотворения из ранних книг Яшина, представляющие художественную ценность как часть его творчества, тем более, что они  поддерживают определённые темы.

В книге отзывов на Бобришном Угоре есть ещё надпись: «В Доме Отца Моего обителей много. В одной из обителей небесных нашёл свой приют раб Божий Александр. Он любил Бога, Россию и людей, любящих Россию. Упокой, Господи, душу раба Твоего Александра в селениях Твоих»

Читайте, погружайтесь в красоту и глубину поэзии и прозы выдающегося писателя-классика Александра Яшина, уроженца вологодской области, вашего земляка, улыбнитесь его мягкому юмору, проникнитесь его переживаниям за родную землю, нашу Россию. На­пол­няйтесь светом его произведений. Радуйтесь, что в России есть такой замечательный пи­сатель, сын Отечества, полюбите его, как он когда-то в своих ранних тетрадях писал на по­лях: «Господи, полюби меня!» И Господь его возлюбил – дал ему чуткую любящую ду­шу и великий талант, который поэт вернул своим творчеством сторицей.

(http://ruskline.ru/analitika/2018/08/2018-08-27/zapasaemsya_svetom/)

Сергей Багров

Сергей Багров:

НЕПОНЯТКИ

В леспромхозовских  поселках страны в пору их расцвета, павшую на времена правления Хрущева и Брежнева, проживало более двух миллионов человек. Сейчас, от силы, одна четвертая от этой величины. Убыль населения продолжается и поныне. Причина одна – вырублен лес, других заработков в поселке  нет. В данном очерке  автор пытается  нарисовать картину жизни сегодняшнего поселка.   Нельзя допустить, утверждает он, чтобы  земли  тех, кто на них живет, стали ненужными, и хозяевами их будут   чужие, те,  кто способен   не только  лес, но и  всю Россию продать  с молотка.

