Вологодский литератор

официальный сайт

Все материалы из категории Слово писателя

Виктор Бараков

Виктор Бараков:

ОКРЕСТНОСТИ «БАЗЫ ОТДЫХА» ВОЛОГОДСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ (из серии «Южные очерки»)

Народный музей

 

Музей истории Хостинского района находится в здании бывшего Народного дома, построенного в Хосте на общие средства ещё до революции. Только почему «бывшего»? И сейчас он кормится тем, чем Бог пошлёт, то есть на скудные государственные подачки да на мелкие деньги редких посетителей.

Музейные работники, как и все труженики культуры, – особая порода, вечные бессребреники, как ещё держатся, непонятно.

Тётенька, божий одуванчик, восторженная изначально, открыла дверь в главный зал и всего за сто рублей провела часовую экскурсию так, что её восторги поневоле стали моими:

«Хоста неповторима! Только в двух местах природа сохранилась именно такой, какой она была тридцать миллионов лет назад: на полуострове Пицунда, – но там осталась только рощица, – и в Хосте, в тисо-самшитовой роще, в огромном ущелье. В нём чудом сберегли единственный в своём роде дивный волшебный лес, где снимались многие фильмы-сказки СССР.

В районе четыре тысячи видов растений, половина из них обитает только здесь, больше нигде не встречается, многие даже не описаны. Отдельные виды, так называемые реликты, внесены в Красную книгу района, они исчезают – не выносят меняющегося климата после массовой вырубки лесов в Кавказском заповеднике в преддверии Олимпиады.

История Хосты довольно причудлива. Долгое время Кавказ и особенно его Черноморское побережье оставались «бесхозными», не принадлежали никому, – ни Турции, ни России. Здесь жили горцы, которых мы называли черкесами, а они себя – адыгами. Убыхи, – одно из адыгских племён, – и заселили эти места. Занимались разбоем, работорговлей, никому не хотели подчиняться. Только после Кавказской войны, которая длилась почти пятьдесят лет и закончилась неподалёку, в Красной Поляне, Россия взяла Кавказ под свой контроль. Во второй половине девятнадцатого века на побережье стали приезжать дворяне и промышленники, – строили дачи, разбивали парки, высаживали сады. Хотя формально прибрежная полоса принадлежала царской семье, царей сюда не пускали – из соображений безопасности. Так что отдыхали они в Ливадии, в Крыму. А когда в 1912 году были открыты лечебные источники Мацесты, Сочи превратился в курорт.

Потом революция, Гражданская война… В Хосте закончила поход деникинская армия, здесь её полностью разоружили. Кто-то успел сбежать в Турцию, кто-то – нет. Какой-то поручик ограбил дачу вдовы Достоевского, Анны Григорьевны, – она жила рядом, в Кудепсте. «Интеллигент» прихватил рукописи великого писателя, но его все-таки успели арестовать.

Советская власть установила новый порядок. Бывшие дачи стали санаториями, по указу Сталина был выстроен лучший курорт страны, куда со всего Союза приезжали рабочие, крестьяне, учёные. Не случайно его называли «фабрикой здоровья».

Заботились власти и о душе – в Народном доме Хосты пели Шаляпин, Собинов, Барсова, читал стихи Маяковский. Он отдыхал здесь в 1929 году со своей последней любовью, актрисой Вероникой Полонской, женой великого актёра МХАТа Михаила Яншина. Кстати, Маяковский был страшно недоволен, что собралась только половина зала, но потом стал декламировать и успокоился, тем более что на первых рядах сидели его друзья.

Наша жемчужина – это, конечно, Мацеста. Мацестинская вода – единственная в мире, в ней растворена вся таблица Менделеева. Лечит практически всё. Добывали её из скважин, было семь ванных зданий, после перестройки осталось только одно, на Старой Мацесте. Был научно-исследовательский институт курортологии, в нём работали медицинские светила: доктора наук, академики; сейчас он разрушен, по ночам там воют шакалы.

В середине девяностых годов санатории стояли пустые, на пляжах даже летом – хоть шаром покати! Думали, что всё, Сочи погибнет. Но постепенно вернулись к работе, правда, теперь это не город-курорт, а город-развлечение. Видно, у богатых хорошее здоровье, они катаются с гор и рассекают морскую воду на яхтах, а простой народ зачем оздоравливать? Это только дураки-коммунисты заботились о нём, лечили бесплатно в санаториях, теперь плати за всё, если есть деньги…»

Я слушал экскурсовода и во всём с ним соглашался. Мы последние советские реликты, не сумевшие приспособиться к новой действительности. Мы храним в памяти великое прошлое. Нынешняя власть, понимая, что на его фоне выглядит даже не бледно, а позорно, уничтожает советские артефакты. Библиотекам приказано убрать с полок и вывезти на свалки все книги, издававшиеся до 1990 года, а из самых популярных при переизданиях выбрасываются целые разделы. Например, из «Старика Хоттабыча» убрали главу о пребывании героев в сочинском санатории имени Орджоникидзе – стыдно, что в нём лечились простые шахтёры, а теперь… Музеям дано указание «разукрасить» соответствующие экспозиции злобными комментариями, преподавателям школ и вузов спущены сверху такие программы о советской истории и литературе, что хоть святых выноси…

Я горячо поблагодарил за самоотверженную работу экскурсовода и одновременно научного сотрудника музея, а в книге благодарностей вывел твёрдой рукой: «Всё вернётся на круги своя!»

 

Белые скалы

 

«Обязательно посетите каньон «Белые скалы»! – были единодушны соседи. – Там красота необыкновенная!»

Вняв совету, поехал до отворотки с указателем и пошёл по широкой грунтовой дороге, – по ней туда-сюда сновали экскурсионные и личные автомобили. Добрался до смотровой площадки и ахнул: с огромной высоты, от которой затрепетало сердце и заболело в груди, увидел гигантские белые скалы ущелья, пробитого водами горной реки.

Спуск по деревянным шатким лесенкам и покатым валунам, – на них были едва видны нанесённые кем-то красные стрелки, – оказался опасным: на одном из гладких камней я поскользнулся и чуть не свалился в пропасть, успев схватиться за ветку кустарника. Не оказалась бы под рукой – летел бы со свистом до самой реки. Впрочем, рекой её можно назвать только после ливня, а в жаркие дни это обычный шумный, извивающийся змеёй меж бесчисленных камней ручей.

А вот в конце спуска ждал сюрприз: сияющее изнутри голубое озерцо со скальными пещерами, отполированными до блеска. От этого тихого чистейшего озера можно плыть вдоль сказочных гротов к невидимому отсюда началу пещер, но только в гидрокостюме – даже в зной вода здесь ледяная. А вот рыбёшкам, суетящимся в глубине – в самый раз!

Обратный путь вдоль реки по деревянным переходам, – прямо над стремительно бегущим потоком, – к водопадам, ниспадающим со скальных громадин, закончился неожиданно быстро у привала с вездесущей шашлычной. А вот потом, подкрепившись, я совершил ошибку: не стал возвращаться к началу маршрута на УАЗике, а пошёл сам по крутому подъёму. Хотя в тени густого леса было прохладно, уже после второго километра я с непривычки выдохся и оставшиеся три штурмовал из последних сил.

При выходе из огороженного металлической сеткой и шлагбаумом маршрута увидел аляповатую рекламу какого-то фитнес-клуба… Какой фитнес?! Три-четыре таких похода – и лишний вес останется только в воспоминаниях!

 

Сухой каньон

 

Рано утром вышел из сонного убежища в высокогорном посёлке и направился в сторону Сухого каньона. Облака в ущелье застоялись от долгого ожидания солнца и слились, превратившись в сплошной туман. Спуск к речке оказался неожиданным для обуви: то гравий, стреляющий под ногами, то вдруг пятнами появляющийся асфальт, то грунтовка с лужами и следами животных. По обеим сторонам время от времени вырастали из земли и снова уходили в неё жёлтые газовые трубы, огороженные решётками с колючей проволокой наверху – чтобы неповадно было делать врезки и воровать. Шум внизу заставил насторожиться: как бы не угодить в утренних сумерках в какую-нибудь яму с речной водой! Но беспокоился я напрасно: переход через ручей был уже выложен. Прыгая с камня на камень, успел заметить, что слева, под свисающими ветками, покрытыми ярким зелёным мхом, стоит деревянный стол и скамьи – место для привала с костерком и ухой заботливо приготовлено.

Спуск закончен, теперь надо взбираться на вершину. Я стал считать ветвистые гирлянды, украшенные мхом, но сбился со счёта. Потом вспомнил прочитанный на информационных щитах текст: мох на бледно-жёлтых стволах самшитовых деревьев во время войны использовали в сочинских госпиталях как перевязочный материал – раны исцелялись почти мгновенно. Кстати, возвращались в строй тогда более восьмидесяти процентов раненых – удивительный результат!

Вдруг треск ломаемых сучьев и топот заставил остановиться – неужели сквозь заросли пробирается коровье стадо? Обычно в такие дебри коровы не лезут, а загорают прямо на трассе. Стоят, лениво машут хвостами, а самые уставшие лежат. Водители сигналят, ругаются, а им – хоть бы хны! Знают, что давить никто не станет – они «священные» животные, почти как в Индии… Но из кустов показалось не коровье, а козье стадо, да какое: сто-двести голов, не меньше! Серые козочки с рогами «ижицей», белые козлятки, редкие бородатые козлы с чёрными пятнами на спинах, а позади – вислоухие деловитые собаки. Стадо остановилось и с хрустом стало пожирать листья, с любопытством поглядывая на путника. Одна из козочек уставилась на меня, не мигая. Рычание собак быстро привело коз в чувство: они дёрнулись и стали скачками уходить в сторону, шурша ветками. Гиканье пастуха ускорило движение – из-за поворота показался погонщик-среднеазиат и, увидев старшего, поздоровался первым:

– Доброе утро!

– Здравствуйте. Большое у вас стадо. Сколько голов?

– Двести.

– А кто хозяин?

– Ишхан.

– Ну, доброй вам дороги!

– Спасибо.

Солнце разогнало туман, и к концу подъёма стали видны постепенно увеличивающиеся в размерах поля бирюзового цвета. На самой верхушке я увидел развалины. «Наверное, остатки древней крепости, тут находилось одно из ответвлений Шёлкового пути», – подумал я, но нет: это была разрушенная ферма. Пригляделся к склонам – вроде бы ровные поля, но с какими-то полосами… Вспомнил разговор соседей: эти холмистые полосы – бывшие виноградные ряды. Здесь рос столовый виноград, но во время «горбачёвской» антиалкогольной кампании ценнейшую лозу даже не вырубили, а вырвали с корнями. Работники совхоза, оставшись без заработка, разъехались, остальные ушли на пенсию или спились.

Всё, теперь надо спускаться к каньону – указатель направлял меня к нему. А вот и он! Деревянная извивающаяся лестница привела к грандиозной трещине, образовавшейся после землетрясения, случившегося семьдесят миллионов лет назад. Крупные блоки известняка откололись от скалы, и обнажилось дно океана Тетис, которому, если бы не высохло, было бы сейчас 120 миллионов лет!.. Несколько скалистых плит, сорвавшись от тектонического удара, и по сей день лежат сбоку, застрявшие в расщелине – как будто это произошло вчера!

Иду по тропке меж двух белеющих стен высотой с десятиэтажный дом, в которых замечаю пещерные ходы. Из любопытства посветил фонариком сотового телефона в один из них – ничего особенного, просто маленькая пещера, но холод в ней пронизывающий. Ещё бы! Ведь я стою на дне одного из древнейших океанов на планете… На некоторых скалах есть уступы, целые «балконы», а высота – аж дух захватывает! А вот и конец каньона – он сразу виден по надписям из серии «Здесь были…» Эх, человек-человек, и на Марсе ты напишешь тот же текст, ничем тебя не проймёшь!..»

 

                                        Хоста литературная

 

В Хосте бывал не только Маяковский. Его тёзка Владимир Гиляровский жил здесь в 1912 году на даче художника Дубовского. В Сочи прибыл на пароходе. В порту нанял извозчика, чтобы добраться в Хосту. Хозяина дома не оказалось, и Гиляровский отправился по дороге в Адлер, надеясь встретить Дубовского в пути.Увлёкшись созерцанием окрестностей, возвратился на дачу лишь к вечеру. Там писатель нашёл художника, вернувшегося из Красной Поляны. Отголоски путешествия в Хосту можно найти в стихах Гиляровского:

Блестит прозрачная волна,

Зелёной влагой глаз лаская,

Как беспредельна даль морская,

И тайн неведомых полна…

В 1913 году совершил путешествие по Черноморскому побережью Александр Серафимович, был, в том числе, и в Хосте. Этот маршрут потом повторят герои романа «Железный поток».

В 1914 году Евгений Шварц с друзьями отправился пешком из Майкопа в Сочи, а затем через Хосту в Красную Поляну.

В Хосте дрался с белобандитами в 1920 году Аркадий Гайдар. В 1925-м Дмитрий Фурманов путешествовал в этих местах. Его впечатления легли в основу цикла очерков «Морские берега».

Поэт Борис Корнилов отдыхал в июне 1925 года в хостинском Доме творчества Литфонда, ездил в Красную Поляну. Итогом стал цикл стихотворений «Краснополянское шоссе»:

 

 Я в жизни не видывал этаких круч.

Ущельями,

лесом,

долиной

проходим путями распаренных туч,

несёмся дорогой орлиной…

В Сочи были созданы известные произведения русской литературы: рассказ «Рождение человека» (1912) Максима Горького, – он принимал участие в строительстве Батумского шоссе; отдельные главы поэмы «Песнь о Великой Матери» и цикл «Стихи из колхоза» (1932) Николая Клюева – поэт лечился в 1931 году в Доме отдыха печатников (ныне санаторий «Правда»); стихотворение «Баллада о прокуренном вагоне» (1932) Александра Кочеткова; вторая часть знаменитой книги «Как закалялась сталь» (1934) Николая Островского и его повесть «Рождённые бурей» (1936); «сочинская» глава из повести-сказки Лазаря Лагина «Старик Хоттабыч» (1938); волшебная пьеса «Обыкновенное чудо» (1949) Евгения Шварца; стихи Александра Яшина «Солнечная сторона»(1945), повесть «Женщина в море» (1990) Леонида Бородина, – он приехал в Сочи сразу после освобождения из политического заключения летом 1988 года.

Все авторы, побывавшие и работавшие в Сочи, восхищались красотой благословенных мест. Декабрист и литератор Александр Бестужев-Марлинский, погибший в схватке с горцами у мыса Адлер в 1837 году, написал незадолго до смерти: «Дайте Кавказу мир и не ищите земного рая на Евфрате. Он здесь».

Людмила Яцкевич

Людмила Яцкевич:

МУДРОСТЬ И БЕЗУМИЕ КРЕСТЬЯНСКОЙ ЖИЗНИ В РАССКАЗАХ СТАНИСЛАВА МИШНЕВА

– Мне стыдно, – горячо продолжала Бедная Лиза, – что Иван-дурак находится вместе с нами. Сколько можно?! До каких пор он будет позорить наши ряды?

– Выгнать! – крикнули с места.

– Тихо! – строго сказал Лысый конторский. – Что ты предлагаешь, Лиза?