Галанову – 60. День рождения с выходом на заслуженный отдых. Радоваться бы ему. Но Илья Арсеньевич  равнодушен. Как если бы вышел из пустоты. В пустоту и попал. Ещё неделю назад собирался в город пенсию оформлять. И вдруг, в день большого футбола, который встретила с радостью вся страна, с газетных страниц, с телевизоров, со всех средств массовой информации  ко всем кандидатам в пенсионеры посыпались  упредительные   глаголы: подождите! Наберитесь терпения!    Не спешите  вливаться в  братство пенсионеров! Как служили родному отечеству, так и служите.  Продолжайте привычную жизнь.
Очень Галанову непонятно: это как продолжать, коли он зарплату  свою с Нового года не получает? Чья-то  влиятельная   рука  прошлась по бюджету лесхоза, сократив его чуть ли не вдвое. Галанова известили об этом через письмо, сообщив о том, что должность его сокращается , и он отныне уже не лесник.
А как же быть с лесом, ежели он с   того самого года, когда дед Галанова  Илья Саввич был в доброй   силе и руками своей семьи посадил целый бор? Кто будет его охранять, коли нет лесника?
Илья Арсеньевич не умел зарабатывать деньги. А мог бы. Сколько раз уходил он от сладких соблазнов, с какими его уговаривали  пустить  в дедов бор, чтоб спилить в нем десяток-другой  товарных стволов!  Просили об этом и горожане, и посельчане.   Он,  разумеется, мог бы  их и пустить.  И надо-то было для этого лишь глаза призакрыть, не заметив  того, как лесное сырьё уплывает туда, где берет верх невидимая    нажива. И ему бы от этой наживы был солидный   кусок. Но Илья Арсеньевич ни в какую.
По полёту фантазии в голове был Галанов почти  романтик. Он и жизнь свою устраивал, словно сказку.  Не желал, чтобы где-то с ним рядом рос  измученный  лес.  Хотелось  его переделать, преобразить. Дабы всё  негожее  стало в нем гожим.
Там, где   шумели рабочие лесосеки, откуда был взят  спелый ельник, он и  затеял устроить будущий бор. Но, чтобы бор заиграл бронзовыми стволами, мхом-беломошником и колючими ярусами ветвей, нужны были деньги.
Нуждались в деньгах и временные посадки, где бы могли расти грузди, рыжики и волнушки. К грибному делу сманило  Галанова    общество женщин. Говорили ему не раз:
– Живём в лесу, а грибов не видим. Ты бы, Илья, эдако место для нас нашёл, где бы они стояли мостами…
Мест таких  в лесу нет. Но устроить их   можно. Для этого нужен был трактор. Нужен и опытный тракторист. Однако, где их   сегодня найдёшь?   Разве в городе.  Но за деньги, которых лесник в наличии не имел.
Несчастные деньги.  Будь они трижды неладны. Ничего-то без них уже стало нельзя.
 Выход из положения, как ни странно, но Галанов   нашёл в гибридах Сибирского абрикоса. Как-то по осени  у вологодского садовода Осокина он приобрёл косточки этого фрукта.  Посеял их у себя в огороде. Целую грядку. Сеянцы выросли в то же лето.
На стареньком Жигулёнке Галанов  отправился в город. И стал продавать. Разбирали растения чуть ли не в драку. Ещё бы! Кое-кто в их районе уже испробовал эту редкость. Вкус такой же, как у южного абрикоса, только плоды в два раза мельче. И урожай  снимай не по третьему  году, а по шестому. С деревца – по ведёрку. Это и соблазнило жителей города стать покупателями  реликта.
Абрикосовых денег хватило, чтоб заказать  день работы трактора с трактористом. Так была вспахана меж болотом и бором  расчищенная низина, куда Галанов с ребятами местной школы перенёс молодые берёзки, под которыми  и должны пойти в рост   заказанные  грибы.
Собирался Галанов пахоту повторить –  сделать новый  заказ на трактор и тракториста. Да вышел конфуз, а там  – и сама неприятность.
Сеянцы  абрикоса он продавал на районном базаре. Трижды сюда приезжал. Хотел приехать ещё пару раз. И не мог. Один из барыг некто Шура Касиворубин, круглоголовый мордоворот с жирным брюхом, какое держали помочи брюк 62 размера, кто тоже сбывал устойчивые к морозам  осокинские гибриды, увидев у лесника  расценки на этикетках, жёстко предупредил:
– Продаёшь саженец свой  за 40 рублей. А ты продавай за 200. Аб было на равных. Как у меня. Не сделаешь – пожалеешь.
Не внял Галанов  голосу спекулянта. И, как результат – лишился средства передвижения. В одну из сентябрьских ночей проснулся он вместе с супругой от пламени во дворе, какое опряло его удаленький Жигулёнок. Не стало машины. Не   стало и выездов на базар.
В отчаянии Илья Арсеньевич подался было в райцентр. Стал ходить по конторам и службам, которые были связаны с лесом. Хотел найти патриотов природы, кто бы пошёл навстречу ему и дал на такое дело тыщёнку-другую. Многие, как и водится, отказали. Тыщёнка-другая самим пригодится. Да и к чему им лишняя канитель. И всё-таки в будущее своё не все глядели крохотными   глазами. Иные в рождающемся бору  заранее видели красоту и даже зону массового гулянья, куда можно выехать, как  выезжают компаниями на отдых, чтоб походить среди сосен, попутно грибков поднабрать, а то и ночь провести рядом с речкой, надышавшись туманами и цветами. Обещали Галанову крепко подумать, и может действительно пособить. Но пособить не сегодня. Потом. Когда будут лишние  деньги.
Бывший директор лесхоза, теперь глава обанкротившихся хозяйств Вадим Николаевич Чумаков денег тоже, считай, не имел. Но искал их тщательно и усердно.  Было время, когда он руководил межрайонным лесхозом. Как много чего эта должность ему обещала. Однако пришлось уйти по собственному желанию. Попался на сделке с предпринимателем из Калуги, куда отправил вагончик стройлеса. Был обличен как  производственный расхититель. Должен был состояться и суд. Но от следствия и суда отвел влиятельный покровитель. 4 года с тех пор прошло. 4 года поиска кресла, откуда бы снова можно руководить.  И вот повезло. Сейчас Вадим Николаевич – шеф,  чье ведомство курирует убыточные хозяйства ушедших в небытие колхозов и лесопунктов. В том Чумакову еще подфартило, что  контора   имела автомашины и трактор. Был и нужный ещё  человечек, кто управлял всеми видами транспорта, включая машину, трактор и автокран. Вот через этого человечка он и решил поправить  финансовые дела. Для чего и послал разнодельца к Борзенину в Моховое.
Послал после встречи своей с лесником. Увидев в своем кабинете Галанов , кого знал по совместной ещё работе в лесхозе, он  попытался понять, спросив мысленно у себя: “Нужен ты мне? Или не нужен?”, что равносильно было: “Имеешь в своем Моховом лес-лесочек? Если имеешь, то я с тобой с удовольствием пообщаюсь…”
Илья  Арсеньевич лесником уже не был. Однако сказал, как лесник, который в курсе  всего, что происходит в лесном хозяйстве:
– Лес выборочный имеем. Но тот, что в массиве, этого нет. Сами знаете. Всё подчистую взяли. Лишь осина с берёзой в силе. А она вам зачем? Не дрова же заготовлять.
Вадим Николаевич согласился:
– Правильно. Не дрова. Нужны ель и сосна. А где они ныне? Перевелись. Хозяйствовать не умеем. Надо бы так работать, чтобы хозяйство, которое лес вырубает, само бы его и выращивало.
– Вот, вот, – подхватил Галанов. – Мой дед именно так и старался. Требовал с мужика: ёлку свалил, ёлку  и посади. Но когда это было? Сто лет назад. В 20-е годы. А что от тех пор мы имеем сейчас?
– Боры, – подсказал Чумаков.
– Но боры недоспелые, – поправил его Галанов, – им стоять  ещё надо.  Да и жалко их. Такая неповторимость! С них бы только писать картины.
– Знаю, знаю, – согласен был Чумаков. – Неповторимость, как я понимаю, надо, надо беречь. Абы кто на неё тёмной ночью не замахнулся. Убережём её, как ты думаешь?
– Всенепременно! – заверил Галанов. – Мало того, к  нашим мачтовым великаншам добавим детёнышей с маточной грядки.
Чумаков немного насторожился:
– В каком это смысле?
– Плугами бы нам – на наши запущенные угодья! – открылся Галанов.- Распахать бы их и посеять сосняк.
– Новый лес?
– Новый лес!
– А где ты его возьмёшь?
– Да хотя бы в моём огороде. Каждый год по стакану  семян высеваю.
Чумаков, когда надо,  умел  выражаться красиво и крупно:
 – Дело такое. Считай, государственного размаха. По всей бы России его. А люди для этого где?
– С людьми всё в порядке. Школьники у меня. Который год помогают. Хоть шишки в лесу собирать. Хоть шелушить их на семена. Кое-кто даже вон ямки копать по пахоте наловчился. В одном заковыка – нет трактора у меня. Нету и тракториста…
Чумаков смотрел, смотрел на сидевшего против него одетого  в серый пиджак и футболку под ним поджарого человека, перекатывая в уме нечто спрятанное от всех, чем неплохо бы было воспользоваться, пока обстоятельства позволяли. Лицо его с короткими усиками под носом и  чёлкой чёрных волос, опущенной косо по лбу, было сосредоточенным и серьёзным, и вдруг по нему  пробежала думающая улыбка, а следом за ней и азартный порыв страстного  человека, который всё, что ни делает, делает лишь  с расчётом.
– Будет тебе  и то, и другое! – выпалил с жаром. Отчего Илья Арсеньевич даже вздрогнул. – Завтра же и получишь! Слово даю! Сажай себе всем на радость!..
Галанов смутился. Не ожидал такой широты  от главы убыточного хозяйства. Смутился и испугался, задумавшись о деньгах, которые предстоит отдать за пахотную работу. Подождал, глотая застрявшую в горле слюну. А потом малым голосом не спросил, а прошелестел:
– Во скоко мне это выльется? Имею в виду рублей?
– Ноль целых и ноль десятых! – Чумаков сиял моложавой кожей лица, сиял и коротенькими усами и даже крылышком чёрных волос, спускавшимся с головы  куда-то к правому веку. – Или мы не великороссы? Не понимаем друг друга? Сегодня я тебя выручаю! Завтра – ты! По-братски! Как и должно быть на щедрой Руси! Или не так?
– Так…
Уходил из конторы Илья Арсеньевич окрылённым. И домой добирался, весь заряженный на задор. Ехал себе на попутке, бок обок с шофёром, таким же заряженным на невесть откуда взявшуюся приятность. Ехал и шёпотом:
– Эх, любо, братцы, любо. Любо, братцы, жить…
 Шофёр покосился на  лесника:
– Вроде тверёзый, а ну-ко-ты, льёшь, как скворец! Даже слушать тебя  занятно…
                                                          2
 Слово своё Вадим Николаевич не нарушил. На другой день, далеко ещё до обеда против дома Галановых  остановился голубенький Беларусь с поднятым плугом. Тракторист назвал себя Васей Блиновым. Был он маленький, круглоглазый с крепкими жилистыми руками. Сразу и дело себе затребовал:
– Пахать, говоришь? Это мы можем! Показывай: где, чего, сколько?..
Тракторист оказался парнем сообразительным, спорым, имевшим опыт того, как надо ходить на колеснике среди хлама и лома, не попадая лемехами на камни. Галанов  сидел с ним рядом, с опаской  оглядываясь назад в  тракторное   оконце, проверяя: нет ли где  пропусков и огрехов? Разумеется, были не взятые  плугом пропущенные участки из-за крепких корней, перекрутивших подзол на всю его глубину, и лемех не мог ничего с ними сделать. Но это было преодолимо.  В любые пахотные изъяны  предстояло врубаться остро заточенным топором, который всегда торчал у Галанова за спиной.
Лесную землю пахать, с одного  сворачивая машину от попадавших навстречу пней и подросших деревьев,   было не только трудно, но порою и невозможно. Тем не менее, быстренький Вася был готов ко всему. Не унывал, даже если колёса трактора  дико визжали среди кустолома, а то и подскакивали над ним. Хуже всего, когда впереди, как змея, выпрыгивал трос, норовя хлестнуть по радиатору или кабине. Тут уж дай колеснику остановку.
Галанов соскакивал вниз. Пытался вырвать трос  из чрева земли. Вася мог бы сидеть за своим рулевым колесом, но он, переполненный  соучастием, тоже спрыгивал вниз, чтоб  не в две, а в четыре руки выбрать из плоти  земли металлическую  прыгунью.
Да. Работа была далеко не гладкой. Не как у колхозного пахаря в чистом поле. Вот почему местные мужики, мальчики и старушки не любили ходить  на старые лесосеки по ягоды и грибы. Здесь не только ногу можно сломать, но и попасть, как в капкан, в неожиданную ловушку.
Беларусь то и дело сбавлял без того черепашью скорость, а то и стоял, как идол, не зная, в какую сторону двигаться дальше. Как память о произволе, там и сям рыжели ржавые траки машин, смятые коники, стойки и даже скелеты трелевочных тракторов. Один из таких скелетов оказался вверху, метрах в трех от земли, в нагромождениях мертвых елок, и там, построив себе гнездо, поселился прилётный ворон. Галанов видел его не раз, когда  ходил сюда с наберухой по малину. Он и сейчас там живёт, таская туда время от времени плачущих зайцев.
Здесь, в первый свой выезд при виде летящего ворона, тракторист и оставил свою машину. До утра.
Блинов был  очень уж впечатлительным трактористом, бравшим в голову всё, что видел перед собой. Он даже рот приоткрыл, когда услышал всплеск крыльев, с каким хищный ворон устраивался в кабине.
Илья Арсеньевич к подобным картинкам в лесу был  привычен. Посмотрев на Васю с сочувствием, он снисходительно усмехнулся:
– Завтра вкоряжимся в гарь. Покажу я тебе. Там стоит сукастая ель. А на самом верху её – медвежонок. Вернее, шубняк от него. Залез на дерево и не слез. Заклевали ещё той осенью совы. Словом, завтра увидишь сам…
Почти неделю Блинов урчал своим Беларусем, догоняя зигзагами лесника, который шёл впереди, расчищая, где топором, где простыми руками не͑пролазь лесосеки. И школьники были рядом. Те шли по пахоте с сеянцами сосны, зарывая их в свежие ямки. И воду таскали лейками, находя её в бочажи͑нах, под выворотнями коко͑р. Без полива сеянец  может и не прижиться. И ещё он не может жить без золы. Ту таскали ребята из дома, из бани, находили её и возле кострищ, где ещё летом  удили рыбу заезжие рыболовы.
Ребята вели себя, как бывалые лесоводы. А ведь были когда-то  у них и проколы. Особенно в первые дни. Это с лёгкой руки директорши школы  Марии Васильевны Журавлёвой стали они  проходить лесные уроки труда. Мария Васильевна была женщиной благодушной, в то же время и волевой. Уговаривала Борзенина быть у школьников педагогом. Показывая на мальчиков, Журавлева  вздыхала:
– Ведь мужиками однажды будут, любящими не только жену свою, не   только  детей, но  и  родину-мать.  А  родина  где?  В первую очередь, где родился. Как у многих  из нас – в лесу! Главное, чтоб в груди у них время  от времени пела песня, какую поёт по утрам в любую погоду наш лес. Обижаемый лес. И вот ребятушки наши его   спасают…
Педагог из Галанова – никакой. Но уж очень просила Мария Васильевна. Как сейчас помнил Илья Арсеньевич день своего вмешательства в души  девочек и парнишек. Вид у ребят, пришедших с ним в лес на посадочные работы, был неуверенный, даже жалкий, как если бы их заставят сейчас делать что-то простое и важное, а они этого не умеют.
Кто-то из бойких, с умным личиком шалопая, которому всё и всегда сходит с рук, подделываясь под лодыря, выкривился губами:
– Илья Арсенич, а что, коли я  пачкаться не желаю? Может мне отсюда сразу домой?
Повернулся  Галанов к ребятам. Взял шустрого мальчика за плечо и сурово спросил:
– Это ты сказал?
– Я! – ответил парнишка. Ответил гордо, с вызовом, как равному равный. – А что-о?
– А то, что чеши отсюда!  Лодырям нечего делать в лесу! Отваливай! Ну-у?
Грубо молвил лесник. Это он специально. Чтоб мальчик сразу определился: с кем ему быть? То ли с тем, кто всегда был маленьким, маленьким и остался, маленьким и в будущее войдёт. Или с кем-то другим, хотя бы таким, как лесник, от кого навевает самостоятельностью и силой.
Мальчик смутился и растерялся. Не знает, куда и деваться. А Галанов о нём уже позабыл. Он шёл по пахоте, брал в руки сеянец, расправлял корешки  и, любя, укладывал малыша в прохладную почву. Приговаривая при этом:
– Расти, маломо͑жник! Будь таким же, как я. А потом и повыше меня раз хотя бы в 15, а то и в 20!
Лесник был суров, в тоже время великодушен. Видел, что мальчиков, как и девочек, охватывает порыв: всё делать именно так, как делает он. И это устраивало его.
                                                        3
На пять дней задержался Блинов в посёлке. Днём на вырубке. За рулем, в своем трясущемся  Беларусе. И лесник рядом с ним. То в кабине лесник,  то  в ольхово-осиновом  перело͑ге.  Две версты на восток. Столько же и назад.    За день таких ходов  накопится под десяток.
Иногда он наведывает ребят. Успокаивает девчонок. Те опешили от того, что трактор   прошёлся рубчатым колесом по сплоховавшему зайцу. Тот лежал  в малиннике на спине, перебирая мягкими лапками. Пытается встать. Да никак. Бедный зайчик. Красивенький, молодой, а терпит, воспринимая нелепую смерть, как злую необходимость. От жалости у девчушек даже  слёзы качаются на ресницах.
– Ничего не поделаешь, – утешает Галамов. – Так уж наша природа распорядилась. Кому прыг-скок по  колдобинам, а кому путь-дорога в заячий рай…
Мальчики  спрашивают его:
– А можно мы его похороним?
– Валяйте. Никому от этого хуже не будет. Разве волку.
– Волку?
– Ну да. Он бы ночью этого зайчика – хам! И  сытый.
Домой по вечеру Галамов  ступает пешком.  Вместо него в кабине трактора ребятня. Семеро. Непонятно, как в ней только и разместились. Что-то выведывают у Васи. На его ответы смеются, а то и подсмеиваются над ним.
– Ты, Вася кто? Мужик или парень?
– Парень! – лыбится тракторист.
– А невеста есть у тебя?
– Есть.
– А какая она?
– Красивенькая, как я.
– А как зовут её?
Вася вспомнить не может, как зовут у него невесту. Что ребятам и надо. Снова смеются. Со смехом в селенье и заезжают.
Останавливаются возле благоустроенного барака. Здесь живёт со своей семьёй знаменитый когда-то на всю Вологодчину вальщик леса Иван Никонорович Рамов, друг лесника. Теперь у Рамова  нет работы. И к пенсии он ещё не поспел. Вернее поспел, да, как и Галамов, станет ее получать не сейчас, а лет через пять.   Дабы иметь на житьё какие-то гроши, вместе с женой он привел в порядок не старый ещё барак, где восемь  квартир, которые стали собственностью супругов. Летами во всех квартирах живут туристы. Их в посёлке устраивает и рыбная речка, и оба бора, и то, что здесь можно почувствовать настоящую русскую тишину.
За счёт  туристов Рамовы и живут. И речки ещё, где плещутся окуни и лещи. А также нового леса, в котором после посадки берёз боровики и грузди стали выстраиваться плотами. Был, как подспорье у них и деляночный мёд, за которым Рамов ходил на дальнюю вырубку, где всё лето по очереди цветут одуванчики, мята, малина  с брусникой и колыхающий, как пожар, неистребимый кипрей.  Отсюда пчёлы и добывают прозрачную сладость, пряча её  в высохшие деревья,   куда,  кроме Рамова, они никого не  пускают.
Тракторист для  Рамовых – свет и радость.  Мало того, что он доставил на тракторе из-за речки воз дров, так ещё скатался с хозяином за два бора к клюквенному болоту, откуда притрелевал на тросу сражённый молнией ствол осины, из которого  Рамов выдолбит челн. Будет на чём путешествовать по речушке, доставляя к дому осиновую листву для двух коз. Да и так на лодочке прогуляться вдоль забитых кустами и травами берегов. Всё равно, что  сходить с гармоникой на вечёрку, разглядев свою молодость, как картину, в которой ты сохранился красивым, смелым и молодым.
Интересы у каждого в этом мире неповторимы. Для того же Рамова челн был похож на редкостную  мечту.
Ну, а что было здесь, в Моховом притягательным для Блинова? Вася и сам не знал. Для него было важно всё сделать так, как велели ему. За это ему платили зарплату. Чумаков  своих подчинённых не обижал. Помня это, Блинов, когда проезжали с осиной вдоль бора, подсчитывал сосны. Сколько их тут? Годятся ли, как товар, который можно сбыть за хорошие деньги? Ради этого он  сюда, собственно,   и приехал. Так хотел Чумаков, задумавший что-то  дерзкое  и лихое, отчего кому-то  в посёлке будет нехорошо. Ему же, Чуме (как его Вася  мысленно называл) будет до сладости упоённо. Благо бор, если стволы его распилить и продать строителям даже за низкую цену, принесёт Чумакову приличный навар.
С заданием шефа справился Вася, как ему кажется, хорошо. Он был доволен самим собою.
Были довольны Васей и Рамовы, у кого он все эти дни ночевал. За вывозку дров и ствола  осины они одарили  Блинова таркой лесного мёда.
И Галановы одарили, но не таркой, а полным ведром. Ибо Вася с  плугом своим прошёл верст 40 по лесосеке. За такую работу тысяч 20 бы надо ему. А тут ничего. Ни копейки не взял Блинов с лесника. Потому с ним Галанов ведром с краями и рассчитался. А мог бы  вообще ничего не платить. Однако совесть была дороже любого меда. Не позволила отпустить работника без расчёта. За мёдом, который копили хозяева на случай приезда  сына, можно снова сходить в лесосеку. А за совестью – никуда. Коли нет её, то и быть тебе до конца своих дней крохобором. Крохобором  Илья Арсеньевич быть боялся.
                                                         4
В окрестностях Мохового два бора. И  оба посажены были руками. Старший бор в трёх километрах к северу от посёлка. В нём  четыреста с чем-то сосен. Вид у бора такой, будто это картина Шишкина, только не красками писаная – живая. Бронзовые стволы, просторные ветви, где поселились сойки и ронжи, там и сям  проблеск жёлтой смолы, и запах, особенный запах, от которого кружится голова, и ты отделяешься от земли, уплывая в зовущие дали, где живёт всё бывшее и святое. И сегодняшнее живёт, возведённое век назад дедушкой лесника, от кого получил он  в наследство проворную  кровь, имя отчество и характер. Бору скоро сто лет. Он готов уже к рубке. Однако думать об этом не только кощунственно, но и дико, как если бы взять и напасть из-за елки в лесу на красивую девушку, собирающую чернику.
Второй дивный бор оставил после себя Арсений Ильич, отец лесника, перед тем как уйти на войну. Сосны вдоль  глубоких ложбин. Сосны вдоль речки Буданги. Деревья вовсе   не великаны, но вид у них  строгий и властный, как у дозорщиков на границе, которые стерегут Моховое, а вместе с ним  и всё то, что, высветив душу, тянется к завтрашнему, как к песне.
Третий бор расположен на вырубках. Те, здесь кипели в  годы  правления Брежнева и Хрущева,  оставляя после себя разрушение и позор, когда лес вырубался подряд, вся земля исхлёстана траками и тросами и повсюду на ней тлела смерть.
В этих местах Галанов и колдовал, рассаживая с ребятами  сеянцы, выращенные из шишек. Будет, будет и здесь русский бор! Да он уже, собственно, есть.  Старшим соснам вот уже   30 годков. Младшим – несколько дней. А, кроме того, на малых холмах стоят вологодские абрикосы. Илья Арсеньевич всех соседей саженцами снабдил. Оставил несколько штук и в собственном огороде. А те, что соседи не разобрали, унёс с ребятами в лес. Там  среди посадок сосны они и растут.   Самым старшим из них 8 лет. Три абрикоса дали в мае цветы. А  по осени и плоды.
Первым с этим известием  прибежал к Галанову   Рамов. Принес хозяину целую кепку деликатесов.
Илья Арсеньевич весел и бодр.  Показывает кивком смеющейся головы на дальний конец своего огорода, где  небольшое,  с рост человека  деревце так и светится солнечными плодами.
 – Еще и в бору такое же, среди сосен!  – молвил Галанов. –  Завтра же ребятне прикажу обобрать, пока птички не поклевали! А косточки от него – в грядку. Хоть в домашнюю, хоть в лесную. Будем жить, Никонорович, не как нам велят, а как  себе сами  постановили….
Два пожилых, робко  тронутых старостью мужика. Ступают по улице вдоль заборов.   Редко такое случается, чтобы так, ни с того, ни с сего, взять да вот и пройтись хозяевами посёлка. Всего скорей, это от доброго  настроения. Душа к душе тянется, видимо, потому, что оба видят завтрашнее  посёлка. Было завтрашнего – чуть-чуть. Зато вчерашнего – очень много.  Грустным взглядом окидывают они щитовые дома, огородные туалеты,  окна в крестах  горбылей  и жердей.    Некому жить сегодня в посёлке. Жило когда-то в нём более  тысячи человек. Сейчас не больше семи десятков. Развалившиеся колодцы. Упавший передом на забор  переломленный  магазин, по крыше которого разбежались весёленькие берёзки. Пустые дворы. На весь посёлок всего две козы. Их держали Рамовы в том финском доме, где обитало когда-то четыре семьи. Здесь же и стая кур с петухом. Петух отличился в схватке с разбойным      орланом, который хотел  разживиться трофейным мяском  отставшей от стаи куры-несушки.  Но встретил сопротивление и еле унёс свои крылья от петуха. Петя  при этом нешуточно пострадал, вывернув в драке красивую шею. Однако, как в лучшие годы свои, остался  при голосе и первую песню свою, как всегда, начинает в 4 утра, поднимая с постелей всех бывших вальщиков леса, всех чокеровщиков, всех  сучкорубов, кто сегодня на пенсии и просыпается  вместе с певцом.
Молодых мужиков нет в посёлке. Уехали, кто куда. Вместе с работой искать  свою долю.  И женихов с невестами нет. Остались в посёлке лишь школьники. 12 учеников, с восьми до тринадцати лет.
Оживает посёлок лишь летом в пору наезда отпускников. У Галановых сын. 40 лет ему. Не женат. Живёт на юге, около моря. Писем не пишет. Мать нет-нет и всплакнет по нему. Леснику ее слезы, как кнут по спине. Жалко супруги. Жалко, кажется, и себя. Иногда в адрес сына обронит горькое слово:
– Мог бы оди͑нова и приехать. Не хочет. На родину – и не хочет. Значит, не в нас. Не в нашу породу. Чужой… Сколько таких, потерявших родину, сейчас шатается по России…
                                                       5
После отъезда  Блинова из Мохового Илья  Арсеньевич  приуныл. Приуныла и Дарья, его жена. Словно все эти дни жил в посёлке не посторонний механизатор, а кто-то родной. И сон в эту ночь был у хозяина неспокойный.
Был понедельник. Ещё и утро не наступило. Всю поселковую улицу покрывали тени предзоревых туч, как вдруг заметалось золото света.  Заметался и крик моторов, с каким проехала  по посёлку колонна тёмных автомашин.
Илья Арсеньевич тут же и встал, сбрасывая одеяло. И сразу – к окну, у которого, опередив его, сидела  взволнованная супруга. Там, за окном – застывшие вдоль дороги заборы, барак с распахнутой дверью, отдушина  финского дома, откуда  белела куриная голова. Там же, как марля, рассеянный воздух, недвижимые рябины, гроздья ягод которых слепо поблескивали средь листьев.
– Чего-то я не пойму? – сказал. – То ли не было ничего. То ли было?
Жена растерянно улыбнулась:
– Было.
– А что было-то?
– Чужие машины. Пять штук. Я их не видела. Только слышала. Голоса-то у всех, как   трубы на пароходе. И куда они в э͑кую рань?
Не поверил Галанов  супруге. Та любила преувеличить. Потому возвратился к кровати и снова заснул. А когда окончательно пробудился, разобрал в поселковой  тиши сквозь открытую створку  окна петушиное: “Ку-ка-ре-е…” Значит, всё, что он видел и слышал сквозь сон, было всего лишь  воображение, какого в натуре могло и не быть.
Однако днём, когда ходил в поисках рыжиков по ольховому густолесью, сквозь заслоны листвы разобрал посторонние звуки, точно кто-то жадный и злой грыз зубами жёсткую древесину.
“Да ведь это они! – пало в голову. – Чёрные лесорубы. Валят дедушкин бор!..”
Он сомкнул кулаки, ощутив, как в них  пролилась не только обида с яростью, но и  скрытная осторожность. Первый нервный   порыв – идти туда, где гуляет разбой, был смят   оглушающим пониманием – он,  бывалый лесник, пуст, как  ивовый куст. Тогда, как они, надо думать, при тех современных стволах, что стреляют и попадают. А того, кого свалят они – не к врачу на лечение, а в зелёный болотный мох.
 Возвратился  Илья Арсеньевич в дом.  Позавтракал  и   на пару с женой стал  сидеть у окна. С нетерпением ждал. Но машины в тот день из лесу не показались.
Рев, с каким они шли, задевая мостами  разрушаемую       дорогу, раздался   во вторник  перед обедом.  Галанов сорвал со стены двустволку. Вышел во двор. Отворив калитку, глядел, как мимо него шли угрюмые  лесовозы. На прицепах, меж металлических стоек рыжели бревна.
Галанов держал ружьё на плече. Было оно бессмысленным, в то же время  и крайне опасным. В кабинах машин сидело по три человека. У кого-то из них оружие, если и было, то, надо думать, не на виду. Похитители леса за  добычей своей в чужие места с пустыми руками не ездят.
Лесовозы ушли, увозя за собой клочья чада и скрип, с каким перекатывался кругляк. Стыдно было Галанову, что он  ничего не сделал, чтоб как-то машины остановить.
И тут  раздался  ещё один гул. От автокрана, который отстал от колонны машин и шел, норовя не попасть в провальные  колеи, какие оставили после себя тяжёлые лесовозы.
В кабине двое:  малолиций, в шлёме, как у танкиста, водила  и рядом с ним  кто-то в спортивной куртке с усами и чёлкой волос  из-под кожаного  берета. Галанова бросило в пот. “Ни дать, ни взять, сам Адольф Гитлер!” – сказал самому себе, узнавая  директора Чумакова, кто когда-то руководил межрайонным  лесхозом.   А теперь  наездами руководит. Наездами на святое,  и никто в этом деле ему   не указ.
Лесник вскинул  ружье. Шофер хотел было остановиться. Но вдруг    передумал. Так велел, наверное, Чумаков. Галанов   еле сдержался, чтоб не нажать на взведённый  курок. Отступил, сделав пару шагов     к дворовой калитке. И опять удивился, узнав в последний момент в водителе Васю Блинова, того  расторопного тракториста, кто пахал у него лесосечную целину. Ну и ну?! Был созидателем, стал бандитом! Вот тебе и на все руки мастер!
Растерялся Галанов, не зная, что и делать ему. И тут учуял в себе  подсказчика. Тот  сидел в нём, как вещий   союзник, который взял и  направил его по разбитой дороге к водоразделу, за которым стоял    дедов бор.
Был бор. И не стало его. Повсюду пни, бревна вразброс, лом ветвей, отдельные, друг на друге зависшие сосны, канистра из-под солярки, холодный пожог, где всю ночь тлел костёр, оберегая погромщиков от прохлады.
Рядом с вырубкой – нетронутые берёзы. Было им лет по тридцать. Спроса на это дерево нет. Потому они и стоят, уверенно выражая всем своим видом здоровье и силу, которые некуда применить.
Появился Галанов в посёлке, наверное, через час. До того, как взойти на крыльцо, достал из кармана мобильник. Набрал 03. Тут же услышал приветливое:
– Дежурный полиции. Что там у вас?
– Это из Мохового. Звонит лесник. У нас тут разбойные лесорубы.
– Так. Дальше?
– Ограбили бор. Вырубили все сосны. Едут с ними в сторону города. Перехватите…
Наутро в среду, сам не зная зачем, Галанов опять направился к бору. Никак не верилось, что столетнего леса  больше не существует. На душе тишина. Тишина и на свежей вырубке, как на погосте, куда привозят, но не увозят. Однако здесь было наоборот. Увезли жизнь деревьев… А что им взамен?..
 Приволокся Галанов в поселок, подавленный и усталый. Повесив ружье, свалился сырым кряжиком на кровать. Провалялся два дня. Лишь на третий, в пятницу  резко встал. Побрился, помылся и, увидев в окне попутный Уазик, помахал шоферу рукой, чтоб его подождал.
Скорее в город! Скорее! Однако скорей не давала дорога. Обе ее колеи, оставшиеся от  машин с украденным лесом, были настолько глубокие, что пугали. В одну из них, наполненную водой от ночного дождя,  Уазик  и провалился.
Шофёр, матюгаясь, выбрался из машины, разжёг на обочине костерок и стал поджидать: кто бы взял  на буксир?
 Галанов направился в город. Пешком. 12 верст. Не так уж и далеко.
Первой, куда он подался, притопав в райцентр, была полицейская служба, располагавшаяся в каменном доме среди палисадниковых берёз.
Молодой, при трех  ремнях лейтенант, был очень предупредителен.
– Вы к кому, молодой человек?
– Спасибо, что “молодым” окрестили, – ответил Галанов. – Я к главному вашему.
– По какому вопросу?
– Я вам звонил. Три дня назад. Просил, чтобы вы колонну машин с круглым лесом перехватили.
– Что за колонна?
– Этого я не знаю. Знаю, что там начальником  Чумаков. Его люди бор вырубили у нас. И уже начали вывозить…
–  Так  это Вас нам надо благодарить! – рассмеялся дежурный. – Такой шум-гам стоял тут у нас! Взяли с поличным этого Чумакова. Собирался было в Череповец. Там ждал его покупатель. Не вышло.  В камере он теперь. Хотите встретиться с ним?
 Галанов поморщился, словно ему предлагали вытереть руки о грязное полотенце, и он брезгливо:
– Нет, не хочу. Лучше скажите, кругляк-то куда с лесовозов  ушёл?
– Пока никуда. Машины не разгружали. Все четыре стоят во дворе лесхоза. И кран там стоит.
– Тогда я туда. К Гусакову! – Галанов назвал  старого инженера, кто заменял временно Чумакова.
– Валяйте, валяйте. Только там теперь  директором-то другой. С позавчерашнего дня. Какой-то молоденький. Из рабочих…
Ветром сдуло  Галанова из полицейского учреждения. В молоденьком,  из рабочих, кто занимал директорский кабинет, Галанов   признал пахаря Васю. Тот  был   в импортном пиджаке, с пробором волос на маленькой голове  и важной строгостью на лице, какая  Васе  не подходила.
– Ага! – Вася, как и Галанов, был  весь в улыбке. В двух словах объяснил, почему он теперь директор:
– Я ведь когда-то заканчивал институт. Должен был работать по специальности. Да не было мест. Вот и пришлось на разных работах. Ты, Илья Арсеньевич, во время к нам! Я только что  от Михалыча. – Вася назвал главу района. – Именно он меня  в командиры на это место и посадил. Разговаривали с ним  о нашем лесном хозяйстве. Об украденном лесе. Вспомнили и тебя. Пришли к одному. То, что у вас Чумаков  порубил – продать опять же в Череповец. Это два миллиона рублей. И всю эту сумму пускаем куда? К вам,  в  Моховое.    На лесопосадки!  Пусть там у вас под твоим началом занимаются этой посадкой не только школьники, но и взрослые, те, кто когда-то лес вырубал. Теперь пусть восстанавливают его.       Правда, надо сначала  долги возвратить. Накопилось их. Жуть.
Галанов  услышал  в Васином голосе колебание, словно тот что-то недоговаривал и хотел это скрыть.
 Свой разговор они продолжили в автокране.   Вася вызвался увезти лесника  в Моховое на нем. За рулем он сам и сидел. Галанов слушал его и слушал. И вдруг угрюмо заволновался, посмотрев на Блинова, как на  смутного   человека, кого хотел бы понять до конца. Потому и спросил, как сквозь что-то мешающее ему:
– Скажи мне, Вася, ты знал,  что наш бор  Чумаков к  расправе приговорил?
– Вроде, знал.
– И никому  об этом?
– Как-то уж так получилось.
– Почему?
Вася смутился:
–  Наверное, побоялся.
Галанов  пожал плечами:
–  Как же тебя, такого несмелого,  Михалыч на   эту   должность определил?
Обиделся Вася.  Ответил    сквозь  зубы:
– Не у меня спрашивай. Я – что? Птица маленького полёта…
– Маленького полёта, – буркнул Галанов, – как курица, значит…
  Дальше ехали молча. Оставалась  почти  половина пути, и тут Вася затормозил. Заняв  почти всю дорогу,  сидел в колее тот самый Уазик, в котором Галанов ехал в райцентр.
Шофер   обреченно горбился  у затухающего костра.
Вася открыл свою дверцу:
– Вытащить, что ли, тебя?
– Вытащи, друг!  Я за это тебе…
– Отставить! – скомандовал Вася и, выбравшись из кабины, помог шофёру  накинуть на крановый крюк приготовленный трос.
Галанов, абы помочь мужикам, тоже выпрыгнул на дорогу. Но помощь его была не нужна.    Он встал в сторонке от колеи, из которой надо было  вырвать  автомобиль.  Две минуты понадобилось на это. И кран задним ходом повёл Уазик к райцентру. Вася взмахом руки позвал Илью Арсеньевича назад, мол, садись, довезу   бедолагу   до ладного места, где не такие  провальные колеи, и снова к тебе, в твоё Моховое.
Галанов мотнул  головой.
– Нет! Нет! – добавил не только  голосом,  но и жестом руки, предлагая Васе не возвращаться. – Я пешедралом.  Пустяшное дело. Не привыкать…
Шел Галанов в заплёсканной грязью  высокой траве, рядом с дорогой.  Шел   в   раздумье. Как это славно, по-старорусски, когда человек попадает в нелепое    положение, и ты не мимо его проходишь, а выручаешь. “Добрый Васька всё-таки человек, – сказал он  себе, – трусоватый, но добрый. Зря я его обидел… Хотя, как сказать. Может быть,  и не  зря. Нельзя служить по очереди: сегодня – вору, завтра – тому,  кто этого вора поймает. Надо кому-нибудь одному… Жить без этой, без непоня̓тки.   Вот и у нас  с супругой непонимание. Как и что теперь нам? Какому богу служить,  абы в бедность не провалиться? Хотя, мы чего? Не такие и бедные.   Что   имеем? Пару тыщёнок. Остались от лучших времен.  Их мы – на хлеб привозной, каким раз в неделю снабжает райцентр. Остальное   возьмем натурой.  В огороде –  овощи и картошка. На речке – свежая рыбка. В лесу – ягоды и  грибы.   Да и мед  местами на вырубках сохранился. Прячется в пнях.   Пчелы для нас, что  летающие  коровы. Можно эдак-то.  Жить своей головой.   Не как велят, а как подскажут нужда и совесть…”
 Смеркалось. Вечер усаживался на землю. Где-то в кустах попискивал рябчик. И вдруг блеснуло. Галанов  даже отпрянул, придерживая шаги. Из-под маточной ели, единственной, что осталась на вырубке от былого, полетела куда-то к небу  ныряющая  луна. Свет её был неверный, однако далёкий, смело прыснувший над дорогой, а потом – по крышам, дворам и пажитям   Мохового, где  сегодня, как и вчера, продолжалась жизнь тех, кому некуда уезжать. “Да и зачем уезжать?” –  удивился Галанов,  примеряя вопрос  к  себе. И  посуровел,  почувствовав правым плечом, а потом и левым мягкую лапку, какой  прикоснулся к нему  лунный лучик, словно благословляя  его ещё на одну созидательную     работу, ту, что пойдёт в разгромленном  дедушкином бору. Работу, которую Вася с Михалычем оценили в два миллиона рублей. “Куда эти деньги? Нам, что ли?  Жителям Мохового? – Галанов заволновался. – Именно так! Тем, кому предстоит  вновь устраивать бор.  А, ежели миллионы-то эти  тю-тю? – притормозил Галанов приятную мысль, заменив ее неприятной.  –  Вася  сказал, что надо сначала долги возвратить.  Кому и за что возвращать, про это он умолчал.  Не скрыт ли тут ход, каким уводят от чистой правды?»
 Илья Арсеньевич не заметил, как сбилась его походка, и он шатнулся, как пьяный, с досадой вымолвив про себя: “Нами можно, как  пешками, поиграть. Оттого мы, как  были без денег. И снова без них…” – Илья Арсеньевич мелко  вздрогнул, стало ему очень-очень  нехорошо, как перед дракой,  в какую его вот-вот затолкают. Однако он взял себя в руки, выправил шаг, чтоб нога ступала увереннее и тверже, и, усмехнувшись, сказал, как постановил:
– Я – кто? Не только дедушкина родня, но и хозяин сегодняшня   положения! Потому и вбиваю в  голову: был у дедушки бор! И опять ему быть!..
То ли вечер вокруг, то ли ночь – не поймёшь. Заколыхали ольховые  ветви. Зашуршала  трава. Возле лужи на повороте дороги поднялся столбиком серый заяц. Кажется, всё в этом мире  было обыденным и привычным,  согласившимся  с тем, что Галанов   сказал, отправляя сказанное туда, где  к нему прислушивались  все  ёлочки-недоростки, все ежики  и зайчишки и еще махонький-махонький, но всегда   воинственный муравей.   Сейчас тот полз по ноге Галанова. Лесник увидел его на колене, почтительно наклонился и, взяв двумя пальцами, перенес путешественника в траву.
 – Обижать нас? – негромко добавил. – Только попробуйте. Не дадимся…
Юрий Максин