– Пускай достанет справку, что он умный, – сказала Лиза.

Тут все одобрительно зашумели.

– Правильно!

– Пускай достанет! Или пускай убирается!..

               В.М. Шукшин. До третьих петухов.

 

В XXвеке у властей вошло в привычку поучать русского мужика с оглядкой на иноземных мудрецов, соблазнять его разными выдуманными социальными теориями, которые создавались умниками, оторванными от матери – земли. ВXXI веке привычка  считать мужика за дурака продолжается, что чревато большой бедой. Василий Макарович Шукшин пророчески раскрыл эту духовную трагедию нашего времени в своей сказке – притче «До третьих петухов».

Писатель С.М. Мишнев – достойный продолжатель традиций В.М. Шукшина и В. И. Белова в русской литературе. Как и Белов, Мишнев родился в вологодской деревне. Он и сейчас живёт на своей родине в деревне Старый Двор Тарногского района. С 1969 года он работает на родной земле: начал трудовую деятельность трактористом, был механиком, инженером, экономистом, бригадиром, парторгом. Таким образом, писатель имеет собственный опыт многолетнего деревенского бытия. Мишнев – коренной вологодский крестьянин и одновременно – талантливый писатель и мудрый человек, которому веришь. Глубокое познание и осмысление крестьянской жизни на рубеже XXиXXI веков лежит в основе его повестей и рассказов, обладающих высокими художественными достоинствами и исторической значимостью. Его произведения – правдивый документ эпохи колхозной жизни и последующего в перестройку окончательного раскрестьянивания коренных жителей деревни.

На наш взгляд, писатель особенно глубоко прочувствовал и осмыслил в своём творчестве тему мудрости и безумия народной жизни последних десятилетий. Данная тема – одна из важных в истории русской литературы.

Понимание мудрости и безумия в русской культуре имеет свои национальные особенности. Отец Павел Флоренский в своё время отмечал: «Наши философы стремятся быть не столько у м н ы м и, как м у д р ы м и, не столько м ы с л и т е л я м и, как м у д р е ц а м и. Русский ли характер, исторические ли условия влияли тут – не берусь решать. Но несомненно, что философии «головной» у нас не повезло. Стародумовское[1]: «…ум, коли он только ум, – сущая безделица» – находит отклик, кажется, во всяком русском…» [20: 207].  Действительно, если обратиться к русскому фольклору и художественной литературе, начиная с древности, мы найдём многочисленные подтверждения  мнению, согласно которому мудрость, то есть глубокое сердечное и душевное проникновения в суть явлений жизни, противопоставлена бездуховному бесплодному рассудку.  Поэт Н.А. Клюев так проницательной образно раскрыл нравственную и религиозную особенность народной мудрости, в которой соединились земное и небесное:

Мужицкая душа, как кедр зелено-темный,

                        Причастье Божьих рос неутомимо пьет…

В фольклоре  прямо и контрастно противопоставляются бесплодный ум и мудрость. Достаточно вспомнить Ивана-дурака – любимого героя русских народных сказок, который в конце концов оказывается мудрее всех умных героев, над ним ранее насмехавшихся.

В русской литературе  XIX и XX веков тема мудрости и безумия в творчестве разных писателей разрабатывается в различном духовном и культурном ключе. К этой теме не ослабевает пристальное внимание литературоведов [1;6;9; 10; 17; 21; 22; 24 и др.]. К сожалению, в этих исследованиях, несмотря на хорошее знание данной литературной темы и интересные частные наблюдения, преобладает социально-политический подход и не учитывается в достаточной степени национальная специфика русской культуры. Нет оценки литературных сюжетов и героев с позиций православной этики, которая свойственна многим  русским людям: для одних – как обязательное руководство к действию, а для других – как желанный, но уже недостижимый идеал. Согласно православному учению, безумие человека имеет два противоположных источника: гордыню и смирение перед Богом. Соответственно, существуют два вида безумцев: гордецы-безумцы («Мудрость мира сего есть безумие пред Богом» [1 Кор. 3: 19]) и смиренные праведные люди,  принявшие на себя личину безумия или ложно признанные в обществе безумными, но мудрыеиз мудрых перед Богом («Блаженны нищие духом» [Мф. 5:3]). Для России был особенно характерен  тип святости  –  юродивые Христа ради. Однако и в наше время среди обычных, вовсе не святых людей, это противопоставление является духовным законом, известным с библейских времён. Нередко открытых и честных людей злая молва считает безумными и смеётся над ними. Однако истинное безумие  – это нарушение человеком духовных законов, которые ведут к греху и  гибели души в нынешней и вечной жизни.

Степень безумия и мудрости имеет множество вариаций, что и нашло отражение в галерее образов русской литературы, неоднократно рассмотренных в литературоведении. Вместе с тем, отметим, что в классической русской литературе преобладают образы безумцев-гордецов и безумцев-блаженных, которые являются выходцами из сословия дворян (Чацкий в «Горе от ума» Грибоедова, Герман в «Пиковой даме», Мария в «Полтаве» Пушкина, художник в рассказе «Портрет» Гоголя, князь Мышкин в романе «Идиот» Достоевского и др.), чиновников (Попрыщин из «Записок сумасшедшего» Гоголя,главный герой в рассказе «Сон смешного человека» Достоевского), интеллигенции («Чёрный монах», «Палата номер шесть» Чехова, «Красный цветок» Гаршина). И совсем редко встречаются подобные персонажи – выходцы из крестьян, из простонародья. Среди них особенно известны образы юродивого Миколки в «Борисе Годунове» Пушкина, юродивого Гриши в трилогии Л.Н. Толстого «Детство. Отрочество. Юность», блаженных (но не святых) в творчестве Ф.М. Достоевского (например, в романах «Подросток», «Братья Карамазовы»). Из новейшей литературы отметим образ блаженного Лавруши, главного героя повести «Мать сыра земля» талантливого сибирского писателя Николая Олькова[18]. О художественных достоинствах его творчества мы ранее писали [25].Разным сословным статусам героев соответствуют и типы сюжетных конфликтов и философская проблематика данных произведений.

Василий Макарович Шукшин в своей сказке «До третьих петухов» глубоко  раскрыл духовные основы мудрости и безумия народной жизни. Его сказка-притча, написанная ещё в 1974 году и первоначально названная автором «Ванька, смотри!», является той путеводной звездой, которая правдиво и мудро освещает события и нашего тревожного времени, призывает нас к духовной трезвости и бдительности. И особенно сейчас важно прислушаться к грозному призыву – предупреждению героя этой сказки – богатыря Ильи Муромца, а значит и самого писателя: «Ванька, смотри!»

*  *  *

Писатель Станислав Мишнев следует этому призыву – предостережению В.М. Шукшина.  С художественной проницательностью он воссоздает в своих произведениях духовную брань в душах своих героев – крестьян, раскрывает их мудрость или безумие в трудных, нередко очень тяжёлых, ситуациях, которыми так насыщена жизнь русской деревни последнего столетия. Мишнев продолжает в своём творчестве традиции тех писателей, которые «особенно остро ощущали зло и грех, разлитый в мире, и в своём сознании не отделяли себя от этой порчи; в глубокой скорби они несли в себе чувство ответственности за общую греховность, как за свою личную, властно принуждаемые к этому своеобразным строением их личности» [20: 595].

  1. У Мишнева есть произведения, в основе сюжета которых лежит конфликт между житейской или духовной мудростью крестьян и абстрактной законностью представителей власти, с позиций которой их поступки кажутся безумными и предосудительными. Отметим, что этот тип сюжета получил широкое распространение в русской литературе, начиная с эпохи коллективизации в 30-е годы XX века, в силу своей жизненной достоверности. Среди вологодских писателей первым обратился к нему В.И. Белов в повести «Привычное дело», проникнутой болью за родную землю, страданием за унижение человеческого достоинства крестьян-тружеников.

В рассказе Мишнева «За деревней Баской» [13]описана трагедия двух мужиков, вернувшихся с фронта в родную деревню, где свирепствует страшный голод, хотя «хлеба склады стояли полные, а хлеба не тронь!  Каждый день бригадир с председателем колхоза проверку делали, мышиный след и тот на подозрение брали. Клеверные шишки ели, сосновую кору, очень вредную для желудков куглину[2] и прочий всякий сор, всё ели, что утроба принимала».

Автор  подчёркивает в начале повествования, что его главные герои были друзьями и жили одинаково: «У колхозника Петра Обрядина детей шестеро. Окна их летнего пятистенка смотрят на восход солнца. У колхозника Семена Куприянова детишек семеро. Окна их летнего пятистенка тоже смотрят на восход солнца». Кажется, живи да радуйся. Однако в конце рассказа оба мужика погибают, правда, причины гибели у них разные, хотя источник один – безумные бесчеловечные законы, притесняющие крестьян и не считающие их за людей. На войне Пётр Обрядин попал в плен, а вернувшись оттуда, оказался в жестких руках НКВД, где его запугивают, обязуют быть осведомителем и доносить на своих односельчан, голодных и замученных тяжёлой работой. Мужик сломлен, презирает сам себя, однако свою унизительную роль исправно выполняет. Правда, все об этом в деревне знают, и ему остаётся только умолять односельчан:

Ради Христа истянного не говорите при мне ничего такого, не делайте ничего такого, и частушек про партию не пойте. Не могу я, люди добрые, не сказать, не могу не доложить!

Раздвоение личности Петра Обрядина, его безумное состояние, когда он даже своей жены и детей стыдится и не садится с ними за один стол обедать, приводит к трагедии лично его и других, близких ему односельчан.Его друг Семён Куприянов, не имея разрешения на охоту, по заданию председателя и парторга убивает в лесу лося, чтобы разделить мясо среди голодающих семей в деревне. Пётр сообщает в район, приезжает милиция и увозит Семёна, который затем бесследно пропадает в тюрьме или в лагере. Никаких известий от него нет. Пётр, не выдержав гибели друга и позора, наложил на себя руки. Таким образом, оба крестьянина каждый по-своему сопротивлялись безумным законам: Семён сопротивлялся активно – вопреки запретам он хотел спасти односельчан от голода. А у Петра  это сопротивление было пассивным, но ещё более трагическим. Следует обратить внимание на то, что автор назвал своих героев Сёмен и Пётр и таким образом сделал намёк на их неразрывное единство (ср.: в Евангелии апостол Симон Петр). Да, крестьянский мир един, в этом мудрость его жизни. С точки зрения районных властей и общепринятой в советском обществе норм оба колхозника вели себя как безумцы и преступники. Но безумны власти, которые в те времена раскалывали соборное единство русского народа, да и в наше время происходит всё то же, только изменились законы и нормы.

К счастью, среди деревенских людей встречаются начальствующие, которые ради благодати милосердия и любви стараются не исполнять безумных законов и спасти своих подопечных односельчан.  Например, так мудро поступили в подобной ситуации персонажи рассказов В.И. Белова «Лесничий» [5] и С.П. Багрова «Хорёк» [3]. Духовные традиции, заложенные в русскую литературу начиная со «Слова о законе и благодати» митрополита Илариона, живут в лучших произведениях современной прозы.

  1. Тема мудрости и безумия нашла отражение и в другом трагическом сюжете рассказов Станислава Мишнева. Лишенные собственности на землю и свободного труда на ней, колхозники постепенно под напором диких распоряжений сверху стали отчуждаться от родной земли. В послеперестроечную эпоху это отчуждение катастрофически нарастает. Подробно, с привлечением документов и статистики эти процессы рассмотрены, например, в статье В.Я. Кириллова «Отчуждение Родины» [Кириллов]. Писатель Мишнев создаёт образы отщепенцев, для которых отчуждение от родной земли и даже её предательство стали их добровольным безумным выбором. В рассказе «Снится мне деревня» [14] описана судьба одинокой старой колхозницы Анны Сергеевны, которую бросил единственный сын: «Двадцать четыре года назад сын Юрик не стал признавать за колхозом цены, точно сила людская происходит из одного сознания, подался в город.  Сын с пеленок привык идти впереди других, тихий шаг сзади был для него позором. И двадцать четыре года мать ходит за пять километров на почту, ей постоянно хочется слышать родной голос».

Рушится дом брошенной матери, безлюдеет деревня: ««И много на селе появилось таких домов, таких хозяев печальных, как  Анна Сергеевна. Куда подевалась сытость в желудке и семейное счастье в душе? Соберутся селяне ближе к магазину, одни речи, одни рассуждения: «А вот раньше…» – «До Бориски Ельцина или до Мишки комбайнера? Вот и говори конкретно, а то: раньше, раньше». Запоздало мелькает  в головах здравая мысль: «Кабы не разъехались свои, уперлись лаптями, разве так бы жили?»

К трагической теме брошенной, забытой крестьянами родной земли обращаются и другие вологодские писатели, например, А.А. Цыганов в рассказах «Ночью месяц пёк» и «Ерпыль» [23]. О его творчестве мы ранее писали  [26].

С. Мишнев показывает и другую форму отчуждения от родной земли – безумное стяжательство некоторых колхозников, воровство, расхищение нажитого колхозом богатства, которое многие не считают своим собственным добром. В рассказе «Тощий, он же жирный» [15] пожилой, опытный парторг предупреждает вновь прибывшего в деревню нового председателя колхоза: «Тебя сотни, тысячи раз обманут, а почему обманут? Не думаю, что ты глуп, просто обман есть одна из форм колхозного общежития».Автор приводит хорошо известную во многих деревнях «озорную, на самом деле горькую, страдальческую частушку»:

Всё колхозное не наше,

Милая товарочка.

Нынче нашего осталось,

                            ….,  а дальше нецензурный текст.

 

Главный персонаж этого рассказа Иван Петрович Тощёв – один из расхитителей, ускоряющих конец колхозной жизни. Он хитёр и носит маску борца за справедливость: «Народ положительно убеждён, что Иван правдоискатель, но в тоже время  знает, какого он закала, что готов отравить жизнь любому, хоть кладовщику, хоть лаборантке на ферме, не говоря о специалистах рангом повыше. В поисках правды готов разорить всю вселенную, но разорить без огня и дыма, вроде для потехи».По мере разорения колхоза в перестроечные годы Иван Тощёв становится всё богаче, так как присваивает колхозное имущество. И если раньше со школьных лет он имел прозвище Тощий, то теперь односельчане дали ему с насмешкой другую кличку – Жирный.

Но есть в рассказах С. Мишнева и совсем другие крестьянские типы – это наследники традиционной крестьянской мудрости, которая заключалась в трудолюбии, честности и верности родной земле. Так, в рассказе «Черторой» [12] писатель создаёт образ колхозника Михаила Дорофеевича Другова, который за своё упорство в трудолюбии и азарт труженика на земле получил от односельчан прозвище Черторой. Так же называли его деда, имевшего мельницу, которого раскулачили в тридцатые годы. В разговорном языке  слово чёрт, употребляясь в экспрессивном переносном значении, обозначает человека, имеющего невероятное упорством в работе и обладающего большой силой. В составе сложных слов оно сохраняет свою экспрессию, например, в вологодских говорах:  чертоломить‘много и тяжело работать’,чертоломина‘тяжелая работа’[СВГ, 12: 36]. В своём словаре родного тарногского говора С. Мишнев даёт такое определение  словам чертоломить‘воротить чёрную, малооплачиваемую работу’, чертоломина‘тяжелая, малооплачиваемая  работа’, черторой‘знаток мельничного дела’[ТГ: 321-322]. В тексте рассказа слово Черторой, ставшее прозвищем главного героя, приобрело иное значение –‘сильный человек, упорный в тяжёлой работе’. Все эти слова имеют отрицательную экспрессию и выражают неодобрение. Трудолюбивые рачительные крестьяне оказались ненужными как в эпоху «коллективизации», так и потом в эпоху «деколлективизации».