Юрий Максин:

В УГОДУ ВРЕМЕНИ

«Времена не выбирают, в них живут и умирают», как сказал современный поэт. И всё же хотелось бы пожить не в «эпоху перемен» и не в эпоху тотальной лжи и манипуляции сознанием. И в стране, где слова и устоявшиеся понятия не подвергаются переоценке, шельмованию, а наоборот, приобретают со временем новые грани, наполняются новыми фактами своей «биографии», и никто их не ставит с ног на голову.

В угоду лживому времени иной раз извлекают и пускают в оборот мысли и афоризмы великих людей, приспосабливая их к сложившейся политической ситуации. И растиражированные из бессовестных уст, бессовестными средствами массовой информации они смущают умы людей неискушённых в противостоянии опытным манипуляторам.

Политику не зря называют делом грязным. В годы перестройки фразу «Патриотизм – последнее прибежище негодяя» активно вбивали в наши головы. И сейчас нет-нет да и услышишь её из уст прозомбированной молодёжи, для которой чужие ценности выше собственных.

Да, есть негодяи, использующие святое понятие любви к Отечеству, к Отчизне в своих целях. Но это вовсе не означает, что патриоты – негодяи, а патриотизм утратил своё истинное значение. Любовь к Отечеству жива и будет жить, покуда бьются человеческие сердца, «пока сердца для чести живы», как сказал другой поэт, великий поэт. А ещё он сказал в письме к другу: «… клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить Отечество, или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог её дал».

А теперь об истории вышеупомянутого афоризма (взято из Интернета. –Ю. М.).

Фразу «Патриотизм – последнее прибежище негодяя», ставшую  афоризмом, произнес доктор Самуэль Джонсон (1709 – 1784), автор знаменитого «Словаря английского языка», в Литературном клубе 7 апреля 1775 года.

Ровно за год до того, к парламентским выборам мая 1774 года, он опубликовал эссе под названием: «Патриот. Обращение к избирателям Великобритании». Эссе представляло собой памфлет (небольшое обличительное полемическое сочинение на общественно-политическую тему. – Ю. М.) в защиту стоявшей тогда у власти политической партии тори (предшественницы современной партии консерваторов) от агитации политической партии вигов (предшественницы либеральной партии).

Поскольку «патриотизм» стал основным лозунгом вигской оппозиции, эссе доктора Джонсона посвящено разоблачению «ложного патриотизма», как проявления политической демагогии, в противопоставлении его патриотизму истинному.

Эссе начинается с утверждения, что место в парламенте могут занимать только истинные патриоты: «Патриот тот, чье публичное поведение определяется одним мотивом – любовью к своей стране…».

Далее Джонсон предостерегает против «ложных внешних признаков» патриотизма, сравнивая «ложных патриотов» с фальшивыми монетами, которые блестят, как настоящие, но отличаются по весу. Он возражает против мнения, что патриотизм обязательно заключается в «резкой и упорной оппозиции» действующей власти. Он обращает внимание, что нередко политики уходят в оппозицию под влиянием ущемленного самолюбия и честолюбия, либо элементарной «надежды пробиться к богатству» (первых он ставит выше, считая, что они, по крайней мере, частично искренни). Он осуждает апелляцию политиков к «толпе», кроме чрезвычайных случаев, считая, что «толпа» неспособна адекватно судить о действиях правительства. В заключение, он призывает нацию «выздороветь от своего заблуждения и объединиться в общем отвращении к тем, кто, обманывая доверчивых мнимым вредом, подчиняя слабых смелой ложью, апеллируя к суждениям невежества и льстя тщеславию посредственности, клевеща на честность и оскорбляя достоинство (…),  присваивают себе имя патриотов».

Таким образом, негодяи по Джонсону – это политические демагоги, играющие на святых для человека понятиях, к которым относится и любовь к Отечеству.

В наше время смысл фразы «Патриотизм – последнее прибежище негодяя» трактуется ещё и следующим образом: не всё пропало даже  у самого пропащего человека, отвергнутого друзьями и обществом, если в его душе сохраняется чувство Родины, в ней его последняя надежда и спасение. Навряд ли. Скорей всего, это дань терпимости в обществе. В народе говорят – горбатого могила исправит. Или чудо произойдёт.

Вспомнилась история другой фразы, которую время также отшлифовало себе в угоду: «Из всех искусств для нас важнейшим является кино». Её называют ленинско-луначарской, так как возникла она в разговоре главы государства с первым наркомом просвещения. Первоначально она прозвучала так: «Пока народ безграмотен, из всех искусств важнейшими для нас являются кино и цирк». Да, оба вида искусств – зрелищные, но со временем кино завоёвывало всё больше и больше зрителей. Его, в отличие от цирка, «крутили» в клубах и домах культуры в самых отдалённых уголках нашей Родины.

Сейчас в каждый дом вошёл телевизор, а для него из всех искусств важнейшим является…реклама. Пришло время торгашей. Как пел известный бард: «…у каждой эпохи свои подрастают леса».

Нынешнее российское общество напоминает детскую игрушку – пирамидку, у которой вынут пронизывающий слои-колёсики стержень. Ветер времени подует сильнее, и покатятся они в разные стороны, верхние – раньше и дальше всех. На месте останутся два-три нижних слоя, самые близкие к родной земле, самые многочисленные в смысле населения, «тяжёлые на подъём».

Из любви к Отчизне формируется единство в обществе. Любовь к Отечеству и есть тот стержень, на который образно говоря и нанизаны слои-колёсики пирамидки, который их объединяет, делает народ народом. Снизу – вверх…

Николай Иванов

Николай Иванов:

ПРОЩАЙТЕ, КАПИТАН

Наш капитан сошел на берег.

И все вдруг поразились: как он мог в течение долгих-долгих лет быть порой един во многих лицах на фрегате «Союз писателей России».

Словно боцман, он добывал провиант для команды. Штурманом прокладывал на каждодневно меняющихся, тасующихся политическими шулерами картах маршрут движения. Метеорологом предсказывал погоду, менявшуюся по воле политиков по сто раз на день. Лоцманом вел корабль среди рифов, айсбергов и скал. Старпомом выбирал бухты, в которых укрывал от разрушительных для судна и губительных для экипажа бурь. Шкипером наполнял ветром паруса, и никто никогда не сможет упрекнуть команду «Союз писателей России» в том, что они висели на мачтах просто лоскутным материалом. Он не выпускал из своих рук штурвал, и он же где по громкой связи, где от человека к человеку передавал необходимые для жизнедеятельности и устойчивости корабля команды.

Наш капитан при этом был и духовником своей многочисленной, достаточно разношерстной и самолюбивой команды, дав ей высоты общения с патриархами Алексием II и Кириллом. Он творил молитву адмиралу Федору Ушакову, и во многом благодаря его стараниям великий флотовождь был причислен к лику святых. Дипломатом вел переговоры в чужих палестинах и родных землях. В своих порой даже труднее. И непрерывно заполнял и заполнял судовой журнал, фиксируя время, прозорливостью и мудростью спасая команду от многих возможных бед.

Это оттачивало его лик, но истончало здоровье.

Соединяя в себе многие ипостаси, он тем не менее работал только в команде.

А еще любил юных гренадеров и ушаковцев, движение которых создавалось и ширилось под его дланью. И ребята пошли в жизнь по пути, выверенному его сединами и его сердцем…

О сходе капитана на берег я узнал у Полярного круга, в селе Ижма. Оно стало своеобразным символом России в сентябре 2010 года, когда потерявший управление Ту-154 с пассажирами на борту должен был, обязан был рухнуть в безбрежной тайге.

Но жил на земле командир вертолетной площадки Сергей Сотников, который 12 лет по собственной инициативе расчищал снег, вырывал бурьян и кустарник, держал без приказов и зарплаты в надлежащем состоянии местный заброшенный аэродром. За неделю до аварийной посадки заставил местного бизнесмена убрать с аэродрома сваленные на бетонку бревна.

И экипаж воспользовался этой микроскопической долей спасения машины и людей, посадив гибнущую «Тушку» на крохотный пятачок, отвоеванный у тайги и продажного времени русским мужиком, просто имевшим совесть.

Союз писателей России под руководством своего капитана тоже стал для России своеобразным аэродромом, когда оголтелые либералы, русофобы всех мастей, дорвавшиеся до власти, презирающие Россию западники свалили наше Отечество в штопор. И для нее так же, как у падавшего Ту-154 под Ижмой, оказался вдруг готовый для аварийной посадки духовный аэродром, который в такие же беспросветные годы, без приказов и зарплат, но очищали от скверны русские писатели. И как в Ижме смог вновь взлететь исправленный умельцами самолет, так и Россия, передохнув у живительного костра своих истинных патриотов, начала новый набор высоты. И всего лишь благодаря самоотверженности тех, кто не предал страну, не засомневался в ней, не опустил руки от бессилия в защите традиционных нравственных ценностей, русского литературного слова, духовного здоровья нации.

И в утренний воскресный час 8 июля на краю ижимского аэродрома, где в это время даже ночью не заходит за горизонт солнце, я, как все писатели России, тихо попрощался с сошедшим на берег капитаном. Нам плыть в безбрежном житейском океане дальше, но утешает одно: на берегу, на котором остался наш капитан, в это время нет ночи, а значит, у него всегда будет светло.

Прощайте, капитан!

(http://rospisatel.ru/ivanov-ganichev.htm)

Сергей Багров

Сергей Багров:

РУБЦОВСКИЙ КОСТЁР

С 19 по 22 июля в городе Тотьма и в Тотемском районе состоится празднование Рубцовского костра. Праздник  стихийный, исключительно народный, организованный зовом сердец  простых тотьмичей. Приедут на него почитатели поэта из города на Неве,  из Вологды и Вологодской области. В  первую очередь из тех мест, где Рубцов когда-то бывал и писал там стихи.
Где будет праздник? Прежде всего, это берег  реки города Тотьмы, Кореповский ров, аллея цветов около Средней школы №1, улицы, выходящие к Сухоне, редакция местной газеты. В редакции поэт встречался с тотемскими газетчиками, играл  в биллиард, шутил и очаровывал журналистов с печатниками только что написанными стихами.
Затем участников праздника ждет  поездка в село Красное. Оттуда 25 километров по старой дороге, какой Рубцов десятки раз торопился в свою Николу. Обязательное посещение Манылова,   самолучшего когда-то на Вологодчине  колхоза, которым руководил легендарный председатель Владимир Анатольевич Жданов. Встречи с теми, кто сегодня живет в Пьянкове, Пузовке и Крутице. Там и сама Никола, где Рубцов в незабываемом 1964 году написал 39 стихотворений.  И, конечно, костер на берегу речки Толшмы. Сколько было этих костров при жизни поэта! Да и после жизни! И вот еще один, на чистейшем белом песке. Огонь, вода и протянувшие свои ветви нестареющие ракиты.
Уверен, что многие из  почитателей великого лирика хотели бы побывать на этом благородном   песке ,  возле трепетного огня, который всех посетивших его озарит посланными  из вечности всполохами мерцаний, а вместе с ними и гласом оживших звуков, какие нам посылает с небес поэт.   Поэтому всем, кому быть у костра, и  всем, кто вдали от него,   я передаю то особое настроение августа   1964 года, когда мы, тогдашние, Николай Рубцов, Иван Серков и Сергей Багров, сидели в гостях у красавицы Толшмы, смотрели сквозь искры огня на иву, склонившуюся над речкой, откуда летела высокая песня, а в ней, словно свет самого Николая Михайловича, пробудившийся  соловей. Поет и поет, славя застенчивую Николу, а вместе с ней  нашу родину, милосердие  и любовь.

Надежда Кондакова

Надежда Кондакова:

Борис Примеров. От свадьбы до похорон Из книги воспоминаний

Занятия в Литинституте в 1968 году начались, как обычно, 1 сентября. Первокурсники к этому дню, естественно, прибыли все, как один. Зато старшие съезжались на учёбу медленно, спрохвала, как любил говаривать мой отец. Правда, осеннее общежитие всё равно гудело, как потревоженный улей. Это прибыли на сессию студенты-заочники, битые жизнью, тёртые в литературных баталиях, имеющие за плечами по несколько разнообразных профессий люди, большинству из них было под 30 и даже за 30 лет. Некоторые уже публиковались, ходили в корифеях у себя на малой родине, другие только мечтали увидеть напечатанным в столичной прессе хотя бы одно своё имя.

Однажды ярко-солнечным днём, ближе к концу сентября, вместе с кем-то из сокурсников я возвращалась из института. На пороге общежития увидела двух незнакомых мне парней, с которыми весело беседовал мой земляк, студент-заочник Валера Кузнецов. Один из них, невысокий, щуплый, с фантастическими в пол-лица синими глазами привлёк, вернее, не мог не привлечь моё внимание. Слишком необычным, слишком непохожим на других было это лицо. В ту же минуту Валера остановил меня за руку: «Это моя землячка Надя Кондакова» – и, кажется, добавил какие-то эпитеты, так легко раздаваемые в юности друг другу… «Надя, познакомься, это Борис Примеров», – продолжил он уже без эпитетов. Я не помню, протянула ли я руку или просто кивнула в ответ, но, скорее всего, смутилась, как смутился и тот, чьи стихи я знала наизусть ещё в Оренбурге, книгой которого «Некошеный дождь» восхищалась, купив её на втором курсе саратовского филфака.

Могла ли я думать, что с этого мгновения жизнь моя, изначально вымечтанная и настроенная на один план, пойдёт совершенно по другому кругу, подвластная року и несущемуся потоку событий, управлять которыми я была уже не вольна… Ни наличествующий «жених», ни друзья юности, ни мама, настроенная этими друзьями против моего избранника, ничего не могли изменить в моей жизни. Через два месяца я стала невестой, а через три – женой Бориса Примерова.

Наше сближение началось так внезапно и так стремительно, что я, кажется, и опомниться не успела, как влюбилась в него до беспамятства. Всё в нём было необычайно и непредсказуемо – мысли о жизни, суждения о литературе, полное пренебрежение к быту – жильё его (а он как старшекурсник и уже знаменитый поэт жил в общежитской комнате один!) напоминало помещение после обыска, всё было в хаотическом беспорядке. Казалось, что судьба послала его навстречу мне специально – для того, чтобы я могла его защитить, спасти от быта, скрыть в коконе женского тепла и домашности, которых у него в жизни до этого явно не было.

Роман как таковой начался у нас в день посвящения в студенты. Был такой праздник, на котором присутствовали и старшекурсники. После официальной части начались танцы. Борис подошёл и пригласил меня на вальс. К моему удивлению, этот нескладный с виду паренёк танцевал изумительно. Он был от природы очень музыкален, любил и знал мировую музыкальную классику, поражал этими знаниями даже специалистов-музыковедов. Слушая радио, он мог угадать не только автора и исполняемое произведение, но и дирижёра.