Горькую думу думает Михаил Другов, по прозвищу Черторой: «Дед в лаптях спал, ел походя, всё ему некогда было. Ломил, ломил – в кулаки угодил. Первый враг Меевки.  Внук за колхоз грудью стоял, рвачам на горло наступал, пьяниц не жаловал – тоже враг. Жаль ему напрасно истраченных лет. Щемит сердце, а боль не душевная: ведь порвётся семейная нить!» Колхозники, утратившие природную крестьянскую хозяйственность и рачительность в труде, «считали Чертороя докой, голованом, много в нём такого, что всем кажется непонятным и странным. Бредит крепким колхозом – не юродивый вроде, в колхозной зыбке вырос, крепкий колхоз и обдерут крепко. Или пример деда ничему не научил

Когда в перестройку колхоз стал разрушаться, даже жена поедом ела Михаила: «Да уйди ты с этой работы! … Ну, неужели умом тебя Бог обнёс? Ровно слепой двадцать лет с народом воюешь. Не надо народу колхоз, гори он синим пламенем, неужели не дотюнькало?» Но не мог Черторой  без работы жить, ушел он с должности инженера–механизатора и взялся навоз вывозить с запущенных ферм. Однако некуда ему было деться от картины гибели родной деревни: «Тяжело жить, если ты не можешь судить мир, силы такой не имеешь и прав тоже покинуть этот мир не имеешь… Наперекор миру пошёл – отринут миром станешь».

  1. Во многих рассказах С. Мишнева показано безумие пьянства как ложного выхода из тяжёлой ситуации, неминуемо ведущий к гибели. Писатель страдает вместе со своими героями, которые не выдержали утраты работы, смысла жизни и запили. Такие персонажи встречаются почти во всех его рассказах. В рассказе «Управляющий Зобенькин» [12] описывается трагическая история жизни Тита Валентиновича, механизатора, рачительного управляющего лучшим отделением совхоза: «Хорошо жить, ощущая зуд жизни! Даже засыпая, он думал о чужом, совхозном». Затем началась перестройка и последующая разруха в хозяйстве и в душах жителей села: «Начал народ потихоньку сходить с ума. Тит Валентинович оттягивал надвигающуюся трагедию, как мог. Глухое раздражение медленно закипало в нём и клокотало в его широкой груди … Товарища бы Сталина сейчас…». Постепенно тоска по прошлой трудовой полноценной жизни превратилась в покорность судьбе, и запил Тит Валентинович по-чёрному, ушёл из семьи и превратился во всеми презираемого пьянчужку.

Наложили на себя руки спившиеся колхозники – персонажи из рассказов Мишнева «Золотые руки» и «Пусть я умру – не потускнеют дали» [12]. Автор показывает бесовскую суть пьянства: «…накатит некое безумие, вроде как нечистый дух плечо облюбует, усядется и давай в уши нашёптывать да уговаривать откушать водочки …». К сожалению, это типичная история для жизни вологодской деревни на рубеже веков.

  1. Безумие завистливости, мстительности и мудрость бескорыстия, всепрощения и миролюбия с художественной убедительностью показаны Станиславом Мишневым в рассказах «Попутчики» [12] и «Этап на Песь-Берест» [16].Произведения Станислава Мишнева читать очень тяжело, несмотря на их художественные достоинства и талант писателя. В чём дело? Признаюсь: их чтение мучает душу образами греховности современного человека, которые созданы писателем, но всегда имеют реальные прототипы в жизни. Да, человек не может быть жив и не согрешить. Однако, как отмечал святитель Тихон Задонский, «согрешить – дело немощи, а пребывать в грехе – дело диавольское» [19: 238]. В современной культуре это состояние нашей природы, то есть пребывание в грехе, признаётся естественным и так или иначе оправдывается. Как писал сто лет назад священник Павел Флоренский, «новая культура есть хронический недуг  восстания на  Бога» [20: 548], и этот недуг всё более усугубляется. Люди революционной культуры особенно далеко отступают от Божьего замысла о них и творят беззакония во имя субъективного человеческого закона справедливости, забывая о Божий Воле и Божием Суде. Ещё дальше ушли от Бога современные либералы: они решили уничтожить само понятие  греха. А ведь вседозволенность – это любимая уловка Сатаны.

Архимандрит Рафаил Карелин, современный духовный писатель, считает: «Грех – оккультное явление. Мистика греха заключается в его богоборчестве. Грех – это вызов Богу во имя своей мнимой свободы. Это желание досадить  Богу, уничтожить образ Божий в душе. Грех безобразен и бессмыслен, но он привлекателен именно дерзким бесстыдством» [2: 36].

Рассмотрим рассказ Станислава Мишнева «Этап на Песь-Берест» [16]. Егосюжет отражает события гражданской междоусобицы, которая вспыхнула в России после Октябрьской революции 1917 года. Два крестьянина из одной местности пошли служить в НКВД, и теперь они вдвоём сопровождают колонну заключённых – арестованных священнослужителей, идущих по этапу в неизвестный пункт – Песь-Берест. Молодой крестьянин Гаврила Зареченский идёт впервые, настроен он благодушно, бедным арестантам зла не чинит, по-крестьянски заботится о лошадке, с удовольствием ведёт беседу со своим старшим сослуживцем – земляком Губиным, хотя тот пребывает совсем в другом настроении. Губин озлоблен, подозрителен, жесток к арестованным, циничен. Он ведет арестованных не впервые и уже знает, что жизнь людей на этапе находится в его полной воле. Кроме того, среди сопровождаемых священников у него есть личный враг, которого он жаждет убить, движимый местью и ложно понятой справедливостью,  и, в конце концов, убивает по-зверски –  топором.

Рассказ начинается с описания восхода солнца и утренней зари, которые для неравнодушного сердца кажутся вестниками Божий благодати:

«Над гарью, как над остывшей адовой сковородой, рождался день; неуловимый свет сражался с неуловимой тьмой: начали слезиться на востоке звезды, розоветь небосвод. Словно подпираемое  золотистыми мечами, приподнялось над землей отблескивающее медью солнце и застряло в черных просветах обгорелых лесин;  и всеми красками заиграла апрельская заря. Свет умыл протаявшие в сугробах выскири, будто расправил скрючившиеся за ночь корни-веревки, что добросовестный работник матери Вселенной. Без отдыха побежал по чаще леса, радостный и веселый».

Такое начало рассказа, далее изображающего мистическую бездну человеческой греховности, является сильным средством отчуждения от этого греха, потому что картина радостной и весёлой утренней зари является заветом того, что Бог есть, Его благодать изливается на русскую землю, которая в эпоху гражданской междоусобицы, по словам писателя, подобна гари, остывшей адовой сковороде. Ведь в это благодатное утро по русской земле гуляют каиновы внуки, из-за злобной зависти и жажды «справедливости» готовые на убийство своих братьев.

Главный герой рассказа Губин  –  один из них. На первый взгляд, кажется, что образ этого человека имеет только историческое значение. Да, в революционных событиях сто лет назад принимали участие не только самоотверженные борцы за народное счастье, которые не боялись пожертвовать собственной жизнью, но и активные «борцы» за свою личную удачу и шкурный интерес. Основной чертой таких «борцов» была страшная жестокость, порождённая удивительной трусостью, вечным жутким  страхом перед честными и мужественными людьми. Это был мистический страх перед Истиной. Именно к такому типу людей и относился Губин. Он всю свою жизнь завидовал своему родственнику дьякону, страшился его духовной силы и чистоты. И к этому мистическому страху прибавилась ещё бесовская боязнь, что начальство узнает о том, что этот арестованный священнослужитель – его довольно близкий родственник. И тогда он лишится своей должности и хорошего заработка. Ничего нового! Губин повторил грех Каина.Вот это самое страшное! Завистники и злобные мстители множатся обычно в те исторические эпохи, в которых царит хаос и произвол, будь то революции и гражданские войны или анархия «перестроек». Станислав Мишнев в своём рассказе с художественной убедительностью, на языке образов, говорит нам об этом же.

Другой герой этого рассказа – крестьянин Гаврила – проходит через искушение отомстить Губину за преступление. Он избивает убийцу и в гневе собирается задушить его, но его самосуд останавливает старый священник, один из арестованных: «– Сынок, – тихо раздалось сзади, – Будь выше тирана. Господи, смилуйся над нашим воздыханием, допусти до Таинства примирения с Тобой». Слова старца-мученика  остановили новое преступление и спасли Гаврилу от участи убийцы. Он лишь обезоружил Губина и  лишил его власти над гонимыми по этапу людьми. Грех бессилен перед духовной силой старого священника, способного остановить другого человека, одержимого искушением мести.

Притча о мудрости миролюбия и безумии человеческой вражды и мстительности содержится также в рассказе С. Мишнева «Попутчики» [12], он глубоко символичен. С другой стороны, сюжет этого рассказа реалистичен до самых мелких подробностей быта северной деревни в 90-е годы. Композиция рассказа построена на контрасте характеров героев: миролюбца и блаженного в своей радостной жизни глухонемого мужика АфриканаКузьмовича и двух мстительных злобных мужиков Санко Манника и Коли Еврейчика. Если блаженного автор называет по имени и отчеству, то  враждующих всю жизнь между собой мужиков– только уменьшительными именами и прозвищами, словно они так и не стали взрослыми людьми.

Глухонемой мужик не считает себя обиженным Богом и людьми и радуется жизни. Он не боится любой, даже самой грязной работы, у него добрая жена, которая о нём с любовью заботится и даже старается одеть его понаряднее. Писатель прямо указывает на причину его счастливой жизни:  Африкан Кульмович– глухонемой не только в прямом значении, но и в переносном смысле: он глух к бесплодной людской суете и вражде, к политическим играм и новостям. Для него всего этого безумия не существует, он его отринул и стал духовно свободным: «А как вечером они усядутся с женой на крыльцо – любота! У жены глаза заблестят, смутится он от прихлынувшего счастья, она ему на плечо навалится, не может он сказать, как душа с новой весной встречается, потому нежно и долго будет гладить жену по голове. Не понимает он реформ и не хочет понимать, и газету с постановлениями да указами рвёт, не читая, и рвать будет, ибо он свободный мужик и плевать хотел на олигархов, демократов и цементирующий коррумпированный управленческий класс!» Таким образом, автор создаёт традиционный для православной культуры образ блаженного, который так полюбился когда-то русскому народу.

  1. Писатель С. Мишнев в своих рассказах раскрывает безумие безбожия и мудрость веры в Бога. Это мировоззрение автора не воплотилось в особые сюжеты, но стало тем фоном, на котором происходит осмысление событий во всех его повествованиях. Рассказ «Черторой» [12] начинается с молитвы автора о своей родине – он цитирует строки из сказания о Борисе и Глебе: «Но, о блаженные страстотерпцы Христовы, не забывайте отечества, где прожили свою земную жизнь, никогда не оставляйте его». Обращение с молитвой к святым страстотерпцам, погибшим от злобы и интриг бесчестных людей, сеющих разобщение и разорение Русской земли, не случайно. Первые русские святые братья Борис и Глеб – это наши национальные символы терпения и верности Истине, без которых не устоять Руси.

Далее писатель, как древний летописец, повествует: «Точно не известно, от царя Петра или раньше, с Куликова поля наши деревни засватали небесных обитателей в свои защитники. Крестьяне деревни Чудской Посад Николу – угодника на божницу поставили. Ковыринцы часовней Илье-пророку от грома прикрылись. Боярскую Выставку архангел Михаил дозором обходить подрядился. В Смутное время на Шаламовом погосте кирпичную Василия Кесарийского церковь вознесли …». Под Божией защитой жизнь деревни была полноценной, семьи многодетными, а праздники весёлыми. Тогда и избы на совесть рубили. Историю постепенной гибели деревень писатель связывает с богоотступничеством её жителей. Он повествует: «После двадцатого года в защите святых начали сомневаться, кресты на кладбищах комсомольцы посшибали, колокола на церквях побили; после 30-го года запели хвалу новой жизни, зажили поскупее, с оглядкой. Ближе к 40-му ремешки на поясах затянули, пивко ещё варили; в войну на всю волость бабы голосили – не до пива было, после войны страну из руин поднимали, атомную бомбу делали – колхозников довели хуже скота всякого». Началось отчуждение крестьян-колхозников  от земли, освящённой верой предков, что привело затем к обнищанию и одичанию. С болью в сердце С. Мишнев описывает картины кощунства и святотатства несчастных деревенских безбожников. В рассказе «Управляющий  Зобенькин» [12] главный герой Тит Валентинович душой страдает от нравственного падения жителей родной деревни,  от фальши, господствующей в их жизни. Как управляющему отделением совхоза, ему приходилось произносить речи у гроба умерших колхозников: «В такие душещипательные минуты к чему говорить о людских пороках, … надо говорить о человеколюбии, жизнеутверждающих истинах добра, взаимовыручки и прочее… Всё равно живые … будут помнить другое: там-то покойный напакостил, в другом месте вышиб стёкла в рамах, от трезвого слова доброго не слыхал никто …».  Размышляя над всем этим, Тит Валентинович неожиданно вспомнил рассказ отца, который остался сиротой после раскулачивания семьи и гибели своего отца: «Отдали нам, малолеткам-безотцовщине, часовню под хлев. В часовне одна икона была, остальные растащил народ по домам. Брат Венька икону об угол хрясь!… Катим с верхов первое бревно, то бревно развернись да Веньке торцом по темечку  – Венька как щи пролил. Мне бы над братом реветь, а я  дощечки от иконы собираю да в голос рыдаю…». Однако из дальнейшего повествования следует, что это предостерегающее воспоминание о рассказе отца не спасло управляющего Зобенькина от собственного нравственного падения. Глядя на разрушение колхозного уклада и одичание односельчан в перестроечные годы, он запил от бессилия и безысходности. Из честного, трудолюбивого мужика превратился он в презренного  пьянчужку, который, не боясь греха,  ради получения выпивки совершает святотатство – делает попытку под видом священника «исповедовать и причастить» умирающую набожную старушку, но та из последних сил его отгоняет: «Ой ты, рожа несытая! …Анкаголик …».