Домой в тот вечер мы ехали вместе, наперебой читали друг другу стихи – не свои, а просто любимые, живущие в памяти стихи. Больше всего, кажется, Державина и Пушкина. Спецкурс по Пушкину у меня в университете был любимым, а Державина я как раз летом сдала на пятёрку, поэтому мне было легко поражать собеседника своей «эрудицией». А вот у него с этим великим предшественником Пушкина была своя история. На втором, кажется, курсе Примеров пришёл на экзамен по литературе XVIII века к профессору Г.Н. Поспелову, который одновременно был и профессором МГУ. Конечно, качество знаний филологов из МГУ разительно отличалось от познаний «творческих гениев» Литинститута. Преподаватели всегда делали скидку «на талант». Но тут случилось непредвиденное. Примерову по вытянутому билету достался Державин. А он его толком не знал. Начал, по его же словам, бекать-мекать, что-то там плести достаточно косноязычным образом. И вдруг, совершенно неожиданно для себя самого, пожилой профессор расплакался, как ребёнок, резко встал и вышел из аудитории. Потом вернулся, взяв себя в руки. «Как же это вы, талантливый поэт, не читали такого мощного, с блёстками гениальности поэта, как Державин? Вот что, молодой человек, я вам оценку не ставлю, ступайте в библиотеку, и когда всё прочтете, приходите ко мне.» Всю ночь до самого утра Борис читал Державина, был поражён им настолько, что большую часть стихов запомнил наизусть – память у него была превосходная… Через два дня он получил у Поспелова «пять», навсегда влюбившись в этого мощного поэта.

…По воскресеньям мы часто ходили в Останкино, благо оно рядом – в получасе ходьбы прогулочным шагом. Дополнительную прелесть Шереметевскому парку и дому в нём придавали эмигрантские стихи полузапрещённого Ходасевича: «Разве мальчик в Останкино летом танцевавший на дачных балах…» – они рисовали какую-то иную жизнь, столь непохожую на нашу, взывали к какой-то иной музыке и гармонии…

Незаметно для себя самих мы стали неразлучны. И в то же время мама и друзья заваливали меня письмами с требованием на ноябрьские праздники прилететь в Оренбург. Все считали, что ещё можно что-то изменить. Но, как говорили в старину, всевидящее око судьбы уже всё определило.

В октябре Борис с группой писателей отправился в командировку – в Тамбов, и через неделю, в первый же вечер по возвращении, спросил: «А ты могла бы выйти за меня замуж?» Предложение, сделанное в такой странной форме, было немедленно принято. Но и без того я уже знала, что от этого большого, беспомощного и бесконечно талантливого 30-летнего ребёнка мне никуда не деться.

Мы подали заявление в Тимирязевский отдел ЗАГС, что неподалёку от общежития. Весть о том, что Борис Примеров женится, мгновенно облетела Литинститут. И тут выяснилось, что почти одновременно с нами заявления на регистрацию брака подали ещё трое однокурсников Бориса, в частности, талантливый, подававший большие надежды прозаик из Орла Игорь Лободин и мало кому тогда известный, но очень ценимый Борисом поэт Юрий Кузнецов.

Не знаю, уж кому первому пришло это в голову – устроить общую свадьбу, но тогдашний ректор Владимир Фёдорович Пименов, человек добродушный и незлобивый, эту идею подхватил и принялся воплощать в жизнь. В последний момент, правда, Юрий Кузнецов, как человек самостийный, почему-то с этого корабля спрыгнул. Через неделю он со своей избранницей тихо расписались и после сессии уехали на каникулы. А мы, остальные две пары, плыли по течению, неведомо кем организованному. Моих родителей на свадьбе не было по причине семейного траура. Приехала из Оренбурга младшая сестра, тогда ещё школьница. Со стороны Бори были его братья-ростовчане и старшая сестра. Зато у каждой пары были посажённые отец и мать. В нашем случае это – тогдашний проректор Александр Алексеевич, он же Ал. Михайлов, с которым до последних его дней у меня сохранялись трогательные дружеские отношения, и Валентина Александровна Дынник, за которой вился таинственный и притягательный шлейф «возлюбленной Есенина».

Гостями на этой знаменитой студенческой свадьбе, был весь 4-й курс и почти весь преподавательский корпус. А также наиболее близкие друзья Бориса, которые позже стали и моими друзьями. Это Владимир Николаевич Соколов со своей тогдашней женой, яркой манекенщицей Ираидой, которую он отбил у поэта Лугового, и совсем ещё без налёта секретарской бронзовости – темпераментный Егор Исаев с милой и домашней женой Женей. Вместо отсутствующей мамы она бегала со мной по магазинам в поисках свадебного платья, фаты и белых туфелек, которые, как и всё в то время, нужно было ещё достать… Сохранилась единственная и странная фотография из загса – на ней мы с Борисом стоим, застенчивые, торжественные, растерянные, смотрим как бы в разные стороны. Справа от нас – с гривой чёрных кудрей печальный Саша Вампилов (он утонет в Байкале через два с половиной года), а слева – блестящая филологиня и отличница Юля Бойчук, которая, окончив аспирантуру, добровольно уйдёт из жизни, тоже довольно скоро.

Наш брак проживёт 26 лет, 4 месяца и два дня. Закончится он тоже трагической смертью Бориса 5 мая 1995 года.

Что-то хрупкое, изначально непрочное и печальное, видимо, было в самóм замысле нашей с Борисом общей жизни, коль так жестоко и жёстко обошлась судьба со всеми, кто оказался причастен к ней. Даже то наше весёлое и песенное студенческое застолье в самом конце было смазано ужасным происшествием: во время свадьбы в одной из аудиторий попыталась свести счёты с жизнью однокурсница Бориса. Её успели спасти. Слава богу, сами мы узнали об этом много позже…

Если совсем кратко охарактеризовать суть человека (я подчёркиваю это слово, ибо говорю не о профессии!), рядом с которым я прожила четверть века, то наиболее подходящими окажутся слова – «поэт Божьей милостью». Этим объяснялись и неизъяснимая прелесть нашей совместной жизни, и изначально заложенный в ней трагизм.

Не для мира, не для повседневности и уж тем более не для «быта» Бог создаёт своих драгоценных поэтов. Может быть, потому все попытки изменить предначертанное, переиначить судьбу, вписаться в мир, живущий далеко не по небесным правилам, для многих из них заканчиваются трагически.

«Я пришёл на эту землю, чтоб скорей её покинуть» – Есенин написал это в 19 лет. Именно поэтому, опираясь на эти и другие стихи его, Борис Терентьевич считал версию о самоубийстве – состоятельной. Сам он в молодые годы не раз вступал в запретную зону той же темы – раннего и драматического ухода из жизни. («Я в рубашке родился, без рубашки умру…», «У меня весёлое начало и совсем трагический конец» и др.)

Внешне, надо сказать, Борис Примеров тоже выглядел существом не от мира сего. А в минуты, когда ему являлись стихи, вообще мог показаться невменяемым – бегал по квартире, размахивал руками, подпрыгивал, смотрел невидящими глазами, не обращая внимания ни на что и ни на кого вокруг. Подбегал к столу, записывал на ходу разбегающиеся вкривь и вкось строчки так, что порою не мог и прочесть написанного. Со временем я научилась разбирать этот почерк-сумятицу лучше, чем он сам, как научилась понимать, что в нашей семейной истории никогда не будет продуманной логики, жизненного плана и рациональной выстроенности.

Разумеется, появление в Оренбурге такого необычного зятя не могло не расстроить моих родителей, людей вполне земных, чудесных, но далёких от литературы и других творческих профессий. Первое, что решила сделать мама, – заняться перевоспитанием тридцатилетнего человека, ни на минуту не сомневаясь, что это возможно. Я же и в двадцать лет понимала тщетность этих попыток: можно отучить человека от любых пристрастий и привычек, но нельзя поменять его суть. Борис умом тоже догадывался, чего от него хотят, и даже старался «стать, как все», но стараний этих хватало ненадолго. Конфликт этого глубинного непонимания, несовместимости «стихов и прозы» длился всю нашу жизнь. Они и ушли с земли почти одновременно – в один световой год, мои незабвенные родители и мой незабываемый муж. Сострадания к людям, сердечной доброты, честности, бесконечной жажды справедливости и правды на земле – этого Господь отсыпал щедрой мерой всем троим. Но одному он повелел ещё всё это превращать в стихи.

Ну, конечно, в стихи-то его я и влюбилась в 17 лет! А при личном знакомстве только и успела понять: между личностью поэта и тем, что он пишет, – ни малейшего зазора. Так было у лучших из наших классиков. Так должно быть у любого, примеряющего на себя тогу поэта.

Я Русь люблю! А кто не любит?

Но я по-своему, и так,

Что слышат всю Россию люди

На песенных моих устах.

Я к Дону вышел, и отныне

В неподражаемом числе

Необходим я, как святыня,

Одной-единственной земле.

И я не жажду поцелуя,

Я сам, как поцелуй, горю.

И нецелованным умру я,

А может, вовсе не умру!

Вокруг трагической добровольной смерти Бориса Примерова было много фальшивых слухов и недоговоренностей, но никто, кроме самых близких, не знает истинной причины и мотивов происшедшего в те ужасные дни.

Подробно о Борисе Терентьевиче Примерове и нашей с ним 26-летней жизни я рассказываю в книге «Без вранья, но с умолчаниями…», работа над которой подходит к концу. Но сегодня моя память крутится только вокруг тех чёрных дней, которые помню так, словно всё это произошло только вчера.

Борис Примеров – дитя вой­ны. Мальчиком в Ростове он пережил оккупацию, и воспоминания о ней оставались в его сердце – детскими. Например, он отчётливо помнил, как в те годы ему постоянно хотелось чего-нибудь сладкого… как однажды немец угостил их с друзьями шоколадкой… Ужасов и зверств войны он не сохранил в памяти, может быть, потому, что их не видел. Но зато День Победы семилетний пацан запомнил отчётливо! И всю свою жизнь испытывал к фронтовикам какую-то особенную признательность и нежность; со многими прозаиками и поэтами фронтового поколения Борис искренне дружил.

Известие о том, что 50-летие Победы будет праздноваться не на Красной площади, повергло его в шок. Хрупкая от природы нервная система поэта, склонная к депрессиям натура начиная с печальной осени 1993 года неуклонно набирала роковые для него обороты. В лучшие времена дело кончилось бы больницей и через месяц-другой – значительным улучшением общего психофизического состояния организма, но лучших времён уже не было…

Мы с сыном понимали это, но ничего поделать не могли. Новые законы говорили, что лечение таких заболеваний, как депрессия, даже в такой тяжёлой форме, как склонность к суициду, может быть только добровольным. Хотя на моей памяти никто из больных такого рода добровольно лечиться не хотел. Я надеялась на то, что наше переселение в Переделкино, которое Борис так любил, даст толчок положительным эмоциям, и всё как-то обойдётся. Увы… Борис тяжело переживал отсутствие внимания к поэтам-фронтовикам даже накануне 50-летия Победы. Помню, как он, обложившись книгами, читал мне их стихи, живых и ушедших. Потом оказалось, что в те же дни он звонил Николаю Старшинову и в страшном возбуждении читал ему по телефону его стихи и благодарил за Победу… Помню, что он совсем перестал спать – сутки, другие, третьи… Однажды после такой бессонной апрельской ночи он сказал: «Скоро ты узнаешь, какой я сильный!»

В апреле он почти ежедневно ездил в Москву по делам; говорил, что готовит подборку стихов к 9 Мая для какой-то неизвестной мне железнодорожной газеты… Честно говоря, меня должно было это насторожить. Зачем известному поэту печатать свои стихи в какой-то многотиражке, когда их, безусловно, напечатает любая газета, хоть «ЛР» хоть «ЛГ», хоть та же «Завтра», в которой в те времена он был частым гостем?! Не придала я значения и тому факту, что Борис не попросил меня перепечатать на машинке рукопись, как это бывало раньше, ибо всю нашу жизнь я была ему и машинисткой, и редактором, мнение которого он чрезвычайно ценил… Это теперь, долгие четверть века, я цепляюсь памятью за те странные детали, а в той «суматохе выживания», в которой оказались многие из нас в 90-е годы, они просто прошли мимо.

И вот наступило 1 мая, потом 2-е… Борис вновь не спал ни днём, ни ночью. Практически перестал есть. То уходил в лес, то в подавленном настроении бродил по Переделкину; Марина Кудимова видела его одинокую фигуру на краю платформы Мичуринец… Мимо него бешено проносились поезда и электрички. А 3 мая он рано уехал в Москву, но вскоре вернулся в страшно возбуждённом состоянии. «Боря, что случилось?», – спросила я его. «Всё кончено! Ничего уже не исправишь…» – ответил он мне, и синие глаза его стали почти чёрными, как всегда во время печали или ссоры. «Да расскажи же мне, что стряслось! У тебя что-то болит?» «Да… Душа болит. Как они могли перенести парад 50-летия Победы с Красной площади на Поклонную гору?! Это же плевок фронтовикам! Всем – и живым, и мёртвым… И никому они не нужны… Подлецы… все подлецы… И писатели все подлецы, забыли фронтовиков… Никто не знает их стихов… Никому они не нужны… Я Коле Старшинову сказал об этом…»

В сумбурной речи его было столько горечи, столько боли, что я подошла, обняла его голову, стала утешать, говорила, что всё уладится, что надо ему немного подлечить нервы и сразу станет легче… К чаю, налитому мной, он так и не притронулся, руки его дрожали, и когда я их коснулась, они были холодны, как у покойника. Этот холод я знала и раньше, накануне всех его прошлых больниц… (Страшный прилив крови к голове делает холодными конечности – так мне когда-то объяснял это состояние один психоневролог.)

«Но ты скоро узнаешь, какой я сильный, – повторил он фразу, сказанную мне десятью днями раньше, – все это скоро узнают…»

Смысл сказанного открылся уже после похорон, когда кто-то принёс в дом газету «Московский железнодорожник», где в номере, посвящённом 9 Мая, Борис Примеров опубликовал… стихи поэтов-фронтовиков… (не падайте, мои друзья!) под своим именем! Не самые известные их стихи, но то, что это были все до одного стихи поэтов-фронтовиков, причём не самые сильные, не самые известные, мы с сыном поняли сразу, как только увидели газету. Что это был за дикий шаг, теперь не скажет никто, но то, что это был НЕ ПЛАГИАТ, понятно мне и всем, кто близко знал Бориса Терентьевича. Его собственные стихи гораздо сильнее и ярче тех, что были в этой подборке. Что творилось в его возбуждённом сознании, можно только предположить. Он, видимо, посчитал, что мир ахнет от такой дерзости, что своим уходом он «повернёт историю вспять», заставит «подлецов» задуматься о том, что происходит. Заставит новых людей, в том числе издающих газеты, хотя бы знать поэзию, помнить стихи наизусть, как знал и помнил тысячи строк и сотни стихотворений он сам… Гипертрофированное чувство любви к русской литературе, истории и самой родине смешалось в его голове с чувством ответственности за всё происходящее в те годы. И наложилось на болезнь. Честно говоря, я до сих пор мучаюсь от нестерпимой боли, когда всё это вспоминаю, и не могу заставить себя взять в руки ту газету, чтобы поставить все точки над «i».