Возрождение православной жизни в современной деревне только начинается и встречает на своём пути страшное отчуждение от веры отцов и укоренившиеся грехи деревенских жителей, с которыми молодой церкви бороться пока трудно. В рассказе  «Золотые руки»[12] молодой священник отец Игнатий, ранее известный всем как односельчанин Андрюшка Черпаков, приехал на родину. Он полон сил «ростом под матицу, в кости широк, голосина – через всё поле чуть», служит в армии, «поднимает воинский и патриотический дух солдат». На родине он решил совершить молебен по искоренению пьянства. На это благое дело собралось много людей, «пешком шли, на тракторах ехали целыми семьями» со всей округи, а после этого окрылённые духовно решили строить часовню в селе на народные деньги. Однако самые горемычные пьяницы не пришли на этот молебен. Тракторист Кронид Иванович Чудинов уже полностью пленён бесовскими голосами.Была у него слабая попытка освободиться от этого плена, когда он тайно пришёл домой к отцу Игнатию поговорить по душам, ожидая от него помощи. Но гордыня и бесовские голоса опять пленили его, и он пошел в лес и наложил на себя руки. К сожалению, это типичная история безумия…

Заключение

Тяжело читать рассказы С. Мишнева, но в них нет либерального презрение к русской судьбе, а есть ясный взгляд на то, как было и есть на самом деле. В предисловии к книге писателя «Вот так и живём» В.Н. Бараков,  подчёркивая реалистичность повествования о современной деревне,  обращается к нам, городским жителям: «Много-много лет мы говорим и пишет о вымирающей России, об опустошённой деревне, а знаем ли мы, как всё это на самом деле происходит, какие ужас и боль испытывает человек, у которого не сбережения – страну и жизнь отняли, а теперь ещё  и умереть спокойно не дают…» [4: 4]. Станислав Мишнев пропустил эти ужас и боль через свою жизнь и своё сердце и создал произведения, читая которые начинаешь духовно трезветь.

Публицисты, сохранившие кровную связь с родной землёй, заслуженно обличают либералов и мошенников, порушивших Советский Союз, и обещают новый золотой век – проповедуют православный социализм. Они надеются: это социализм атеистический, богоборческий порушился, а православный социализм устоит. Но ведь слово-то это не наше – социализм, этим словом разрушали общинный строй русской деревни. И  право – страшно, как всё обернётся для народа, который не смог без значительного урона, без утраты веры перенести позорное унижение нищетой, безбожием и несвободой, а теперь успел вкусить хмельного пойла вседозволенности под красивым иностранным словом «демократия». А ведь когда-то на Руси это слово (в наши дни ставшее оружием заграничных врагов и наших либералов) переводили на русский язык своим, славянским, словом – «соборность» (слово соборъ соответствовало греческому –  δημοζ, которое  звучит как

демос и значит – народ) [ПЦСС: 627].

Слово«соборность»называло тот православный уклад, который  века существовал в русской деревне и века тщетно подвергался разрушению. Ф.М. Достоевский  пророчески писал более ста лет назад: «Обстоятельствами всей почти русской истории народ наш до того был предан разврату и до того был развращаем, соблазняем и постоянно мучим, что еще удивительно, как он дожил, сохранив человеческий образ, а не то что сохранив красоту его. Но он сохранил и красоту своего образа.<…> Судите русский народ не по тем мерзостям, которые он так часто делает, а по тем великим и святым вещам, по которым он и в самой мерзости своей постоянно» воздыхает. А ведь не все же и в народе – мерзавцы, есть прямо святые, да еще какие: сами светят и всем нам путь освещают!» [8]. В.М. Шукшин, В.И. Белов, а затем и С. Мишнев в своём творчестве продолжают утверждать справедливость этих  слов Достоевского.

Литература

  1. Антощук Л.К. Концепция и поэтика безумия в русской литературе и культуре 20-30-х гг. XIX века. Автореферат диссертации канд. фил.наук. – Томск, 1996. – 18с.
  2. Архимандрит Рафаил (Карелин). Мистическая сущность греха // Архимандрит Рафаил (Карелин). О вечном и преходящем. – М.: Полиграф АтельеПлюс, 2011. – 592 с.  – С. 32-36.
  3. Багров С.П. Портреты: рассказы. – М.: Современник, 1980. – 255 с.
  4. Бараков В.Н. Проза разных лет Станислава Мишнева // Мишнев Станислав. Вот так и живём. – Вологда: Фест, 2008. – 208 с. С. 3-4.
  5. Белов В.И. Иду домой. Рассказы. – Северо-Западное книжное издательство, 1973. – 192 с.
  6. Бугаева Л.Д. Идея безумия и ее языковое воплощение в романе Ф. Сологуба «Мелкий бес». Автореферат диссертации канд. фил.наук. – Санкт-Петербург, 1995. – 18с.
  7. Бутрина В. Ф. Юродивый Николка в трагедии А. С. Пушкина «Борис Годунов» и блаженный Тимофей по спискам и редакциям «Святогорской повести» (К вопросу о проблеме прототипа и правдоподобия художественного образа)// Псковская Пушкиниана. Псков. – № 25 – 2006.  С. 118-126.https://it.pskgu.ru/projects/pgu/storage/PSKOV/ps25/ps_25_08.pdf
  8. Достоевский Ф.М. О любви к народу // Достоевский Ф.М. Дневник писателя. Ежемесячное издание. 1876. Февраль.

(http://az.lib.ru/d/dostoewskij_f_m/text_0480.shtml)

  1. Зимина М.А. Дискурс безумия в исторической динамике русской литературы от романтизма к реализму. Автореферат диссертации канд. фил.наук. – Барнаул, 2007. – 21с.
  2. Иоскевич О.А. На пути к «безумному» нарративу (безумие в русской прозе первой половины 19 века). – Гродно: ГрГУ им. Я. Купалы, 2009. – 165с.
  3. Кириллов В.Я. Отчуждение Родины // «Берега» Литературно-художественный и общественно-политический журнал. – № 6 (24). – Калининград, 2017. – С. 8-18.
  4. Мишнев Станислав. Вот так и живём. – Вологда: Фест, 2008. – 208

с.

13.Мишнев Станислав. За деревней Баской. Рассказ  // сайт

«Вологодский литератор»

  1. Мишев Станислав. Снится мне деревня. Рассказ // сайт

«Вологодский литератор» https://literator35.ru/2018/01/prose/stanislav-mishnev-snitsya-mne-derevnya-r/

  1. Мишев Станислав. Тощий, он же жирный. Рассказ //сайт

«Вологодский литератор»

  1. Мишнев Станислав. Этап на Песь-Берест // Сайт «Вологодский

литератор» https://literator35.ru/  (дата обращения 10.9. 2018).

  1. Назиров Р. Г. Фабула о мудрости безумца в русской литературе // Назиров Р. Г. Русская классическая литература: сравнительно-исторический подход . исследования разных лет: сборник статей. – Уфа: РИО БашГу, 2005. – С.103-116. http://nevmenandr.net/scientia/nazirov-mudrost.php
  2. Ольков Н.М. Мать сыра земля // Ольков Н.М. Соб. Соч. Том 5. – М.: Российский писатель», 2018. – С.  295-384.
  3. Схиархимандрит Иоанн (Маслов). Симфония по творениям святителя Тихона Задонского. – М., 1996.
  4. Флоренский П.А. Рассуждения на случай кончины отца Алексея Мечева // Священник Павел Флоренский. Сочинения в четырех томах. Том 2. – М.: «Мысль», 1994. – С. 591- 621.
  5. Хазова М. А. Тема безумия в русской прозе XX века (1900 – 1970-е гг.). Автореферат диссертации канд. фил.наук.– Орёл, 2017.
  6. Хубулава Г. Г. Тема безумия в русской литературе // Вестник СПбГУ. Сер. 6. 2014. Вып. 1. С. 61-70.
  7. Цыганов А.А. Помяни моё слово: проза наших дней / Александр Цыганов; [ред. В.Н. Бараков] – Вологда: Полиграф-Периодика, 2018. – 374 с.
  8. Яблоков Е.А. «Я – часть той силы…» (Этическая проблематика романа М. Булгакова «Мастер и Маргарита»)// Русская литература. – 1988. – № 2. – С. 24.
  9. Яцкевич Л.Г. По былинам нашего времени. О повести Николая Олькова «Мать сыра земля» // «Берега». Литературно-художественный и общественно-политический журнал Союза писателей России. – 2019–№ 2. Калининград. С. 158-163.
  10. Яцкевич Л.Г. «Терпение – дом души». О трех рассказах А. А. Цыганова // Яцкевич Л.Г. Православное слово в творчестве вологодских писателей. Науч. ред. В.Н. Бараков. – Москва; Вологда: Инфра-Инженерия, 2019. –  388 с.  С. 307-314.

Словари и их условные сокращения

Мишнев С.М. Тарногский говор: [словарь] / Станислав Мишнев. – Тарногский Городок; Вологда: Полиграф-Книга, 2013. – 344 с.   –  ТГ

Полный церковнославянский словарь / сост. Г. Дьяченко. –Москва: Посад,  Издат. отдел Московской Патриархата, 1993. – 1120 с. – ПЦСС

Словарь вологодских говоров. Вып. 1–12 / под ред. Т.Г. Паникаровской и Л.Ю. Зориной. – Вологда: изд-во ВГПИ / ВГПУ, 1983-2007.  – СВГ

 

[1] Стародум  – положительный герой комедии Фонвизина «Недоросль».

 

[2]Куглина  – обмолоченные головки льна. В войну исть-то было нечего, куглину и ту давали по ведру на человека. К-Г. Терех. [СВГ, 4: 10], льняная шелуха от семенных головок [ТГ: 142].

Олег Федотов

Олег Федотов:

РАСЧЛЕНЁННАЯ ПРОФЕССУРА (Предисловие Виктора Баракова)

Бюрократия становится невыносимой! Ну, какая, например, отчётность может быть у такой простой вещи, как студенческая наука? Две конференции за год, несколько заочных, по желанию, и в конце – простой список «достижений»… Как бы не так! Кто-то там, наверху, без устали сочиняет всё новые и новые бумаги. Каждую неделю (!) приносят срочный приказ предоставить списки, таблицы, предложения и т.д. Подробности при этом требуют мельчайшие, вплоть до личных данных каждого студента и научного руководителя… Зачем? Всё это изобилие даже не оседает в архивах, а выбрасывается в корзину. Если собрать годовые распечатки административного бреда, то, пожалуй, убедишься, что для бумагомарания пришлось вырубить небольшую рощицу. И куда только смотрят экологи?

После защиты дипломных работ по «высочайшему» указу пришлось определять тройку лучших. На первый взгляд, что может быть проще? После  голосования напиши на листочке фамилии победителей, руководителей и названия дипломов – и отправляй по известному адресу, то есть в отдел. Вы не поверите, но образец отчёта был выслан… на двадцати листах!! Три часа всем коллективом заполняли таблицы, чертили графики и потом отправляли наверх в двух видах: электронном и печатном. Что при этом мы высказывали –  в печатном предъявить никак нельзя…

А годовой отчёт – это даже не песня, а оратория! Две недели сидеть, не отходя от монитора – та ещё пытка! И объяснить им что-либо русским языком – невозможно ни при каких обстоятельствах. Мы мыслим словами, а они – инструкциями. У них свой, не подвластный логике бюрократический язык. Как сказала недавно одна чиновница от образования, «в компетенциях нет указания на необходимость преподавания предмета».

Студентам вообще-то не компетенции нужны, а знания. И что такое компетенция? – Набор общих фраз, сотрясение воздуха, не более. Как пишет Александр Чуйков, «образование выхолащивается, спектр знаний максимально сужается, человеку даются короткоживущие компетенции вместо базовых знаний» (Чуйков А. «Россия – отстать навсегда?» // Аргументы недели, 2019, № 27. – С. 8). Но не только знания заменили подобной «инновацией», самих студентов теперь велено называть «обучающимися»… Приехали! Тысячу лет называли студентами, и вот опять… Опять этот птичий чиновничий язык инструкций, стандартов и прочей бумажной истерии.

Опрашивали недавно бюджетников: «Они говорили, что бюджетная сфера плохо управляется, что им мешают работать, спускают дурацкие приказания, насаждают некомпетентных начальников, что нет обратной связи» (Камакин Андрей. Россия, которую мы теряем // Московский комсомолец, 2019, 7-14 августа. – С. 7).

В общем, в образовании, как и в других сферах, засели вредители.

Вот они и вредят…

 

Предлагаю читателям «для наглядности» статью моего давнего знакомого, профессора из Москвы Олега Федотова. Между прочим, он был научным руководителем вологодской поэтессы Инги Чурбановой, она впоследствии защитила кандидатскую диссертацию. И тогда и сейчас Олег Иванович отличался силой слова и бескомпромиссностью суждений.

Виктор Бараков, г. Вологда.

 

В знаменитом сатирическом стихотворении Маяковского «Прозаседавшиеся», которое приглянулось даже прагматику из прагматиков, вождю мирового пролетариата Ульянову-Ленину, воспроизведена фантасмагорическая картина: «…на двух заседаниях сразу» как ни в чём не бывало «сидят людей половины <…> до пояса здесь, а остальное там». Именно о нём вспоминаешь, когда знакомишься со штатным расписанием наших многострадальных вузов. «Людей половины», а то и трети, четвертинки и даже десятые доли живут себе, трудятся и получают соответствующие зарплаты без всяких шансов воссоединиться с «остальным» своим естеством. Именно таким образом хитроумные чиновники выполняют строгий наказ правительства выплачивать профессорам удвоенную среднюю зарплату по региону. Интересно, знает ли об этом сам Президент?

Соответственно распределяется и учебная нагрузка: если на одного преподавателя в былые времена полагалось 7-8 студентов, то теперь то же количество приходится на половинки, четвертинки и другие мелкие дробинки. Казалось бы, реализовать за учебный год 900 академических часов доценту или 600 – профессору вполне под силу 1. Однако так может думать лишь малосведущий в академических штудиях человек, не подозревающий, сколько ещё неучитываемых часов надо затратить дополнительно, чтобы досконально изучить материал самому и выработать оптимальную стратегию передачи его обучающимся студентам, не отстать от коллег в разработке сопутствующих научных проблем и постоянно поддерживать на достойном уровне свои профессиональные навыки. Однако совсем иначе считают лукавые чиновники, расчленяющие университетских преподавателей на унизительные части. Примерно также, им в унисон, экономный рыболов разрывает червяка, насаживая его на крючок. А почему бы и нет, раз половинки и четвертинки продолжают извиваться? Следовательно, живут!

Если сложить все эти части живых людей в целые организмы и подсчитать общее их количество, как бы суммарное число вузовских преподавателей не сравнялось с числом опекающих их чиновников, которым уж кого-кого, а самих себя сажать на полставки или четвертушку оной, никогда бы в голову не пришло. С каждым годом, с тех пор, как началась перманентно длящаяся реформа образования, их поголовье неудержимо растёт и они из обслуживающего на самом деле персонала превращаются в некое руководящее, контролирующее вся и всё, несуразно разросшееся, многоликое, как килька, министерство. Оправдывая свою стабильно высокую зарплату, чиновники от образования, которым Солженицын в своё время присвоил весьма точное прозвище «образованцев», развивают прямо-таки бешеную активность, продуцируя всё новые и новые циркуляры, компетенции, инструкции, рекомендации, модули и прочую совершенно бесполезную чепуху, безапелляционно озадачивая ею прямых участников образовательного процесса. Деятельность ведущего занятие преподавателя они смоделировали как производное от совокупности бесчисленных, высосанных из пальца «компетенций», которые исчисляются многими сотнями и скрупулёзно классифицируются.

Самых без преувеличения головокружительных «успехов» неугомонное новаторство чиновничьего аппарата достигло в документации, регламентированной до полного абсурда. Все документы, от учебных программ до отзыва на письменные работы студентов, предполагают строго определённые и неукоснительно соблюдаемые нормы, со ссылками на образовательные стандарты, компетенции и пр. премудрости, закодированные похлеще шпионских шифров: ФГОС, ЭО и ДОТ, ЭР/ЭУК/ООК, СДО (на базе MOODLE), ОТФ/ТФ. Для особо непонятливых пользователей стратеги современной канцелярско-методической мысли иногда снисходят до перевода в сносках или даже элементарного «разжёвывания» своих эвристических озарений.

Программа регламентирует цели, ожидаемые результаты освоения программы, содержание, условия и технологии реализации образовательного процесса, оценку качества подготовки выпускника и включает в себя: учебный план, рабочие программы модулей, матрицу соответствия составных частей ДПП формируемым компетенциям и компетентностям и другие материалы, обеспечивающие качество подготовки обучающихся, а также календарный учебный график, требования к итоговой аттестации и методические материалы, обеспечивающие реализацию соответствующей образовательной технологии…

Складывается впечатление, что чиновники напрочь забыли о том, что само-то их существование зиждется на кропотливой созидательной работе преподавателей, обучающих и воспитывающих школьников, студентов, магистрантов и аспирантов. Видимо, они по наивности перепутали базис с надстройкой, и вместо того, чтобы облегчать труд своих подопечных, до предела его усложняют… Как тут не вспомнить замечательную байку про сороконожку, которую стали обучать, с какой ноги начинать движение. Обучали до тех пор, пока она не сошла с ума! Или не менее выразительный образ Александра Твардовского из поэмы «Тёркин на том свете»: «Это вроде как машина / Скорой помощи идёт: / Сама режет, сама давит, / Сама помощь подаёт» …

Казалось бы, все эти чиновничьи премудрости, поднапрягшись, можно было бы как-то приспособить, адаптировать для практической работы, которая и в самом деле должна быть рационально продумана, распланирована и обеспечена необходимыми пособиями. Но на беду учёных людей учат самонадеянные неучи, учат оптом, не учитывая специфических особенностей отдельных дисциплин, и, что хуже всего, постоянно, из года в год, а то и чаще меняют правила игры. Да и не для нас, грешных, они стараются, а исключительно для себя. Не для нашей работы, а для контроля за ней и для оправдания своей никчёмной, а в конечном счёте, вредной деятельности. 11 июня, выступая в Женеве, Д.Медведев, известный своей склонностью к IT (информационным технологиям), призвал к «дебюрократизации трудовой деятельности». Отчасти этот призыв касается обуздания не в меру расплодившихся чиновников в системе образования, ибо большинство из них можно и должно безболезненно заменить разумными и достаточно консервативными в проведении реформ ради реформ компьютерами.

Чиновничий беспредел, тотальный контроль за каждым нашим шагом в преподавании и в науке, возведённое в закон низкопоклонство перед западными эталонными образцами – всё это порождено оскорбительным недоверием к профессиональной чести российского учёного. Теми же причинами было вызвано уродливое явление ЕГЭ, между прочим тоже просроченный импортный товар, усовершенствованный отечественными «новаторами» (чего стоит одна только изощрённая система тотального видеонаблюдения, внедрённая ими по аналогии с выборами!). Как недавно заметил Карен Шахназаров, те вопиющие благоглупости, которые совершает правящая верхушка США и Европейского союза, обязаны своим происхождением именно исходной западной версии ЕГЭ. Скоро, предупреждает режиссёр, и у нас к власти придут выпускники, сдававшие «егэ» «усовершенствованный» вариант. То-то начнётся свистопляска!

Как научное, так и учительское сообщество, будучи веками проверенной саморегулирующейся системой, вполне может обойтись без контролирующих их деятельность самозваных квалификаторов. Опозориться перед коллегами или учениками для любого из нас гораздо страшнее и горше формального невежественного суда чиновников. Бернард Шоу прозорливо заглянул в наше время, поразив всех своим фирменным ядовитым парадоксом: «Кто умеет, делает, кто не умеет – учит», а знаменитый канадско-американский педагог Лоуренс Питер заострил его ещё более: «Кто умеет, делает; кто не умеет, учит других; а кто не умеет и этого, учит учителей».

Народная мудрость гласит: «У семерых нянек дитя без глазу!». Любая система, чтобы безотказно функционировать и динамично развиваться, должна быть свободной от мелочной опеки, иначе её творческий потенциал атрофируется. Обидно наблюдать за ежегодными пресс-конференциями Президента, к которому практически вся страна обращается с просьбами напрямую решить наболевшие проблемы. И он их победоносно решает! Вся хвалёная «вертикаль власти» спохватывается, бодро берёт под козырёк и в мгновение ока исполняет то, что ей изначально вменялось в каждодневные обязанности.

***

Отдельного разговора заслуживает та часть профессиональных забот вузовских преподавателей, которая связана с их научной деятельностью. Ректоры вузов в погоне за рейтингами требуют от своих сотрудников только престижных публикаций, зарегистрированных в зарубежных базах данных, Скопусе или Web of Science, за которые беспардонные дельцы от науки сдирают весьма значительный антигонорар до 60 тыс. рублей, участия в зарубежных конференциях, куда приходится ездить за свой счёт да ещё и платить так называемый оргвзнос от 80 до 100 евро. Статьи и даже монографии, опубликованные в «малопочтенных» отечественных изданиях, считаются «научным мусором» и никаких дивидендов их авторам не приносят.

А какие унижения периодически приходится испытывать не чиновникам, нет, а тем, кто числится у них под полупрезрительной аббревиатурой ППС (профессорско-преподавательский состав), при прохождении конкурсов! Мало того, что в большинстве вузов предельно сократились сроки пребывания на должности с пяти лет до двух, а то и одного, в некоторых из них, например, в РУДН, предварительно каждый преподаватель должен подписать спускаемый сверху «джентельменский» перечень обязательств: «защитить» аспиранта (который обучается, как известно, 3–4, а не 1–2 года), опубликовать монографию, учебно-методическое пособие, статью в Скопусе либо Web of Science (как будто учёный, как конвейер, штампует монографию за монографией, статью за статьёй, или, как тот же Мюнхгаузен, ежедневно планирует по подвигу!) и (sic!) заработать для университета не менее 100 000 рублей (интересно, кто тогда работник, а кто работодатель?). Не выполнил – последует или понижение в должности или увольнение. Никакие оправдательные резоны при этом в расчёт не принимаются.

И наконец, самое главное. Как нам преодолеть свою разобщённость, забвение о национальной гордости и профессиональной чести из-за боязни потерять и то малое, что ещё остаётся?

В прошлом году меня взволновал телерепортаж на НТВ о солидарном поступке молодых петербуржских врачей-онкологов, узнавших, что их руководитель Андрей Николаевич Павленко сам подвергся атаке со стороны страшного недуга, но продолжил исполнять свой врачебный долг, вести, по примеру академика Павлова, дневник о течении болезни, ощущениях и симптомах. После того, как в процессе химиотерапии он лишился волос, все члены возглавляемого им отделения приняли решение морально поддержать его весьма нетривиальным способом. Все как один они остриглись наголо и при появлении своего коллеги дружно сняли хирургические шапочки. Надо было видеть их светлые, одухотворённые лица, которые из-за отсутствия шевелюры не только не подурнели, а напротив преобразились и стали поистине прекрасными. Думаю, их примеру последуют многие онкологи нашей страны. Жаль, что в Интернете этот благородный порыв был назван легковесным словечком «флэш-моб». Бездумное использование английского сленга не только стоит в одном ряду с копированием западных моделей образовательного и научного обихода, но в данном случае даже на стилистическом уровне снижает пафос произошедшего, приравнивая его к заурядной инсталляции. Мне же в символическом порыве петербуржских врачей видится вдохновляющий пример для всех нас.

Более всего удручает, конечно, кромешное одиночество каждого, осознавшего порочность всей нашей образовательной системы, несмотря на наличие прекрасных учителей, превосходных вузовских преподавателей и талантливых учеников, успешно конкурирующих с лучшими зарубежными школами. Что мешает каждому из нас решительно отвергнуть навязываемые нам «стандарты» и стереотипы, объединившись в этом праведном протесте?

Но никто не хочет жертвовать даже той малой долей учебной нагрузки, которая у каждого ещё остаётся. В прошлом году было учреждено так называемое Профессорское собрание, возглавляемое бывшим министром образования (1999–2004 гг.), а ныне ректором РУДН и одновременно Председателем ВАК2 2, вдохновителем и организатором реформирования, а на самом деле тотальной бюрократизации всей системы образования.

6–7 февраля этого года был созван Форум российских профессоров. Мне удалось побывать на заседании второго дня, которое проходило в Колонном зале Дома Союзов. Примерно две тысячи моих коллег съехались со всех концов страны. И что же я увидел? Как при советской власти все допущенные до выступления ораторы дружно рапортовали о своей успешной деятельности на благо народного образования: «Всё хорошо, прекрасная маркиза! И всё спокойно в Датском королевстве!» С конструктивной критикой выступил лишь один из них – Сергей Николаевич Бабурин. О какой искренности приходится тут говорить? Не вступаем ли мы в очередную эпоху брежневского застоя?

Вместо того, чтобы молча терпеть бюрократическое псевдоноваторство квалификаторов, их агрессивное вмешательство в интимнейший образовательный и научный процесс (методика – всё-таки не столько наука, сколько искусство, не говоря уже о научном творчестве!), не пора ли нам, объединившись, создать не фиктивно-декоративное, а подлинное Профессорское собрание, которое не забыло о былой независимости университетов, о профессорах, которые добровольно уходили в отставку в знак протеста против правительственных мер по подавлению студенческих волнений, свято чтили единство своих рядов и никогда не пресмыкались перед иностранными «авторитетами»?

Не пора ли нам возродить настоящие профсоюзы, дискредитировавшие себя ещё при советской власти как совершенно никчёмный угодливый придаток властных структур, рудиментарный орган по оказанию мелких бытовых услуг, типа льготных путёвок или организации новогодних ёлок для сотрудников, их детей и внуков, а как только дело касается неправедного увольнения, ликвидации кафедр или даже целых институтов, следует совет обратиться к юристам, которые, в свою очередь, направляют жалобу тем, на кого жалуются?

Или, наоборот, для того, чтобы отказаться от выморочных стандартов образования, надуманных регламентов по составлению учебных планов, программ и методик, превращающих увлекательный процесс обучения из радостного творчества в унылое ремесло; от показавшей полную несостоятельность идеи ЕГЭ, обернувшейся на практике примитивным натаскиванием на стандартный минимум навыков и элементарных знаний; от неэффективного укрупнения вузов и школ, не сокративших, а увеличивших штат управленцев; от унизительного равнения на иностранные наукометрические базы данных и рейтинговые системы, вместо того, чтобы продуцировать и развивать свои собственные3; от устаревших форм научной аттестации учёных; от громоздкого аппарата некомпетентных, не в меру ретивых контролёров; от невнятных, безынициативных людей в министерских креслах, умиротворяющими округлыми фразами успокаивающих встревоженную общественность, и пр., и пр., неужели и нам надо дожидаться отмашки всемогущего, но, увы, не всевидящего Президента?

 

Олег ФЕДОТОВ,
доктор филологических наук, профессор МПГУ

 

1 Польский профессор, для сравнения, на полную ставку имеет 210 или даже 180 часов.

2 Вопреки запрету членам ВАК избираться более двух каденций подряд, он баллотировался и был избран на третий срок, демагогически оправдывая нарушение закона тем, что-де ограничительная норма распространяется только на членов Комиссии, но не на её Председателя (?!). Именно ему вдобавок приписывают изобретение злосчастного ЕГЭ.

3 Я уже неоднократно пытался актуализировать эти наболевшие проблемы в серии своих публикаций: Компетенции как фантомы, или Доколе мы будем внедрять в школы иностранный second hand? // Литературная газета. № 21 (6554). 1–7 июня 2016. С. 20; O компетенциях, стандартах, ЕГЭ и реформах в российской системе образования // Учитель в системе современного антропологического знания: Материалы XII научно-практической конференции. Ставрополь, 2016. С. 396–403; Профессура на обочине, или Scopus, оскопление науки и… национальная гордость // Юность. №2. 2018. С. 9–12; и Учёного учить – только портить! // Юность. №5. С. 15–18. Получил массу сочувствующих откликов от коллег и совсем незнакомых мне людей, но ожидаемой дискуссии так и не дождался. Правда, за это время давно заслуженный статус Scopus’a и Web of Science обрели некоторые отечественные периодические издания: «Вопросы литературы», «Новое литературное обозрение» и «Вестник Московского университета. Серия 9– Филология»…

(https://litrossia.ru/item/raschlenjonnaya-professura/)

Виктор Бараков

Виктор Бараков:

О ПИСАТЕЛЬСКИХ ПОКОЛЕНИЯХ (Выступление на круглом столе «Отцы и дети: настоящее и будущее русской литературы» в городе Борисоглебске 6 августа 2019 года)

Я прослушал бинарную лекцию Вячеслава Лютого и Андрея Тимофеева «Роль критики в современном литературном процессе» и не заметил особых разночтений в их видении современной литературы. Но одно обстоятельство их все-таки различает. Старшее поколение получило в 1991 году  сильнейшую травму: гибель Советского Союза и разрушение социализма. Эта кровавая рана не заживает. Молодому поколению в этом отношении легче, у них ещё впереди и победы, и поражения.

Я согласен с Вячеславом Лютым: мы живём в разделённом информационном пространстве. Почти тридцать лет сохраняется колоссальный раскол между народом и властью, и пока не изменится обстановка в стране, мы так и будем оставаться колонией транснациональных корпораций. Согласен и с Лидией Сычёвой: голос литератора должен быть неподкупным. Это аксиома.

Андрей Тимофеев верно заметил, что современной критике не хватает аналитичности, широты кругозора, способности делать обзоры литературного процесса. Чувствую и свою вину: о современной поэзии у меня вышла книга в 2012 году, а вот о прозе пока не получается сказать полнее. Писал о творчестве Юрия Лунина, Андрея Антипина, Андрея Тимофеева как прозаика, но не о прозе в целом. Андрей Тимофеев, кстати, сказал своё слово о «новых традиционалистах»…

Молодёжи в литературе мало просто физически. Мы в Вологде проводим три конкурса: короткого рассказа «Светлые души» имени В. Шукшина, конкурс прозы «Всё впереди» имени В. Белова и конкурс-семинар «В начале было слово». И везде наблюдаем одну и ту же картину: большинство авторов – «предпенсионеры» и пенсионеры. Ведь нынешняя литература – сплошь любительская, денег за творчество не платят. А молодым надо содержать семьи, работать, выплачивать кабальную ипотеку… Им просто некогда писать. А у пенсионеров есть свободное время, вот они и преобладают.

Молодёжь надо поддерживать, учитывать, что она более активна, обладает творческой дерзостью, склонна низвергать авторитеты, однако выясняется, что во все времена от писателя требуется одно и то же: талант, индивидуальность, слог, язык.