Сам факт похорон Бориса Терентьевича 10 мая на Переделкинском кладбище под проливным дождём, который обычно случается после того как накануне 9 мая разгоняют тучи над парадной Москвой, помню смутно. Кто и что говорил – не помню вообще. Но до сих пор вижу, как он лежит в гробу – тихий, умиротворённый, без тени страдания на лице, без жутких душевных мучений, терзавших его в последние дни апреля и начала мая, когда он принял роковое решение.

Несмотря на факт само­убийства, мы с сыном написали письмо на имя Святейшего Патриарха Алексия II, представили справку о том, что в течение жизни Борис Терентьевич страдал депрессиями и наблюдался у врача, и получили разрешение на его отпевание. На 9-й день на кладбище в узком кругу друзей состоялось само отпевание…

Как я надеюсь на то, что Господь тоже милосердно простил смятенной душе поэта этот страшный грех! Свидетельствую, что чистота его помыслов и деяний всю жизнь была безупречной. Царствие Небесное тебе, мой дорогой!

(http://lgz.ru/article/-25-26-6649-27-06-2018/boris-primerov-ot-svadby-do-pokhoron/)

Виктор Бараков

Виктор Бараков:

“ЖИТЬ БЕЗ ЛЮБВИ – НЕВОЗМОЖНО, НЕМЫСЛИМО…” (Лирическая проза Юрия ЛУНИНА)

Поэзией вначале называлось искусство слова в целом, без разделения на прозу и поэзию. Стихотворная форма, конечно, зримей, чем прозаическая, но и в прозе должен быть внутренний ритм, звучание стиля, иначе язык перестает быть поэтическим. Юрий Лунин, один из самых талантливых и заметных современных прозаиков, говорит об этом так: «Проза тоже должна стремиться к этому, хотя состояние, в котором ты пишешь прозу и стихи, конечно, отличается… Когда ты читаешь хорошее стихотворение, то чувствуешь, что в нем каждая строчка неизбежна. В идеале в прозе тоже должно быть неизбежно каждое предложение, но это не всегда получается. У прозы нет поводыря, как у поэзии в виде ритма, например, но мне нужен компас при работе с текстом, и для меня это язык. Если ты врешь, пишешь что-то непрожитое, наугад, это обязательно приведет к логической, стилистической или другой ошибке. А вообще, у прозы тоже есть потенциал быть поэтичной и музыкальной» (1).

Иногда проза и поэзия сложным и не до конца понятным образом взаимопроникают друг в друга, и тогда рождается довольно редкое явление, которое принято называть лирической прозой. Формальная структура лирической прозы важна, но она – всего лишь мертвое тело. Чтобы оживить его, требуется главное – дух. Если его нет, если цель не идеальна, то ничего не получится. Итак, ключевое слово здесь: идеал.

А.С. Пушкин писал: “Цель поэзии – поэзия… Цель художества есть идеал…”. Идеал – это то, чего нет на свете, но что существует в идеальной реальности, онтологический образец, соответствовать которому может лишь преображенная реальность. Поэтому в творчестве особенно актуальной оказывается проблема веры… Размышляя о творчестве, нельзя не прийти к мысли, что оно родственно вере, которая, по слову апостола Павла, есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом (Евр. 11, 1). Творчество, по своей мистической сути, занято тем же самым и имеет дело с разысканием в идеальной реальности тех вещей, которые оно призвано воплотить» (2).

 

Вот тут начинается самое сложное, так как мы имеем дело с духовной сферой, которую невозможно «потрогать руками». Обратимся за помощью к Н.В. Гоголю: “В лиризме наших поэтов есть что-то такое, чего  нет  у  поэтов  других  наций, именно – что-то близкое  к  библейскому,  –  то  высшее  состояние  лиризма, которое чуждо движений страстных и  есть  твердый  взлет  в  свете  разума, верховное торжество  духовной  трезвости”. (3).

Еще в 2008 году Екатерина Босина отметила подобную “духовную трезвость” в прозе Лунина: «И, наконец, Юрий Лунин. Вот его надо читать обязательно. Лунин ставит вопросы. Совершенно не молодежные, не подростковые какие-нибудь, а самые настоящие взрослые, общечеловеческие вопросы” (4).

Возьмём, например, его рассказ «Новая жизнь» (5). В стародавние времена подобный текст отнесли бы к прозе экзистенциализма, для которого характерны смертная тоска, безысходность и проклятия, вознесенные к небесам. У Лунина – прямо противоположное отношение к смерти. Неизбежная смерть у него – это переход к новой жизни и смена поколений как движение к совершенству.

Повесть «Пастораль» написана легко, свободно, смело. «Цепочная» композиция (от одного персонажа сюжетная эстафета переходит к другому) завораживает. Изображенная в повести жизнь и смерть ужасна, тонкая мелодия любви в ней похожа на одиноко играющую флейту, но если ее не слышать, жить было бы еще страшнее. Простая мирная жизнь возможна только лишь в музыке, в поэзии, в мечте. Автор прав: «Жить без любви – это так просто и, в общем, удается каждому. А с другой стороны, это невозможно, немыслимо».

Рассказ «Через кладбище» завораживает музыкой прозы. Лунин рисует картину русской природы широкими мазками, фразы синтаксически построены так, что читатель словно качается на звуковых волнах авторской речи и речи героев. Центральная тема – отношения отца и сына – присутствует и в рассказе «Три века русской поэзии», но там она дана пунктирно, а здесь является главной. Кроме психологической точности в обрисовке взаимоотношений, есть ещё что-то мистическое, слишком личное для автора, но не субъективное, как иногда бывает. Тема эта постепенно становится своей и для читателя. И хотя название рассказа располагает к минорному восприятию, концовка заставляет вспомнить о пушкинской «светлой печали»: «Сын чувствовал, что сейчас отец не думает ни о грибах, ни о работе, ни о деньгах; сейчас он думает о том, что у него есть сын, и что это хороший сын. А сын думал об отце и уже не хотел ни о чём важном ему говорить. В его душе ещё жила грусть, но он чувствовал, что эта грусть не кладбищенская, она пройдёт, как проходит дождь».

Рассказ «Под звездами» так же посвящен психологическому поединку, притяжению и отталкиванию теперь уже между родными братьями, и так же стилистически безупречен, если бы не одно «но». Рассказ слишком затянут, перегружен многочисленными подробностями, затормаживающими развитие сюжета. Из-за этого внутренняя гармония прозы разрушается, тускнеет, становится замкнутой. И тоска здесь, увы, не светлая…

В рассказе «Бабочка” показана драма подросткового гипертрофированного самолюбия: «Господи, почему мир так враждебен ко мне, почему он постоянно издевается надо мной?» – взывал я затем к Богу. Есть у меня особенность: взывать к Нему по всяким пустякам»… У читателя может появиться мысль о мелкотемье, если бы не эти два предложения в конце рассказа: «Природа, согреваемая солнцем, извивалась, рыскала, прыгала, пестрела, текла, росла, качалась на ветру, томилась жарой и радовалась жаре, и ни в одном её детище не было гнева. Я много плакал, бродя среди красоты, которой был недостоин».

Рассказ «В морге» навеян… запахом. Запах испорченной капусты в холодильнике напомнил герою о ночи, проведенной в морге в студенческие годы просто так, из любопытства. Однако и здесь героя поджидает открытие: «Мы остановились под козырьком. Сокурсник предложил сделать по глотку горячительного перед тем как войти внутрь. Мы выпили, закурили, и я заговорил про странную архитектуру здания.

– Знаешь, – сказал я, – мне представляется советский зодчий, которому дали задание спроектировать этот морг. Согласись, от всяких художественных элементов надо было сразу отказаться.

– Почему? – поинтересовался сокурсник.

– Ну, хотя бы потому, что в художественных элементах присутствует стремление к красоте, а в любой красоте неизбежно присутствует намёк на бессмертие». (Выделено мной. – В.Б.).

 

Вот о чем, оказывается, это повествование! В нем развивается главный «достоевский» мотив всего творчества Лунина: красота, спасающая мир. Изображение морга, кстати, впечатляющее, чрезвычайно живописное. Даже здесь, в этом необычном тексте, звучит «ликующий гимн жизни», а не смерти.

 

“Визитной карточкой” Лунина является замечательный рассказ “Три века русской поэзии” (6). Филолог Гурий Судаков пишет: «Рассказ Юрия Лунина “Три века русской поэзии”… поражает глубоким психологизмом в передаче процесса пробуждения поэта в семнадцатилетнем юноше» (7).

Но поражает не только психологизм! Во вступлении к рассказу, состоящем из четырех абзацев, автор сразу раскрывает главную его цель и содержание: «По обеим сторонам от дороги стоит спокойный, еще не прогретый солнцем лес. Вся дорога в тени этого леса, и асфальт от этого – синий. В воздухе ясно ощущается запах прохладной дорожной пыли. Парень чувствует, что этот запах и синее каким-то образом связаны друг с другом и что в этой связи кроется нечто не по-земному прекрасное. Ему очень хочется разгадать тайну этой связи, и в то же время ему особенно приятно, что он не может ее разгадать».

В больничной палате парень прочёл антологию «Три века русской поэзии»: Тютчева, Заболоцкого, Фета, Рубцова, Пастернака, Полонского, Державина, Фофанова… «Видимо, боль, с которой он познакомился в больнице, распахнула в его сердце какую-то тайную дверь, в которую сразу и ворвалось понимание этих стихов».

Речь идет не о физической боли, а о приступах тоски и одиночества: «В первые дни после операции с незнакомой ему прежде тоской смотрел на верхушки берез, которые призывно дрожали сверкающими листьями за окном палаты».

В светлый вечер под музыку Грига

В тихой роще больничных берез

Я бы умер, наверно, без крика,

Но не смог бы, наверно, без слез… (Н. Рубцов)

«Слезы счастья» в рассказе схожи со слезами раскаяния на исповеди – очищающими и приближающими к «прекрасному миру», невыразимому, но ощущаемому душой.

Поэзия изменила его взгляд на мир, точнее, мир изменился сам, и столкновение с прагматическим, обыденным (разговор с отцом) убеждает героя: возврат к прежнему состоянию невозможен.  «Он вспоминает свою вчерашнюю мысль, – что стихи делают идеальным неидеальный мир, – и понимает, что был неправ: стихи уже содержатся в мире, только в особом, небуквенном виде».

Ещё раз вспомним Гоголя: “Наши собственные сокровища станут нам открываться больше и больше, по мере того, как мы станем внимательней вчитываться в наших поэтов. По мере большего и лучшего их узнанья, нам откроются и другие их высшие стороны, доселе почти никем не замечаемые: увидим, что они были не одними казначеями сокровищ наших, но отчасти даже и строителями нашими” (8).

Теперь герой способен видеть земной мир как мир Божий: «Мир – это рай. Я в раю», – думает парень, слыша гудение пчел, стрекотание кузнечиков и вдумчивый полуденный щебет маленьких птиц». Предуготовленная к любви душа сразу же, «в золотые секунды», встречает «ту, что приближалась к нему издалека». Это девушка на велосипеде, у которого даже колеса хрустальные – под взглядом героя рассказа все становится поэтическим. И следующая встреча, с «женщиной с рюкзачком» и ее дочкой, девочкой лет пятнадцати, вроде бы оказывается еще одной встречей с красотой: «Девочка улыбается, – видно, что не ему и не о нём, а, наверное, просто от привычки улыбаться, оттого, что нет причин не улыбаться. В такой улыбке тоже кроется красота». И вот тут, в самый воздушный, ангельский миг диссонансом вторгается пошлость: «– Давай, давай, не ломайся, – подбадривает мама. – Одной клубникой нормального мужика в дом не заманишь. Мужчине нужно другое – сама знаешь что». Не верится, что так, сразу, при первом знакомстве, мать этой девочки способна сказать такие, например, слова: «– Вот если приедет в гости, тогда оставлю вас вдвоём – будете целоваться сколько хотите. А сейчас поехали. В женщине должна быть недоговорённость». И тут на пути героя случайно (случайно ли?) встречается молодой священник отец Андрей, благословивший парня потрудиться «во славу Божию» – собрать стожок в поле. Соработник парня, Андрейка, больше похожий на бомжа, любитель выпить и покурить, оказывается вовлеченным в тот же поэтический круг: «Неожиданно парень чувствует к Матвейке то же самое, что он чувствовал к тем местам у реки, где ему сегодня приходилось останавливаться: этот человек уже не чужой ему и никогда не будет чужим, он навсегда отпечатался в его сердце и тоже стал его милой родиной. Парень снова ощущает рядом присутствие стихов – каких-то новых, не о любви, не о лесе, а, наверное, просто о человеке, – но он уже не пытается услышать слова этих стихов. Ему достаточно знать, что стихи есть, что они снова рядом». После работы герой рассказа идет не в гости к «женщине с рюкзачком» и ее дочери, где затаилось липкое и сладкое, – до дрожи, – но гибельное телесное начало, а поворачивает к храму, похожему на «инопланетный космический корабль, в котором всё, что кажется созданным просто так, для красоты, на самом деле имеет какое-то гораздо более важное, таинственное назначение». И теперь мы знаем, почему юный герой делает такой выбор: «Без этого смысла невозможны и стихи». (Выделено мной. – В.Б.).

Всё-таки герой разгадал тайну поэзии! И встреча с соблазном состоялась уже после храма: «– Эх, художник, – говорит мама, взбивая ладонями свои короткие обвисшие от влаги волосы, – на такую ты картину чуть-чуть не успел! Мы сейчас там с Алисой около леса купались… – она перегибается через руль и добавляет шёпотом, как бы по секрету: – Голенькие!..». Герой преодолевает соблазн, спасается почти бегством: «– Художник! – всё-таки слышит он за спиной. – Вы куда?!.. Что с вами, художник?!.. Художник, а вы случайно не голубой?!.. Или художники все голубы-ы-ые?!..». Музыкальное описание последовавшего в конце пути очищающего ливня звучит торжественным аккордом: «Поле вспыхивает белым светом, река на миг становится ртутной и пропадает в черноте, гром ударяет так сильно, что его слышно не столько ушами, сколько грудью, – и дождь принимается за работу сразу, без разгона».

Вторая встреча с НЕЙ, той девушкой на велосипеде, о которой парень думал весь этот бесконечный, длиною в целую жизнь, день, будет иметь продолжение – она оставила ему платок, совсем как в романах золотого века: «Он бережно складывает косынку в несколько раз, кладёт её в карман и уезжает в направлении дома».

День прошел. «Сегодня солнце и дождь, небо и облака, поле и река, храм и бетонная будка, Алиса и её мама, отец Андрей и Матвейка, богомольные старушки и, конечно, она, – всё как будто договорилось выступить перед ним, обыкновенным парнем, единым согласным хором, в котором каждая партия была исполнена великого, хоть и не всегда понятного значения». Он чувствует, что готов лишь к одному: «к бестолковой и великой судьбе поэта».