Не случайно относительно недавно в Союзе писателей России был создан Совет молодых литераторов. Критик Андрей Тимофеев в своём дневнике, опубликованном в феврале 2019 года в «Российском писателе», рассуждал:

“Творческое развитие, а не идеология”, “обучение как обмен опытом” – это две ключевые идеи работы Совета молодых литераторов. Третьей важнейшей является идея общего дела: дела совместного творческого развития, совместного со-работания в организации современной литературы и её продвижении. По сути это и есть идея большого общего Союза в его идеальном представлении, отчищенном от писательских склок, самолюбия, аппаратных игр, эпизодов вроде Бориса Сивко и прочее, и прочее (что в той или иной степени свойственно любому реальному воплощению идеала). Идея общего дела гораздо шире, чем идея общественной организации, обособляющейся от других по принципу “свои” и “чужие”, она подразумевает право на личный жизненный и эстетический опыт, отличный от общего, и уважение этого опыта (разумеется, уважение вовсе не значит признание любого опыта и его художественного воплощения равноценным). Идея общего дела подразумевает возможность не ставить выбор: мы или они. Но при этом такая идея, глубоко и полно воспринятая, естественным образом связывает современников с традицией (потому что это одно и то же дело, прошлое и настоящее, и одна и та же жизнь), а значит естественным образом приводит к ценностям, которые исповедовала русская литература прошлых веков и исповедует Союз писателей России последние тридцать лет» (https://www.rospisatel.ru/timofeev-dnevnik42.html).

Развязалась полемика. Более всего автору дневника досталось за футурологическую попытку объединения разных писательских союзов ради «общего дела». Критики, вероятно, не придали должного значения ремарке: «в идеале». Второй пункт, об обучении как обмене опытом, был принят, хотя и с оговорками. А вот неосторожное и слишком резкое противопоставление творчества и идеологии и сейчас требует комментария…

“Русская литература всегда была литературой с ярко выраженным идейным, идеологическим содержанием. Существует целый комплекс причин, обусловивших глубокую идейность, глубокое идеологическое значение русской литературы: здесь есть и социально-политические, и культурно-исторические факторы, а также факторы национальной психологии и религиозных традиций. Все эти причины, обуславливающие друг друга, и породили настолько глубоко проникнутую идеологией русскую литературу”, – пишет китайский учёный Лю Вэньфэй (https://inosmi.ru/russia/20130520/209163627.html).

Как видим, даже в Китае понимают, насколько важен для русской литературы всех времён идеологический контекст, особенно сейчас. Думается, что наиважнейшей задачей для нас (об этом и говорил А.Н. Тимофеев) является сохранение и утверждение традиционных ценностей при свободе творчества и праве на литературный эксперимент. Если мы откажемся от ценностей, литературу можно будет окончательно «закрыть».

В Вологде в 2019 году была издана оригинальная, в чём-то даже экспериментальная книга Людмилы Яцкевич «Православное слово в творчестве вологодских писателей» (https://literator35.ru/). В ней как раз и проводится работа по сохранению вечных ценностей.

Государство отделило современную русскую литературу от себя, то есть от финансов, давно и надолго, либеральный слой «своих не сдаст», тут надеяться не на что. Редкие подачки погоды не делают.

Денег почти нет, свободного времени мало, так пусть профессионализм старших и талант молодых помогут нам прорваться в новое информационное пространство. Тогда начинающим будет не на кого пенять, писательской поросли стыдно хиреть в захолустье, если одним нажатием клавиши можно предъявить свои тексты всем тем, кто ещё ценит русскую литературу.

Василий Шукшин

Василий Шукшин:

СЛОВО О МАЛОЙ РОДИНЕ

Как-то в связи с фильмом «Печки-лавочки» я получил с родины, с Алтая, анонимное письмо. Письмецо короткое и убийственное: «Не бери пример с себя, не позорь свою землю и нас» Потом в газете «Алтайская правда» была напечатана рецензия на этот же фильм (я его снимал на Алтае), где, кроме прочих упреков фильму, был упрек мне — как причинная связь с неудачей фильма: автор оторвался от жизни, не знает даже преобразований, какие произошли в его родном селе… И еще отзыв с родины: в газете «Бийский рабочий» фильм тоже разругали, в общем, за то же. И еще потом были выступления моих земляков (в центральной печати), где фильм тоже поминался недобрым словом… Сказать, что я все это принял спокойно, значит, зачем-то скрыть правду. Правда же тут в том, что все это, и письма и рецензии, неожиданно и грустно. В фильм я вложил много труда (это, впрочем, не главное, халтура тоже не без труда создается), главное, я вложил в него мою любовь к родине, к Алтаю, какая живет в сердце, — вот главное, и я думал, что это-то не останется незамеченным. Не стану кокетничать и говорить так: «Я задумался… Я спросил себя: может быть, они правы — я оторвался от родины?..» Нет, не стану. Но и доказывать, что я люблю родину и не оторвался от нее, — тоже не стану, это никому не нужно. Но о родине сказать готов, это, впрочем, будет и о любви к ней, но только пусть не будет никаким доказательством. Я давно чувствовал потребность в этом слове. И вот почему.

Те, кому пришлось уехать (по самым разным причинам) с родины (понятно, что я имею в виду так называемую «малую родину»), — а таких много,- невольно несут в душе некую обездоленность, чувство вины и грусть. С годами грусть слабеет, но совсем не проходит. Может, отсюда проистекает наше неловкое заискивание перед земляками, когда мы приезжаем к ним из больших «центров» в командировку или в отпуск. Не знаю, как другие, а я чего-то смущаюсь и заискиваю. Я вижу какое-то легкое раздражение и недовольство моих земляков чем-то, может, тем, что я — уехал, а теперь, видите ли, — приехал. Когда мне приходится читать очерки или рассказы других писателей о том, как они побывали на родине, я с удивлением не нахожу у них вот этого вот мотива: что им пришлось слегка суетиться и заискивать. Или у них этого нет? Или они опускают это потом, вспоминая поездку?.. Не пойму. Я не могу опустить это, потому что всякий раз спотыкаюсь о какую-то неловкость, даже мне бывает стыдно, что вот я — взял и уехал, когда-то, куда-то… И вот все вокруг вроде бы и не мое родное, и я потерял право называть это своим. Я хотел бы в этом разобраться. Мое ли это — моя родина, где я родился и вырос? Мое. Говорю это с чувством глубокой правоты, ибо всю жизнь мою несу родину в душе, люблю ее, жив ею, она придает мне силы, когда случается трудно и горько… Я не выговариваю себе это чувство, не извиняюсь за него перед земляками — оно мое, оно — я. Не стану же я объяснять кому бы то ни было, что я — есть на этом свете пока, это, простите за неуклюжесть, факт.

Больше всего в родной своей избе я любил полати. Не печку даже (хотя печку тоже очень любил), а полати. Теперь, когда и видеть-то не видишь нигде полатей (даже в самых глухих и далеких деревнях), оглядываясь мысленно по стране (которую, по-моему, неплохо знаю), я вижу Алтай — как если бы это мои родные полати из детства, особый, в высшей степени дорогой мир. Может, это потому (возвышение-то чудится), что село мое — на возвышении, в предгорье, а может, потому это, что с полатями связана неповторимая пора жизни… Трудно понять, но как где скажут «Алтай», так вздрогнешь, сердце лизнет до боли мгновенное горячее чувство, а в памяти — неизменно — полати. Когда буду помирать, если буду в сознании, в последний момент успею подумать о матери, о детях и о родине, которая живет во мне. Дороже у меня ничего нет.

Редко кому завидую, а завидую моим далеким предкам — их упорству, силе огромной… Я бы сегодня не знал, куда деваться с такой силищей. Представляю, с каким трудом проделали они этот путь — с Севера Руси, с Волги, с Дона на Алтай. Я только представляю, а они его прошли. И если бы не наша теперь осторожность насчет красивостей, я бы позволил себе сказать, что склоняюсь перед их памятью, благодарю их самым дорогим словом, какое только удалось сберечь у сердца: они обрели — себе и нам, и после нас — прекрасную родину. Красота ее, ясность ее поднебесная — редкая на земле. Нет, это, пожалуй, легко сказалось: красивого на земле много, вся земля красивая… Дело не в красоте, дело, наверное, в том, что дает родина — каждому из нас — в дорогу, если, положим, предстоит путь, обратный тому, какой в давние времена проделали наши предки, — с Алтая, вообще что родина дает человеку на целую жизнь. Я сказал «ясность поднебесная», но и поднебесная, и земная, распахнутая, — ясность пашни и ясность людей, которых люблю и помню. Когда я хочу точно представить, что же особенно прочно запомнил я из той жизни, которую прожил на родине в те свои годы, в какие память наша, особенно цепкая, обладает способностью долго удерживать то, что ее поразило, то я должен выразиться громоздко и несколько неопределенно, хотя для меня это точность и конкретность полная: я запомнил образ жизни русского крестьянства, нравственный уклад этой жизни, больше того, у меня с годами окрепло убеждение, что он, этот уклад, прекрасен, начиная с языка, с жилья.

Я думаю, что еще не время восторженно приветствовать двухэтажное длинное здание, которое стало приходить в сибирскую деревню. Надо подождать, когда это здание станет родным, дорогим, когда оно привыкнет к человеку, как привык деревенский дом. Я хочу сказать, что нужно еще время, пока длинное кирпичное здание в деревне, претерпев множество изменений — от первоначального замысла в городском кабинете,- обвыкнется с деревенским человеком, станет таким же сподручным, понятным, необходимым, как деревенский дом в прошлом. Я понимаю, на какой я напрашиваюсь упрек, и все же расскажу, каким я запомнил дом деда моего, крестьянина, это тоже живет со мной и тоже чрезвычайно дорого.

У меня было время и была возможность видеть красивые здания, нарядные гостиные, воспитанных, очень культурных людей, которые непринужденно, легко входят в эти гостиные, сидят, болтают, курят, пьют кофе… Я всегда смотрел и думал: «Ну вот это, что ли, и есть та самая жизнь — так надо жить?» Но что-то противилось во мне этой красоте и этой непринужденности: пожалуй, я чувствовал, что это не непринужденность, а демонстрация непринужденности, свободы — это уже тоже, по-своему, несвобода. В доме деда была непринужденность, была свобода полная. Я вдумываюсь, проверяю, конечно, свои мысли, сознаю их беззащитность перед «лицом» фигуры иронической… Но и я хочу быть правдивым перед собой до конца, поэтому повторяю: нигде больше не видел такой ясной, простой, законченной целесообразности, как в жилище деда — крестьянина, таких естественных, правдивых, добрых, в сущности, отношений между людьми там. Я помню, что там говорили правильным, свободным, правдивым языком, сильным, точным, там жила шутка, песня по праздникам, там много, очень много работали… Собственно, вокруг работы и вращалась вся жизнь. Она начиналась рано утром и затихала поздно вечером, но она как-то не угнетала людей, не озлобляла — с ней засыпали, к ней просыпались. Никто не хвастался сделанным, не оскорбляли за промах, но — учили… Никак не могу внушить себе, что это все — глупо, некультурно, а думаю, что отсюда, от такого устройства и самочувствия в мире, — очень близко к самым высоким понятиям о чести, достоинстве и прочим мерилам нравственного роста человека: неужели в том только и беда, что слов этих «честь», «достоинство» там не знали? Но там знали все, чем жив и крепок человек и чем он — нищий: ложь есть ложь, корысть есть корысть, праздность и суесловие… Нет явления в жизни, нет такого качества в человеке, которое бы там не знали, или, положим, знали его так, а пришло время, и стало это качество человеческое на поверку, в результате научных открытий, вовсе не плохим, а хорошим, ценным. Ни в чем там не заблуждались, больше того, мало-мальски заметные недостатки в человеке, еще в маленьком, губились на корню. Если в человечке обнаруживалась склонность к лени, то она никак не выгораживалась, не объяснялась никакими редкими способностями ребенка — она была просто лень, потому высмеивалась, истреблялась. Зазнайство, хвастливость, завистливость — все было на виду в людях, никак нельзя было спрятаться ни за слова, ни за фокусы, Я не стремлюсь здесь кого-то обмануть или себя, например, обмануть — нарисовать зачем-то картину жизни идеальной, нет, она, конечно, была далеко не идеальная, но коренное русло жизни всегда оставалось — правда, справедливость. И даже очень и очень развитое чувство правды и справедливости, здесь нет сомнений. Только с этим чувством люди живут значительно. Этот кровный закон — соблюдение правды — вселяет в человеке уверенность и ценность его пребывания здесь, я так думаю, потому что все остальное прилагается к этому, труд в том числе, ибо правда и в том, что — надо есть.

Эту сумму унаследованных представлений о жизни, о способе жить я и хотел, кстати, обнаружить в Иване и Нюре, героях фильма «Печки-лавочки».

Когда я подъезжаю на поезде к Бийску (от Новосибирска до Бийска поезд идет ночь), когда начинаю слышать в темноте знакомое, родное, сельское подпевание в словах, я уже не могу заснуть, даже если еду в купе, волнуюсь, начинаю ворошить прожитую жизнь… Поезд останавливается у каждого столба, собирает в ночи моих шумных, напористых земляков, вагон то и дело оглашается голосами. Конечно, тут не решаются проблемы НТР, но тут опять обнаруживается глубокое, давнее чувство справедливости, перед которым я немею. Как-то ночью в купе вошла тетя-пассажирка, увидела, что здесь сравнительно свободно (в бойкие месяцы едут даже в коридорах купейных вагонов, сидят на чемоданах, благо ехать близко), распахнула пошире двери и позвала еще свою товарку: «Нюра, давай ко мне, я тут нашла местечко!» На замечание, что здесь — купе, места, так сказать, дополнительно оплаченные, тетя искренне удивилась: «Да вы гляньте, чо в коридоре-то делается!.. А у вас вон как просторно». Отметая в уме все «да» и «нет» в пользу решения вопроса таким способом, я прихожу к мысли, что это — справедливо. Конечно, это несколько неудобно, но… но уж пусть лучше мы придем к мысли, что надо строить больше удобных вагонов, чем вести дело к иному: одни будут в коридоре, а другие — в загородочке, в купе. Дело в том, что и в купе-то, когда так людно, тесно, ехать неловко, совестно. А совесть у человека должна быть, пусть это и нелепо с точки зрения «правила передвижения пассажиров» — правила можно написать другие, была бы жива совесть. Человек, начиненный всяческими «правилами», но лишенный совести, — пустой человек, если не хуже.

Родина… Я живу с чувством, что когда-нибудь я вернусь на родину навсегда. Может быть, мне это нужно, думаю я, чтобы постоянно ощущать в себе житейский «запас прочности»: всегда есть куда вернуться, если станет невмоготу. Одно дело жить и бороться, когда есть куда вернуться, другое дело, когда отступать некуда. Я думаю, что русского человека во многом выручает сознание этого вот — есть еще куда отступать, есть где отдышаться, собраться с духом. И какая-то огромная мощь чудится мне там, на родине, какая-то животворная сила, которой надо коснуться, чтобы обрести утраченный напор в крови. Видно, та жизнеспособность, та стойкость духа, какую принесли туда наши предки, живет там с людьми и поныне, и не зря верится, что родной воздух, родная речь, песня, знакомая с детства, ласковое слово матери врачуют душу.