Главная мысль рассказа заключается в подчеркивании спасительного предназначения настоящей поэзии. Это сверхзадача для всех «служителей муз». Служим мы, конечно, не музам, а Богу, истине и Родине, и если не стремимся к спасению сами и не призываем к спасению других, то какая всем нам от такого творчества польза?.. “Поэзия наша, – утверждает Н.В. Гоголь, – пробовала все аккорды, воспитывалась литературами всех народов, прислушивалась к лирам всех поэтов, добывала какой-то всемирный язык затем, чтобы приготовить всех к служенью более значительному. Нельзя уже теперь заговорить о тех пустяках, о которых еще продолжает ветрено лепетать молодое, не давшее себе отчета, нынешнее поколенье поэтов; нельзя служить и самому искусству – как ни прекрасно это служение, – не уразумев его цели высшей и не определив себе, зачем дано нам искусство” (9).

Если в рассказе «Три века русской поэзии» пошлость – внешняя сила, от которой герой спасается бегством, то в повести «Клетка» (10) от нее так просто не убежишь – в лунинском тексте показана внутренняя драма духовного помрачения. Впервые образ зла, выбравшегося из клетки, появляется в рассказе “Смертное”: «Утром я заключил, что вчера в очередной раз выходил из клетки мой зверь, и все происшедшее произошло лишь потому, что я эту клетку вовремя не запер».

Этот зверь называется в христианстве блудным грехом. И как его ни поэтизируй, как ни оправдывай – он таковым и останется. И в бунинском “Солнечном ударе”, и в чеховской “Даме с собачкой”. Лунин сознательно создает вариацию на чеховскую тему – есть в его тексте и упоминание классического произведения, и действие лунинского рассказа происходит в Таганроге.

Его герой, как и персонаж в рассказе Чехова, несчастлив в семейной жизни, да и семью создал вынужденно, из-за беременности подруги. В приступе тоски, в пьяном угаре он соединяется со случайной женщиной в поезде, в туалете (!), а потом следует за ней, ведомый только лишь влечением, а не чувством.

Лунин специально снижает образ как самого героя, так и его спутницы. Дама в рассказе – некий фантом, реализовавшийся лишь в воображении автора, она не похожа на настоящую, живую женщину, у неё нет эмоций, нет чувств. Если говорить прямо: перед нами пьющая, курящая, развратная особь, в душе которой нет даже намёка на раскаяние, нет той боли, которая есть у главного героя. И это вдвойне печально, потому как именно женщина является источником и хранительницей любви.

Безвременье наше уничтожает многие светлые чувства и порывы, – слишком оно приземлённое и безысходное в своей неотвратимости, но неужели даже любовь в нём невозможна? Неужели мы живём в последние времена, когда, согласно словам Святителя Иоанна Златоуста, “по причине умножения беззакония во многих охладеет любовь“? Один из толкователей Библии, А.П. Лопухин, пишет: «Если в семье водворяется беззаконие или безнравственность, которая есть также беззаконие, то, как это всем известно, между членами семьи прекращается любовь. Это верно и относительно отдельных обществ, государств и народов. По отсутствию взаимной любви между гражданами всегда можно судить, что среди них водворилось беззаконие; по существованию и развитию беззакония можно заключать о прекращении среди граждан взаимной любви» (11).

Курортный роман закончился, герой не ищет нечаянную любовницу, в нём нет любви, есть лишь вина перед близкими. Но это чувство искреннее, в нём залог будущего спасения, и не только литературного. Мы как “Отче наш” должны помнить сакральную фразу, определяющую грань в отношениях между мужчиной и женщиной вне брака: “ЧУВСТВА СВЯТЫ, ВЛЕЧЕНИЕ ГРЕХОВНО”.

Итак, лирическая проза Юрия Лунина соответствует следующей формуле: жизнь – любовь – смерть. Лунин здесь не оригинален, вся мировая литература подчинена этому триединому вечному сюжету. Он оригинален в исключительно эмоциональной передаче оттенков сумрачной картины и в верности духовному идеалу спасения, – подлинному идеалу красоты.

“У моих рассказов нет ясных сюжетных линий, – объясняет Юрий Лунин, – для меня идеал рассказа – чтобы внешнее событийное всколыхнулось минимально, а во внутреннем плане произошло большое движение” (12).

Верность языковой, человеческой достоверности, стремление к духовной высоте и нравственной цельности – главные творческие принципы Юрия Лунина, которым, надеемся, он будет следовать всегда.

 

ПРИМЕЧАНИЯ:

 

 

  1. Прозаик Юрий Лунин: иногда кабинет нужен писателю, чтобы скрыться от стыда (интервью): http://ulgrad.ru/?p=158812
  2. Николаева О. Современная культура и православие. – М., 1999. (https://scibook.net/religiya-pravoslavie/tvorchestvo-kak-podvig-15640.html).
  3. Гоголь Н.В. Выбранные места из переписки с друзьями. О лиризме наших поэтов (http://az.lib.ru/g/gogolx_n_w/text_0160.shtml).
  4. Босина Екатерина. Мы кажемся такими // Октябрь. – 2008. – № 5 (http://magazines.russ.ru/october/2008/5/bo32.html).
  5. Цит. по: «Святой день» (Сборник) – вышел в 2017 году пока в электронном виде: https://profilib.net/chtenie/93003/yuriy-lunin-svyatoy-den-sbornik.php
  6. Цит. по: Проза: сборник лучших произведений Всероссийского конкурса современной прозы им. В.И. Белова «Всё впереди». – Вологда: ВОУНБ; Полиграф-Периодика, 2017. – 313 с.
  7. Судаков Гурий. Что впереди у русской литературы? (Вместо предисловия) // Проза: сборник лучших произведений Всероссийского конкурса современной прозы им. В.И. Белова «Всё впереди». – Вологда: ВОУНБ; Полиграф-Периодика, 2017. – С. 4.
  8. Гоголь Н. В. В чем же наконец существо русской поэзии и в чем ее особенность // Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений: [В 14 т.] / АН СССР. Ин-т рус. лит. (Пушкин. Дом). — [М.; Л.]: Изд-во АН СССР, 1937–1952. Т. 8. Статьи. — 1952. — С. 369–409. (http://feb-web.ru/feb/gogol/texts/ps0/ps8/ps8-369-.htm).
  9. Там же.
  10. Лунин Юрий. Клетка : рассказ // Наш современник .  –   – N 8 . – С .15-29. Одновременно текст появился в “Российском писателе” как повесть (http://rospisatel.ru/lunin-povest.htm). Автор, видимо, не определился с жанром.
  11. Толкования Священного Писания (https://bible.optina.ru/new:mf:24:12).
  12. Прозаик Юрий Лунин: иногда кабинет нужен писателю, чтобы скрыться от стыда (интервью): http://ulgrad.ru/?p=158812

 

 

Людмила Яцкевич

Людмила Яцкевич:

Поэтическое исповедание веры в стихотворениях Александра Пошехонова

Многие старинные русские слова, так необходимые для души и её духовной жизни, исчезли из современной речи и даже из современных словарей. Некоторые из них формально сохранились, но утратили свою  смысловую многогранность и глубину. Именно такая участь постигла слово исповедание, которое, по данным  «Словаря русского языка XI – XVII вв.», в Древней  Руси было живым и переливалось всеми своими смысловыми гранями [3, с. 274-275].  Святитель Игнатий Брянчанинов глубоко раскрыл духовный смысл выражения исповедание веры. В проповеди «Таинственное объяснение 99 псалма» он пишет: «Смирение – врата  Божии … в храм сердечный, в котором водворен Бог. … Они отворяются исключительно перстом  Божиим. Пред отверзением их даруется исповедание, исповедание сердечное, исповедание от всей души. Исповедание есть действие смирения. Исповедание есть выражение человеком сознания его пред Богом. Сознание это является … от прикосновения благодати к очам души» [1, с. 549-550].

Исповедание веры как особое внутреннее состояние  человека – «прикосновения благодати к очам души» – требует особых слов. Выдающийся богослов и филолог Павел Флоренский образно описал эти особенные слова так: «Но существуют  ещё и другие слова, – слова в подлинном и высшем смысле, <…> рождающиеся от души и при своём рождении отрывающие с собою частицу души, – слова, выносящие наружу и являющие сокровенное её. <…> Творческое слово является точным откровением этого сокровища» [2, с. 690-691].

Подобное исповедание веры мы находим в творчестве Александра Пошехонова.  В одном из стихотворений он пишет: Даст Господь мне живые слова …». Поэт отверг лживые, неестественные слова и возлюбил Слово:

Мы живем в неестественном мире,

Где и запаха нет естества,

Где мечтает толпа о кумире,

Возлюбив вместо Слова слова.

                                    Сколько слов… К ним бы толику смысла,

Чтоб прочистить слепые мозги.

Но слова превращаются в числа,

А за числами теми – ни зги.  …[1]

Вера в Бога, по словам  христианских святителей, делает человека счастливым даже в печальной земной юдоли.  Поэт и  богослов архиепископ Иоанн Шаховской  написал такие вдохновенные и мужественные строки:

                                   Кто истинно в Бога верит,                                                                                                          Сердце того в Раю.                                                                                                                       Он жизнью Христовой мерит                                                                                                  Бедную жизнь свою.                                                                      

Такое же вдохновение звучит и в стихотворениях поэта Александра Пошехонова:      

                                   В январском небе музыка слышна,

Как будто в вышине оркестр незримый,

Тревожа душу и лишая сна,

Озвучивает мир неповторимый.

 

Загадочные звуки неспроста

Заполнили полночное пространство,

От них исходит Божья чистота

И ангельского бденья постоянство.

 

Попрятались лукавые слова,

Лишь сердца молоточки подпевают

Мелодии Любви и Рождества,

Которая всю землю овевает.

 

Молчат тревоги будущего дня,

Не оскверняет долы гарь моторов.

Живые звёзды смотрят на меня,

И мне тепло от их далёких взоров!..

            Вера преображает взор человека, позволяет ему увидеть святость, растворённую в мире природы. А это вселяет в душу радость духовную:

С утра морозец знатно пробирает,

Мол, погуляй да к дому поспеши.

В печурке уголёчки догорают,

Подмигивают бодро, от души.

 

А за окном пичуги славят Бога,

Молитвами певучими звеня.

И солнцем озаренная дорога

Поближе к небесам  зовет меня.

 

Обыденными занятый  делами,

Я равнодушен к праздности земной.

И ангелы беззвучными крылами

Святят морозный воздух надо мной!..

Поэт  не отрывается от земной реальности, всё видит, понимает и страдает.  Однако для него важнее иная реальность – духовная, вера в которую даёт душе поэта силы выстоять и не погибнуть. Он призывает: А уверуем мы в Благодать И в Божественный Свет над грехами. Это ключевые слова в следующем стихотворении Пошехонова:

Дорогая подружка моя,

Вот и я повзрослел не на шутку.

От весёлых картин бытия

Временами становится жутко.

 

Вздыблен век и пришпорены дни,

И всё чаще в любимцах былое.

Пред глазами, куда ни взгляни,

Суета да невежество злое.

 

Одиноко и мне, и тебе,

Зябнем оба под клетчатым пледом.

Что за стужа прошлась по судьбе,

Что за невидаль топает следом?

 

Мы не будем про это гадать –

Жизнь юдольная ест с потрохами.

А уверуем мы в Благодать

И в Божественный Свет над грехами.

 

Хорошо, что на стыке дорог

Белокаменный Храм, как спасенье.

Хорошо, что на нас смотрит Бог,

Хорошо, что грядёт Воскресение!..

 

Александр Пошехонов часто обращается в стихах к своему деревенскому дому, к деревенской тишине, где  его поэтической душе особенно отрадно осознавать близость Творца:

Как отрадно скучать в тишине деревенского дома,

Уповая всецело на тайную волю Творца.

                                   Как отрадно глядеть в побелённое снегом оконце

На пугливых синиц, на пустынные наши леса.

Промелькнёт в вышине и за тучами спрячется солнце –

Вот, пожалуй, и все на сегодняшний день чудеса.

 

Замечательна по своей святой простоте и доброте светлая песня Александра Пошехонова «Деревенька моя»:

Со святой простотой

Ветер в окна врывается.

От простого труда

Не уйти никуда.

И заря со святой простотой

Улыбается,

И звенят со святой простотой

Провода.

 

Деревенька моя –

Светлых дней половодье,

Мой надёжный причал

И отрада очей.

Даст Господь мне живые слова,

А мелодию

Мне подскажет живой,

Говорливый ручей.

…..

Только вера в Бога помогает сохранить трезвость ума и сердца и не поддаться лживому обману, коварной клевете на русский народ:

Для нас такая новость не нова:

Воскрес Иван, не помнящий родства.

Глядит на Русь, как истовый жираф:

Везде он выше всех, во всём он прав.

 

Пролез в газеты, на телеэкран:

Страна – агрессор, президент – тиран!

Да здравствует свобода «меньшинства»!..

Такие вот «высокие» слова.

Нет для него роднее этих тем…

 

                                      А мы живем наветам вопреки,

Содружеством да верою крепки,

Сплочённостью души и естества,

Не слушая не помнящих родства.

 

И будем жить, и будем воз тянуть,

Чтоб под чужие песни не заснуть

Обманчивым, коварным «вечным сном»

Беспамятной ордой в краю родном.

 

*  *  *

 

Читаю стихи Александра Пошехонова и радуюсь благодатному молитвенному состоянию, которое автор передает и мне в, казалось бы,  простых и безыскусных строках:

Мила печная канитель –

Под вечер в доме выстывает.

Душа, как птица-свиристель,

Свои молитвы напевает. …

 

*  *  *

В деревушке, в родимом краю

Я осенние песни пою,

Я с веками веду разговор.

Сладок мой добровольный затвор.

 

Свет лампадки пред Ликом Христа.

Сердце – настежь, и совесть чиста.

Как отрадно, как радостно мне

Помолиться в ночной тишине.

 

За любимую матушку Русь

Перво-наперво я помолюсь,

А потом – за народ, за семью

Я продолжу молитву свою.

 

И за мир помолюсь, и за лад,

Чтоб на брата не щерился брат.

А потом – за себя, молодца:

«Дай мне, Боже, любви до конца!..»

        

Размышляя над этим стихотворением, осмысливая его, я вспоминаю поучения о молитве святителя Тихона Задонского, жившего в XVIII веке. Читаю их и сравниваю со стихотворением Александра  Пошехонова. Удивительно, что русский поэт, живущий в XXI веке, в своих чувствах и мыслях твёрдо идёт в русле святоотеческой традиции.

Святитель Тихон учил: молитва всегда и везде возможна, «понеже Бог на всяком месте есть, – «Бог наш на небеси и на земли», глаголет Псаломник (Пс. 113, 11), – убо на всяком месте и молитву слушает [4, c. 543-544]. Так и поэт тихо творит свою молитву, затапливая печь в деревенском доме: Мила печная канитель – Под вечер в доме выстывает. Душа, как птица-свиристель, Свои молитвы напевает. Печное тепло согревает тело, а молитва – душу.

         Уверенность поэта о том, что Бог  повсюду, поэтически выражена и в другом  его стихотворении:

Утром встанешь – тишина,

Только лай собаки дальний.

И хмелит сильней вина

Перелесков вид печальный.

 

Улыбнёшься снегирю,

Как обыденному чуду,

Поприветствуешь зарю,

Твёрдо зная – Бог повсюду.  …

 

Бог повсюду, поэтому душа верующего человек постоянно и везде пребывает в молитве: Душа, как птица-свиристель, Свои молитвы напевает. Похожее сравнение есть и у св. Тихона: Христианин без молитвы, что птица без крыльев [4, с. 540].

Святитель Тихон наставлял: «Молиться должно не токмо языком, но и сердцем, то есть от сердца должна происходити молитва» [4, с. 547]. Именно  так от чистого сердца молится лирический герой в стихотворении А. Пошехонова: Свет лампадки пред Ликом Христа. Сердце – настежь, и совесть чиста. Как отрадно, как радостно мне Помолиться в ночной тишине. Поэт говорит о чистой совести во время молитвы, так как знает, что, приступая к беседе с Богом, надо «прежде очистить сердце от всего противного  Богу» [4, c. 549].

Молитва от чистого сердца сопричастна благодати, которая даётся человеку от Бога и которую молящийся воспринимает как  духовную радость [4, c. 535]. Поэт передает это сладостное состояние души: Сладок мой добровольный затвор … Как отрадно, как радостно мне Помолиться в ночной тишине. Радостью духовной проникнуты и другие стихотворения поэта, о которых мы упоминали ранее.

Св. Тихон Задонский писал, что молитва есть проявление христианской любви к ближним: христиане всегда молятся друг за друга [с. 537]. Лирический герой Пошехонова молится «за любимую матушку Русь <…>, за народ, за семью.

А завершается стихотворение молитвой о даровании любви: И за мир помолюсь, и за лад, Чтоб на брата не щерился брат. А потом – за себя, молодца: «Дай мне, Боже, любви до конца!..». В наше время это, пожалуй, самая нужная для всех нас молитва.

Только истинный христианин способен «мир созерцать незлобиво» и «верою душу питать».  Искренность Александра Пошехонова в поэтическом исповедании веры даёт надежду, что она воодушевит читателя на такой же духовный подвиг:

Только б молиться

Да мир созерцать незлобиво –

Вот моя правда

И вот моё дивное диво.

                                   Больше не хочется мне

Ни блудить, ни роптать.

Только бы верить

И верою душу питать!..    

 

Литература

  1. Святитель Игнатий Брянчанинов. Таинственное объяснение 99 псалма. // Святитель Игнатий Брянчанинов. Творения. Книга вторая. Аскетические опыты. Слово о человеке. – М.: «Лепта», 2001. – С. 544-552.
  2. Священник Павел Флоренский. Сочинения в четырех томах. Том 1. – М.: «Мысль», 1994.
  3. Словаря русского языка XI – XVII вв. Вып. 6. – М.: «Наука», 1979.
  4. Схиархимандрит Иоанн (Маслов). Симфония по творениям святителя Тихона Задонского. – М., 1996.

[1]  Здесь и далее цитируются стихотворения Александра Пошехонова, размещённые на сайте «Вологодский литератор» в разделе «Поэзия».

Юрий Максин

Юрий Максин:

Михаил Пришвин НЕЗАБУДКИ

В течение полувека, с 1905 по 1954 год, известный русский писатель Михаил Михайлович Пришвин вёл дневник. В нём он размышлял и о творческом процессе, и о роли писателя в обществе, и о поэзии, разлитой в природе и созидательном труде, и о многом другом. Эти мысли находили затем отражение в его художественных и публицистических произведениях. Но дневниковые записи ценны и сами по себе.

Избранное из дневников Пришвина было опубликовано, в частности, в книге «Незабудки», изданной Вологодским книжным издательством в 1960 году. Эта книга и взята за основу для данной публикации.

Составитель «Незабудок» и автор вступительной статьи – В.Д. Пришвина, жена писателя. Она отмечает, что «сила пришвинских записей – в сочетании поэтического чувства, наполненного напряжённой мыслью, с точностью наблюдений, придающей им целомудренную, почти научную строгость. Вторая особенность этих записей – в лаконизме, в сжатости формы».

Предлагаем вниманию читателей записи М.М. Пришвина, касающиеся писательского труда.

Михаил ПРИШВИН

НЕЗАБУДКИ

«Скрытая сила (так буду её называть) определила моё писательство и мой оптимизм: моя радость похожа на сок хвойных деревьев, на эту ароматную смолу, откуда-то наплывающую при поранении: от сильной душевной боли рождается скрытая сила поэзии».

«Аксиома творческого труда: что добро перемогает зло. Значит, из совокупности жизненного творчества получается некий плюс. И надо быть личностью, чтобы понимать этот плюс. Вот в этом знании общего дела есть сущность личности, потому что просто индивидуум знает только себя».

«Мы, поэты и художники, не являемся, как раньше думали, «избранниками», будто бы мы живём, а внизу где-то прозябают обыватели. Нет! Мы ничем не отличаемся от других, если их дело является творчеством жизни».

«Добро само по себе неказисто на вид и убеждает нас только, если осветит его красота. Дело художника – это, минуя соблазн красивого зла, сделать красоту солнцем добра».

«Человек, в детстве наслаждавшийся ароматом ландышей, и потом, когда потеряет обоняние в старости, не лишается желания поднести ландыш к носу. Мало того! Он может при этом наслаждаться воображаемым ароматом.

Поэзия сложнее аромата цветка, но и она близка к способности человека возмещать утраченное».

«Я охотник за своей собственной душой, которую нахожу, узнаю то в еловых молодых шишках, то в белке, то в папоротнике, на который через лесное окошко упал солнечный луч, то на поляне, сплошь покрытой цветами».

«Есть особое материнское чувство жизни, рождающее образы, как живые существа. В свете этого чувства каждая мысль превращается в образ, и как бы коряво ни писала рука, и как бы ни брызгало перо на плохой бумаге – образ родится и будет жить.

И есть мастерство, заменяющее материнское чувство, посредством которого можно писать, как только захочется. Но всё это не значит, что мастерство не нужно художнику: оно необходимо ему, но при условии подчинения материнскому чувству».

«Создание книги похоже на посев семян: много хлопот, чтобы посеять, а дальше всё само делается. В семенах – урожай от погоды, а в словах – от народа.

Да и в самом творчестве есть время забот, отвечающее посеву, и есть время, когда свои заботы надо отбросить и предоставить посеянному вырастать самому. Пусть всё вырастает по плану, как задумал сеятель, но пусть не вмешивается автор туда, где всё само делается благодаря силам природы.

Вот в этом-то, может быть, и заключается поведение автора и его управление, чтобы уметь вовремя отойти от задуманного и предоставить самый рост силам природы».

«Всё хорошее, в том числе и хороший рассказ, происходит не только от личного усилия, нет, оно само выспевает, как яблоко на стволе человеческой личности».

«Талант не делается, с талантом рождаются, и это есть то же самое, что у животных называют «инстинктом». Наверно, каждый рождается с каким-то талантом. Когда я попал на свой талант, на эту способность всё постигать, минуя ученье, я обратился к солнцу, как к источнику жизни, и прославил природу».

«Талант именно и есть способность приблизить другого к себе и за него выступать, как за себя. Значит, талант поэта есть та же сила любви, превращённая в слово».

«Далеко позади себя я оставил гордые попытки управлять своим творчеством, как механизмом. Но я хорошо изучил, при каких условиях мне удаются прочные вещи: только при условии цельности своей личности.

И вот это узнавание и оберегание условий бытия цельной личности стало моим поведением в отношении творчества. Я не управляю творчеством, как механизмом, но я веду себя так, чтобы выходили у меня прочные вещи: моё искусство слова стало мне как поведение».

«Никогда не останавливался перед чем-нибудь только из-за того, что другие за это брались и среди них были люди, может быть, и способней тебя. Это неверно! Твой кончик счастья виден только для тебя, и за него потянуть можно только тебе одному.

Вот отчего хороший грибник не боится народа в лесу, он верит, что твой гриб от тебя никуда не уйдёт и никто твоего гриба не заметит. И хороший охотник не боится чужой стрельбы, напротив «стреляют, – думает он, – значит, там-то и дичь». Так идёт счастливец на гам и стрельбу, и оттуда на него прямо и зверь; недаром же говорят: на ловца и зверь бежит».

«Писать очень приятно и легко – трудно удерживаться от писания и беречь свои мысли, чтобы их сгустить: чем меньше писать, тем гуще и сильнее выходит. И трудность писания, его подвиг состоит в том, чтобы строить плотину потоку слов и регулировать спуск их».

«Слово ценится по силе, с которой говорит человек, у сильного слов меньше, но зато они сильней действуют, у слабого больше слов и, чем больше слов у него, тем больше силы убывает. И так доходит до того, что слова его текут, как вода, и все говорят, его слушая: «Это вода».

«Причёсывание произведений литературных вошло в повадку, и каждая редакция стала похожа на парикмахерскую».

«В производстве нельзя без заместителей, но затем и создано и существует искусство, что человек тут сам.

В искусстве нет заместителей: тем искусство и отличается от всего».

«Искусство, как сила восстановления утраченного родства. Родства между чужими людьми».

«Стал я на тропу и знаю наверно, что рано или поздно придёт по ней другой человек. Слушаю сказку и знаю, что другой человек придёт и будет слушать её. Тропинка и сказка в родстве, это сёстры, одну в природу отдали, другую в сердце человека».

«Красота далёких стран непрочная, потому что всякая далёкая страна рано или поздно должна выдержать испытание на близость. Потому чистую, прочную красоту художник должен открывать в близком и повседневном».

«Поэзия – это чем люди живут и чего они хотят, но не знают, не ведают, и что надо им показать, как слепым».

«Мост от поэзии в жизнь – это благоговейный ритм, и отсюда возникает удивление. Не бойся, поэт, делать себе из этого правило и ему подчиниться: ты слушай только данного тебе музыкального ритма и старайся в согласии с ним расположить свою жизнь».

«Поэзия – это душа подвига, обращающего красоту в добро».

«Сказать от души, от себя самого и полным голосом – вот единственная мораль писателя».

«Из старых писателей Грибоедов чудесно сказал: «Пишу, как живу, и живу, как пишу».

Таков и мой идеал: достигнуть в словесной форме согласия её с моей жизнью». (Из книги «Кащеева цепь»).

«Свинцовым газетным языком каждый может писать. А языком всего народа, поэтическим и музыкальным языком писать очень трудно. Вот этот лёгкий свинцовый путь языка покатился от очерка к роману, и появилось такое неверное суждение, будто можно усвоить какой-то скорый метод и о всём написать». (Из книги «Кащеева цепь»).

«В художественной вещи красота красотой, но сила её заключается в правде: может быть бессильная красота (эстетизм), но правда бессильная не бывает.

Были люди сильные и смелые, и великие артисты были, и великие художники, но суть русского человека – не в красоте, не в силе, а в правде. Если же весь даже люд, вся видимость пропитается ложью, то для основного человека культуры это не будет основой, и он знает, что эта ложь есть дело врага и непременно пройдёт.

Не в красоте, а только в правде великие художники черпали силу для своих великих произведений, и это наивно-младенческое преклонение перед правдой, бесконечное смирение художника перед величием правды создало в нашей литературе наш реализм; да, в этом и есть сущность нашего реализма: это подвижническое смирение художника перед правдой».

«Русские цари были заняты завоеваниями, расширением границ русской земли. Им некогда было думать о самом человеке. Русская литература взяла на себя это дело: напоминать о человеке. И через это стала великой литературой».

«Да, так и можно сказать, что всякое истинное творчество есть замаскированная встреча близких людей. Часто эти близкие живут на таких отдалённых окраинах места и времени, что без помощи книги, картины или звука никогда бы не могли друг друга узнать.

Через тоску, через муку, через смерть, через все препятствия сила творчества выводит одного человека навстречу другому».

«… я пишу, – это всё равно, что возделываю сад, и у меня вырастают деревья, и плоды их достаются не мне.

И я это именно счастьем своим считаю, что плоды моего сада всем достаются, и эту творческую силу я называю любовью».

«… в искусстве самое главное – доверие к себе, к своему первому взгляду. Только надо помнить всегда, что эта простота восприятия и это доверие к себе обретаются сложнейшим трудом».

«…Человек должен сделаться не рабом, а хозяином времени, я брал эту мысль из себя, из собственной борьбы своей за такой рассказ, чтобы он переживал наше время и жил независимо от нашего времени в иных временах.

Хозяин времени есть победитель смерти, которая и составляет сущность всего временного… Каждый художник во все времена был борцом против временного».

«Самая большая сила на земле – та сила связи, которая получается через слово художника».

«Политик, увидав коня искусства, думает о том, как бы запрячь его в телегу с его политическим грузом».

«Пишите о войне, только помните – война должна кончиться, а книга должна остаться».

«Смотрю в себя и через себя одного понимаю всё русское, до того я сам русский. Так, если хочу понять, откуда у нас берётся столько героев, то сам эту готовность к геройству вижу в себе, как будто сидишь ни у чего и ждёшь, что тебя позовут, и как только позвали, то ты делаешься будто снарядом: вложили тебя в пушку – и полетишь, и с удовольствием, с наслаждением разорвёшься где надо…»

«Может быть, в состав таланта включён какой-то особый орган и посредством него художники ориентируются во времени подобно тому, как перелётные птицы определяются в своих огромных пространствах».

«Прочитав прекрасную книгу, я думаю: вот я её в день прочитал, а ведь чтобы написать её, он истратил всю жизнь!

Выслушав весной первый зелёный шум у берёзы, я говорю: чтобы так прошуметь, ведь она полвека росла».

Михаил Михайлович Пришвин (1873 –1954), русский писатель, прозаик и публицист. Константин Паустовский называл его «певцом русской природы». Максим Горький говорил, что Пришвин обладает «совершенным умением придавать гибким сочетанием простых слов почти физическую ощутимость всему». Первый рассказ «Сашок» был напечатан в журнале «Родник» в 1905 году. В 1906 году Пришвин совершил поездку по северу для сбора сказок по заданию Русского географического общества. Путевые заметки послужили основой для его первой книги «В краю непуганых птиц» (1907). В этой книге реализовался новый для русской литературы поворот натурфилософской темы «человек и природа». В ней сказались особенности творчества Пришвина, которое находится как бы на грани науки и искусства. За эту книгу Пришвин был избран действительным членом Географического общества, возглавляемого П.П. Семёновым-Тян-Шанским и награждён серебряной медалью.

Автор книг «За волшебным колобком», «У стен града невидимого», фенологических записок «Календарь природы», автобиографического романа «Кащеева цепь», романа-сказки «Осударева дорога», повестей и рассказов, в том числе для детей.

Подготовил Юрий МАКСИН