Я долго стыдился, что я из деревни и что деревня моя черт знает где — далеко. Любил ее молчком, не говорил много. Служил действительную, как на грех, во флоте, где в то время, не знаю, как теперь, витал душок некоторого пижонства: ребятки в основном все из городов, из больших городов, я и помалкивал со своей деревней. Но потом — и дальше, в жизни — заметил: чем открытее человек, чем меньше он чего-нибудь стыдится или боится, тем меньше желания вызывает у людей дотронуться в нем до того места, которое он бы хотел, чтоб не трогали. Смотрит какой-нибудь ясными-ясными глазами и просто говорит: «вяцкий». И с него взятки гладки. Я удивился — до чего это хорошо, не стал больше прятаться со своей деревней. Конечно, родина простит мне эту молодую дурь, но впредь я зарекся скрывать что-нибудь, что люблю и о чем думаю. То есть нельзя и надоедать со своей любовью, но как прижмут — говорю прямо.

Родина… И почему же живет в сердце мысль, что когда-то я останусь там навсегда? Когда? Ведь непохоже по жизни-то… Отчего же? Может, потому, что она и живет постоянно в сердце, и образ ее светлый погаснет со мной вместе. Видно, так. Благослови тебя, моя родина, труд и разум человеческий! Будь счастлива! Будешь ты счастлива, и я буду счастлив.

Виктор Бараков

Виктор Бараков:

ОБРАЩЕНИЕ К ЧИТАТЕЛЯМ САЙТА ГАЗЕТЫ «ВОЛОГОДСКИЙ ЛИТЕРАТОР»

Уважаемые читатели! Вот и наступило лето красное, знойное и… отпускное! Почти на два месяца уезжаю на юг, буду жить в любимых горах Причерноморья. Вновь и вновь повторяю строки Михаила Юрьевича Лермонтова:

«Синие горы Кавказа, приветствую вас! Вы взлелеяли детство
мое; вы носили меня на своих одичалых хребтах, облаками меня
одевали, вы к небу меня приучили, и я с той поры всё мечтаю
об вас да о небе…
»

Стану бродить по склонам, думать думу, потом «водить пером», если к тайникам души «приблизится звук». Народ правильно говорит: «Летом без дела сидеть – зимой хлеба не иметь».

В горах интернет не действует, поэтому на официальной странице сайта (https://literator35.ru/) и в тенётах социальных сетей новые материалы станут появляться очень редко, по случаю. Но на период «безрыбья» для тех, кто ещё не прочёл, оставлены объёмные тексты.

Во-первых, это книга Л.Г. Яцкевич «Православное слово в творчестве вологодских писателей» («вывешена» на сайте).

Затем три специальных выпуска в разделе «Номера газеты в формате ПДФ»

(https://literator35.ru/issues/).

И наконец, исправленная и отредактированная повесть Николая Устюжанина «Моё советское детство» с предисловием Александра Цыганова

(https://literator35.ru/2019/07/prose/nikolaj-ustyuzhanin-moyo-sovetskoe-detstvo-povest-predislovie-aleksandra-tsyganova/).

К слову, в октябре-декабре на нашем сайте появится её продолжение: «Перестроечная» юность».

До свидания в конце августа! Желаю, чтобы у нас сбылась пословица:

«Красное лето никому не наскучило».

Сергей Багров

Сергей Багров:

СВОИ Часть одиннадцатая

БОЖЕСТВЕННЫЙ ЛЕС

 Там, где были леса, там  и горе. По всей стране оно разбрелось. Жилые поселки, где жили дюжие лесорубы, один  за другим  переходят в погосты, где никто уже не живет. А если живет, то с сознанием сокрушительного развала, откуда нет, и не будет уже дороги к будущему, которое кормит  и обещает.

Михаил Карачев, поэт-философ, яркий выразитель жизни своих земляков, чье детство прошло среди тех, кто выдавал  стране сверхплановый лес.

 

Здравствуй, Лаптюг, родной лесопункт,

Ненадёжный хранитель наследства!

Не сберечь тебе родственных пут

Послевоенного детства.

 

Всё ты отдал родимой стране

Трудового во имя салюта.

Ничего не оставил себе

Кроме бедного в жизни приюта.

 

Твои дети ушли в города,

Старикам умирать недалече,

И жильё не согреть в холода

Остывающей каменной печи.

 

Все побиты в округе леса.

Молевого весеннего сплава.

Растворилась, как дым в небесах,

Трудовая победная слава.

 

Сколько выпито в мае вина!

Сколько плясок в кирзовой обутке!

Не забудь же, родная  страна, –

Эта жизнь сожжена на распутье!

 

И в забвении жизни без слёз,

Под ночным полыхающим небом,

Как архангел, гудит лесовоз

И уносится в вечную небыль.

 

Так сияй же, небесный чертог,

Оглашайся для памятной славы

Русской пляской кирзовых сапог

На забытых просторах державы!

 

А просторы эти везде, где когда-то росли бесконечные ельники, где цвели по весне могучие сосны.  Иссякло лесное богатство. Не дошло до  детей  и тех маленьких-маленьких, кто еще не родился. Что у нас на сегодня? Сотни тысяч людей без будущего, у кого нет работы, но есть  щитовые дома и бараки, где народ продолжает жить, зная о том, что ему никто не поможет выбраться из безденежья и нужды. Иные, стиснув зубы от безысходности, пишут письма прямо на Кремль.  Они не просят, чтоб их куда-то переселили. Однако  хотят, чтоб была к их домам проложена,  хоть какая-нибудь, но дорога, ибо старая, по которой ходили с хлыстами автомашины, вся разбита. И стало не только ездить, но и ходить по ней невозможно.  Очень, очень нужна дорога, чтобы можно  по ней  добраться  хотя бы до магазина. Еще бы хотелось им, чтобы были в поселке медпункт и медичка, чтобы школа работала и, чтоб была для мужчин какая-нибудь работа.

А вдруг на всё это, о чём  они написали,  возьмут и откликнутся из Кремля?

Пока не откликнулись.  Поселки обречены. Об этом знают наши министры. Нет леса. Стало быть, нет и работы. Как же быть? Как спасти положение? К чему приложить рабочие руки, дабы деревья в лесу превращались из карликов в великаны? И чтоб дома захиревшего лесопункта не к погосту держали дорогу, а к свету, тому, который вверх поднимает не только северный лес, но и души тех, кто в поселке живет.

Собственно, это стремление к свету, нет-нет,  да и выручает. Кто-то благоустраивает пустующие квартиры, чтоб поселились в них городские туристы, кому подай малолюдную речку, рощицу из берез, чистый воздух и высокое русское небо. Кто-то  рыщет по мелколесью, заготовляя    коренья и ветки, чтобы готовить из  них корзины, игрушки, а то и художественные поделки. Дабы после  с ними выбраться  на дорогу и продать  проезжающим   горожанам. А когда наступает грибная и ягодная пора, всей семьей  –  в подрастающий лес,  чтоб успеть до сумерек – на  бетонку.  Опять же к автобусам и машинам, которые  могут остановиться и купить заготовленное добро.

Одно досадно и сверхобидно, что самая важная  из работ,  связанная с посадкой сеянцев елки, сосны и кедра, самых ценных  лесных пород,  нигде не ведется. Ждать, когда они вырастут, семь, восемь, а то и десять десятилетий.  А деньги на   жизнь требуются сегодня. Здесь без финансового вливания не обойтись. Не будет вливания, не будет и леса.  Не говоря уже о поселках, где люди воистину проявляют мужественный характер, всё делая для того, чтобы была рядом с ними не затяжная тоска, а жизнь.

Сегодняшний день перекликается с завтрашним. А в  завтрашнем – что? Неужели сплошные тени? Нет! Нет! – протестует душа поэта. Михаил Карачев очень остро переживает. Потому и голос стихов   приправлен горечью и   печалью. И еще в нем – забытая Богом дорога, по которой мы продолжаем идти. Куда и зачем? Ответить на это поэт может только суровой строкой.

 

На окраине дали далёкой

Нас настигла  дождливая мгла.

Позабытая Богом дорога

К деревушке пустой привела.

 

– Что-то здесь ночевать неохота,

Да, видать, не минуешь судьбы, –

Молвил брат, постучавшись в ворота

Самой крайней угрюмой избы.

 

Мрак оконный стоит непробудно,

Ни собачьего лая в ответ.

Кто войдёт, тот хозяином будет,

Хочешь – на  ночь, а хочешь – навек.

 

Мы холодную печь растопили.

И на печь улеглись ночевать.

Но домашние тени бродили,

Начиная о жизни мечтать.

 

А в печи всё сильней разгоралось,

Всё теплей становилось в избе.

Нам на миг иль навек задремалось,

Непогода шумела во тьме.

 

То ли въявь, то ль со страху приснилось –

Из трубы полыхнуло огнём!

Вся по бревнам изба раскатилась,

И вокруг загудел космодром!

 

И на русской печи, как с горящим мотором.

Понеслись мы, не зная судьбы,

И трещит наша печь, и ревёт

И гудит над простором!

Только дым, только искры летят из трубы.

 

У каждого – собственный переход. От начала – к концу. Хорошо, если б  этот конец где-нибудь решительно  задержался. Задержался во имя жизни, особенно тех, кого  пока нет, но явится, чтоб увидеть рядом с собой божественный лес,  кому положено вдохновлять и радовать человека.  Будет такое? Или не будет?

Сергей Багров

Сергей Багров:

СВОИ Часть десятая

ВОТ РОССИЯ МОЯ

 Уж не помню подробностей, с кем и встречался я лет 30 тому назад в уютной гостинице Кич-городка. Помню только одно, что это был врач с наклонностями поэта, кто время от времени пишет стихи. Был летний вечер, и врач  куда-то спешил. Наверно, к больному. А в гостиницу он забежал, чтоб встретиться с человеком, кто знал самого Рубцова. То есть со мной. Пожал мне руку. Закидал меня кучей вопросов. Прочитал пару своих самых свежих стихотворений о брызжущем свете, ромашках на берегу, речке Кичменьге и любви. Попросил устроить их где-нибудь в областной газете. Широко улыбнулся, обнял меня, как если бы был знаком со мной сорок лет, и исчез.

И вот сейчас, в эти дни, узнаю, что живет в Кичменгском городке некто, хирург и поэт. Может, с ним я тогда и встречался? Возможно. Каких-то особых волнений  стихи его не вызвали у меня. Поэтому никуда их не предлагал.

Как часто молодость, порывы душевных волнений, желание выразиться по полной,  берут  в человеке верх, и он начинает писать лирические куплеты. У большинства куплеты куплетами и остаются, пыл в груди затихает, и стихи забываются, как нечто ненужное, без чего спокойно можно и обойтись.

Но бывают и исключения. Не забываются первые юношеские порывы. И желание их выразить особенными словами не пропадает.

Я думаю, какую-то роль в становлении человека художником слова играет и орган печати. В районных центрах таковым может быть лишь своя, районных масштабов газета и тот, кто её редактирует.

Не барственно, не снисходительно, не нравоучительно, а напротив, с добрым расположением души внимает редактор начинающему творцу в его исканиях, где и как напечатать свой первый опыт.

Такая поддержка молодых талантов исходила и от редактора кич-городецкой газеты  «Заря Севера» Василия Михайловича Чурина. С ним я когда-то работал в тотемской районной газете. Позднее Василия Михайловича перевели на работу в Кич-Городок. Оттуда, буквально с редакторского стола получил я однажды письмо от Чурина, где он просил послать для газеты рассказ.  Такие просьбы для начинающих литераторов были всегда очень и очень приятны. Как много значит, когда  в тебя, как в писателя, хотя ты еще вовсе и не писатель, кто-то верит.

С еще большим вниманием относился Василий Михайлович к местным рассказчикам и поэтам.  Постоянно выпускал в газете  литературные полосы.  В одну из таких полос попал и Сергей  Томилов, отметившись там, как начинающий лирик, кого читатель запомнил по появившемуся в «Заре Севера» псевдониму – Сергей Дорожковский.

Сегодня Сергей – поэт состоявшийся, давно и смело перешагнувший районный масштаб влияния на людей . Как хирург, он продолжает работать в центральной районной больнице. Как лирик, печатается не только в родной районке, но и в областных газетах, кроме «Красного севера», куда редактор  литературу решил вообще не «пускать» и  этим облегчить себе работу. Стихи Дорожковского можно увидеть и в журнале «Лад вологодский», и в поэтических сборниках, издаваемых, как в Вологде, так и в Кич-городке.

 

Вдоль по тихому белому Югу,

На застывших его берегах

Деревеньки, мигая друг другу,

Утопают в глубоких снегах.

 

По дорогам былинками сена

Шелестит вечерами пурга,

Наметая кой-где до колена,

А коё-где заметая стога.

 

Край любимый! Леса да болота!

Да тревожащий душу простор!

В деревнях запирают ворота

Мужики в заметеленный двор.

 

Ночью выйдет к обрыву волчица.

И в сиянии бледном луны

Далеко её голос помчится,

Прерывая спокойные сны.

 

Я и сам теперь часто ночами

Просыпаюсь от острой тоски,

Если вдруг мне приснится случайно

Заметенное русло реки.

 

Тем и отличительна лирика   Сергея Дорожковского, что она живая. Берет энергию из того, что автор видит перед собой. Реки Кичменьга, Сухона, Юг, древние срубы колодцев, колода с водой для коня, синий лён равнинных полей, летний гром, отчий дом, леса да болото. Одним словом. любимым мотивом лирика стала родная сторонка, как начало не только России, но и  простора, кому дано  прислоняться ко всей Вселенной.       

Меня особенно поразило одно стихотворение Сергея, напомнившее мне песню Александра Малинина «Берега, берега».

 

А на том берегу, на другом берегу,

То, что я никогда позабыть не смогу.

Там поспели луга, и звенит сенокос,

И волнующий дух лёгкий ветер принес.

 

Вот Россия моя. Вся на том берегу.

Издалека звучит всё ку-ку да ку-ку.

Нестерпимо горят золотым купола –

Это храм на краю небольшого села.

 

Белизна на реке – то плывут облака.

И светло на душе, и тревожно слегка.

А на том берегу косарь правит косу.

А кукушка моя всё считает в лесу.

 

Я стою и гляжу. Утро летнего дня.

Но проходит оно словно мимо меня.

Что-то я потерял. Где мой первый прокос?

А за речкой звенит и звенит сенокос.

 

Здесь нет никакого подражания знаменитому певцу, поэту и композитору. Но есть общая мелодия, которая ведёт обоих лириков к постижению не только самого себя, но  и тех, кого ты любишь крепче всего. А вместе с любовью несёшь в своем сердце и видение всей России, такой родной и такой любимой, что от любви захлёбывается душа.

Виктор Бараков

Виктор Бараков:

ЗАСТАВА РУССКОГО ДУХА

Село Тарногский Городок давно и с успехом носит высокое звание «районный центр». Но неужели только административное значение мы вкладываем в это понятие? Оказывается, не только. Живут здесь ещё и талантливые люди, способные литературным творчеством одухотворить нашу жизнь. Поэтому и решили они опубликовать свои творения под одной обложкой*.

Самый известный из авторов сборника – писатель общероссийского масштаба Станислав Мишнев. Он видит русского человека насквозь, со всеми его пороками и достоинствами; не идеализирует, не заблуждается на его счёт, но твердо знает: Россия всегда стояла, и будет стоять за справедливость. Если надо – умрёт, но за либеральную чечевичную похлёбку первородство своё не отдаст. Вот что пишет литературовед, доктор филологических наук Людмила Яцкевич: «Писатель Станислав Мишнев в своём творчестве продолжает традиции тех праведников, которые «особенно остро ощущали зло и грех, разлитый в мире…»

Александр Силинский, краевед и журналист, посвятил свои очерки родному краю и его истории: «Город Кокшенгский», «Как отбирали хлеб». Но его прозаические и поэтические произведения тоже достойны внимания (рассказ «Возвращение» и стихотворения).

Виталий Ламов, лауреат Межрайонной литературной премии имени Н.В. Груздевой «Твоё имя», в лирических зарисовках, раскрывающих вечную красоту природы, размышляет о судьбе современной деревни: «Каждая деревня была маленькой крепостью, устоем, коренной основой русской жизни. Заставой русского духа. Велики города, но пустые. Не крепости. Пуста земля без деревушек, без людей» («Побудка»). Этой же теме посвятил целое аналитическое исследование и Сергей Попов (очерк «Как «доконали» деревню»).

Надежда Юрова подходит к изображению деревенской жизни иначе, с «сердечной» стороны. Драматические и даже трагические женские истории о первой любви («Вставай и иди»), об опасностях, связанных с ней («На всё воля Божия»), о предательстве близких («Не прощу никогда») запоминаются и впечатляют своей правдивостью.

 

Воспоминаниями о детстве делится Светлана Сухарева («Время собирать камни»), но её опыт, несмотря на ностальгическую ауру, воспринимается и сейчас.

 

Нина Ступникова в рассказе для детей «Василёк» использует трогательную сказочную интонацию: «И вот, сколько себя помнил, жил на этом поле Василёк. Каждый раз, просыпаясь весной, он был счастлив и весел, потому что каждую весну это поле засевали семенами льна. А лён для Василька был самым верным и надёжным другом».

 

Гораздо объёмнее представлено в сборнике поэтическое творчество. Так, стихи Веры Едемской наполнены тонкими психологическими переживаниями («душевные раны») и экспрессией:

Закрой глаза на миг.

Замри.

Теперь открой.

Все так же солнце светит,

Плывут куда-то облака,

Кусты тревожит вольный ветер.

И гомон птиц среди ветвей,

Земля застыла в предвкушенье снега.

И тянет холодом с пустых полей,

И звуки чьих-то голосов и смеха.

Теперь представь,

Что нет меня.

Не страшно?

А мне вот очень страшно,

Когда представлю мир, в котором нет тебя…

(«Страшно»)

Похожим путём идёт и Галина Истомина (стихотворения «Женщина милая…» и «Пришла любовь негаданно…»). А вот её тёзка, Галина Ленц, поднимает темы иные – философские, боговдохновенные («Ангелу на Дворцовой», «Благовещенье»). Её стремление постичь тайны русского языка можно только приветствовать:

Высокое косноязычье,

Мне не доступное пока,

Я обрету, познав величье

Родного языка.

 

Поняв его седую древность,

Поняв значенье строгих мер,

Его волшебную напевность

И поэтический размер.

(«Родной язык»)

Сложные отношения с поэтикой у Дениса и Елены Сковородиных (стихотворения «Закат», «Печально дни мои проходят…»), у Павла Ступникова («Через что я прошёл, чтобы здесь оказаться…») и Тамары Лесуковой («За что нас миловать?..», «Два деда»), но их поэтические опыты достойны уважения. Открыть двери к «высшим тайнам» пытается и Любовь Пешкова:

Не бойся одиночества и лжи,

Не дай прорваться суетным мечтаньям.

Ты знаешь, свой напев у тишины…

Он открывает двери к высшим тайнам.

(«Не нам решать:  что можно, что нельзя…»)

Неожиданные тексты предложили читателям Владимир Кириллов («А в зимовке светло…» и «В дремучем веке тоже люди жили…») и Андрей Пешков («Пусть говорят, что стих мой прост…», «Для себя мерилом…», «Предъявлю именную визитку…») Их стихи отличаются детской непосредственностью и неутраченной способностью восхищаться.

«Радостней и резче» бьётся сердце у лирической героини Эльвиры Некрасовой:

И сердце бьётся радостней и резче,
Любовь, как дар, с небес к тебе сойдёт.
Она сама тебе назначит встречу,
Увидит – и торжественно замрёт.

(«Еще ночами стынут ветки…»)

Любовь как дар – вот и нашлось слово-ключ, открывающее волшебным поворотом дверь в бесконечное пространство художественного творчества. Любовь к Родине, к русскому слову, к землякам объединяет авторов сборника «Красное Становье». И это единение – залог великого будущего, которое, даст Бог, ожидает нас впереди.

 

* Красное становье: сборник произведений тарногских авторов /(ред-сост. А.А. Цыганов). – Вологда: Полиграф-Периодика, 2019. – 465 с.

Сергей Багров

Сергей Багров:

СВОИ Части седьмая – девятая

КОМУ НА РУСИ ЖИТЬ ХОРОШО?

 Журнал «Лад вологодский», хотя и прорывается сквозь мутное время  уныния, цинизма и откровенного неприятия всего русского,  имеет  чисто русское направление. Как жить? Кто с нами?   Кому мы молимся? Кем гордимся? Кто сегодня у нас на славе? Какие стихи вызывают восторг? Какую прозу можно читать с упоением? Всё это, слава Богу, есть. И положил начало этому  первый  номер «Лада», который был выпущен осенью 2006-го.  Именно с первого номера поставлен  был   великий вопрос: кому на Руси жить хорошо? Николай Алексеевич Некрасов, которому теперь почти   200 лет,   сегодняшнему  главному редактору «Лада» Андрею Константиновичу Сальникову  за  такое рассмотрение   вопроса, будь он живой, непременно бы пожал десницу.  Благо многое из того, что замышляется   в  журнале, имеет прямое отношение к жизни простого русского человека.

Талантливых писателей и поэтов у нас много. Вологодская земля богата ими. Нам бы еще и мудрых  мастеров художественного слова.  Таких бы, как  Иван Дмитриевич Полуянов, Василий Иванович Белов, Николай Михайлович Рубцов, Лидия Теплова, Михаил Сопин, для кого служение русской литературе было равно служению родине. Нет с нами рядом Сергея Чухина, Анатолия Мартюкова, Юрия Леднева, Николая Дружининского. Называя их, я ничуть не умаляю такие имена, как Александр Романов, Виктор Коротаев, кто в свое время подарил  читателю  немало добрых книг, и все они пользовались успехом.   Однако названные мной не очень громкие  поэты при жизни недополучили той высокой  славы, какую они честно  заслужили . И это подтверждает сегодняшнее их прочтение.  Поэта нет, а он читается, настолько переполнены страстями, думами и чувствами их лучшие произведения.   «Лад» это тоже подтверждает. И вообще журнал всем нам,  дает понять, что уровень  поэзии  зависит не от темперамента поэта, не от бойкости его, не от способности  кому-то угодить. Главный судия  любимца публики есть время. Бывает ведь и так. Писатель что-то пишет, выпускает, а читать его, ну, невозможно.  Отчего? Да оттого, что мертвечинка просочилась в его строчки.  Сам он живой. А книга или публикация в журнале  умерла. Для пишущего – это катастрофа. Он ищет иногда виновника. А виновник-то не где-нибудь там вдалеке, а в нем самом.

Кто сейчас  печатается в  «Ладе»? Те, кто создают  в литературном мире определенную погоду.   Ольга Фокина,  Анатолий Ехалов,  Николай Толстиков, Олег Ларионов, Юрий Максин, Вячеслав Кокорин, Саша Пошехонов,  Геннадий Сазонов. О Сазонове хочется добавить, как о творце, в котором ужились одновременно  лирик, публицист, детский  писатель,  очеркист, вдобавок и талантливый  организатор, кто постоянно помогает непробивным писателям где-либо издаваться. Самое отличимое в его работах – быть исключительно документальным. Нарисованные им портреты  буквально списаны с конкретных вологжан. Какими были люди  в жизни, такими  и предстали перед нами хоть в очерке, хоть в повести, хоть  в книге для детей.   И так во всех его произведениях.

Иногда мне представляется «Лад вологодский» клубом или школой, где  учатся  писать или дарить друг другу  душевность единения, прочной дружбы, а  может, и самой любви. Вольно или невольно «Лад» как бы исполняет функции большого  творческого братства. В этом  братстве  много молодежи, равно как и пожилых людей.   Кто-то  пишет, совмещая биографию свою с одним из перекрестков биографии страны. Кому-то  хочется представить  картинки детства, какие были только у него, от этого  они живые  и, как магнитики, притягивают к себе. А сколько  неожиданных  шедевров можно разглядеть, читая подборки прозы и стихов, которые представили  литературные объединения! Последняя подборка с берегов Кичменьги и Юга. Земля благословенная.  Богатая – на золото, которое здесь промывали с древних пор, и, разумеется, не все промыли. Богатая – и на отбор своеобразных  русских диалектов. Так что от Кичменьги и Юга могут  полететь  по всей России живые голоса теперешних талантов.

Кому на Руси жить хорошо? Этот вечный вопрос еще долго будет будоражить нам головы. Долго ещё будут  искать на него ответы читатели «Лада». Лично меня занимают сейчас проблемы, связанные  с убылью населения. Этому я посвятил несколько своих повестей. С некоторыми из них читатель уже знаком. Ведь когда-то еще в самом начале  образования СССР Лев Давидович Троцкий мечтал уполовинить русское население за счет потерь его  не только  в Гражданской войне, но и в начальную пору строительства социализма. Эту  сверхчеловеческую идею подхватил  в 90-е годы минувшего века  глава нашего правительства Егор Тимурович Гайдар. Правители Кремля, как искушенные злодеи, на самом высоком уровне решали: что надо делать, чтоб населения в СССР было не больше 50 миллионов?  За счет чего планировалась  такая убыль? За счет резкого ухудшения  материального положения рядовых людей. Граждан страны никто уничтожать  не будет. Они уничтожатся сами по себе.  Начнут убывать, потому что им не на что будет покупать продовольствие, не на что устраивать детей  в ясли и садики. Не на что и лечиться. И многое еще другое.

А что сейчас?  Каков у нас расклад на предстоящий день? Как сохранить здоровье нации и жить по законам  совести и природы? Чтоб Россия  была процветающей?  Чтоб дышать ее воздухом можно было бы в полную грудь? Именно этой позиции и держится нынешний «Лад». Потому я и заключаю – жить ему и в дальнейшем рядом с большой русской совестью, рядом с нами.

МУРАВЕЙ

 

 

Кировская область,  Лузский район, село Лальск. Здесь родился Веня Шарыпов.   Кто его знал, запомнил Веню, как разудалого шалопая, кто был у мальчишек всегда во главе всевозможных игр и забав. «Муравьём» прозвали его ребята за то, что Веня умел всех расшевелить, настроить на нечто рискованно-смелое, подчас опасное и шальное. И ради чего? Ради того, чтоб уйти от вялой действительности, повернуться душой к весёлому и живому. Эта неугомонность преследовала Шарыпова  всю его жизнь.

«С Венюхой не заскучаешь!» – говаривали про него не только те, кто учился с ним в школе, но и служил вместе в армии, и работал в  Череповце, таская со стройки на стройку геодезические приборы.

Геодезия нас с Веней и подружила.  И если я познал ее в совершенстве в Уральской тайге, то Веня – в городе металлургов.

Однажды в Вологде, находясь на одном  из литературных семинаров, Шарыпов, кого я ещё  не знал, но с кем сидел вместе на семинаре, толкнул меня, показывая  глазами  на писателя Семена Ивановича Шуртакова, кто в тот день  нами руководил:

– Хорошо говорит. Только всё почему-то мимо. Никак в мою голову не заходит. Предлагаю –  сбежать …

Сбежать с семинара – это непозволительно. Однако мы люди взрослые. Решили внимать не тому, что знали не хуже писателя Шуртакова, а тому, чего покуда  ещё не знали.

Кроме нас с Шарыповым, не выдержав догм и скуки, ушло с  семинара ещё несколько человек.  Устроились на скамейках Детского парка.  Кто-то достал из портфеля тетрадку с написанными стихами. Хотел прочитать. Но смутился:

– Очки. Ну-ко, ну-ко? Опять-то я их забыл…

Был бы повод, а о чём говорить тем, кто рвётся в писатели? Да хоть о чем. Лишь бы это было из жизни. Начали с шутки.

– Читать можно и без очков, – заметил Шарыпов, – я  однажды на спор читал  с 50 шагов.

Я, как бывший геодезист, догадался, что Веня – топограф и читал он, скорее всего, сквозь  трубу 24-кратной силы  теодолита. Что ж. Я тоже решил от него не отстать. Сказал, как похвастался:

– И мне приходилось читать, и тоже на спор. Только подальше. Метров этак  с 70.

– С семидесяти? – смутились ребята.

И тут смех Шарыпова, с каким он провозгласил:

– Ты имеешь в виду трубу нивелира?  Сквозь неё  и читал?

– Сквозь  неё!..

Так начался  у нас собственный семинар. От труб теодолита  и нивелира перешли к самым свежим стихам.  Читали по памяти Чекмарёва, Орлова, Горбовского и Чулкова. Кого-то ругали, кого-то хвалили.  Я прочитал «Потонула во тьме…» Николая Рубцова.

Шарыпов тут же вскочил:

– А знаете! Знаете! Я тоже учился, как и Рубцов. И тоже, в  Литературном!

Так начались у меня с Шарыповым встречи. Если не в Вологде, значит,  в городе металлургов, в  Череповце, куда я частенько ездил, участвуя  в пропаганде  советской литературы. Помню, как Веня  обрадовался, когда я ему сообщил, что  один из его рассказов, напечатанный в местной газете, читал Николай Рубцов и очень высоко о нем отозвался, провозгласив:

– Как хорошо Венька пишет! Был бы сейчас он с нами, я бы обнял его и сказал: «Ты – настоящий писатель!»

Сидело нас несколько человек в редакции «Маяка». Кто-то,  поморщившись, подсказал Рубцову:

– Но он никакой ещё не писатель. Так, журналист.  Пописывает в газетку.

– Нет! – рассердился Рубцов –  Писатель!.. Он знает деревню. И город знает. Душа у него большая…

Природу не изменить. Каждый, кто в ней живет, имеет предназначение  быть только тем, кем ему, и положено быть. Шарыпов был популярен в  Череповце. Еще при жизни Рубцова  при редакции молодежной газеты  «Ударная стройка» («Курьер») он создал литературный клуб, куда входили многие молодые  череповчане. Позднее его избрали председателем литературного объединения. Первым в Череповце он стал членом Союза писателей СССР. Его перу принадлежит несколько книг: «Эхо из недальнего леса», «Чертежи  Ильи Свирского»  и «Русское поле».  Умер  Вениамин Николаевич  в 1986 году.  На 49-м году жизни. Как никто он знал душу  русского человека, стоявшего, по выражению Рубцова, одной ногой в городе, второй – в деревне. О нем исключительно и писал. Об одном писатель  жалел, что срок его жизни был небольшой. Об этом открылся он в последние дни свои Лене Беляеву, сожалея о том, что не  успел объяснить, отчего душа настоящего человека одновременно поет и плачет.

 

КЛАД

 

Как много уже сказано о Николае Рубцове! Казалось, нечего больше и говорить. Со всех сторон  исследован. Все варианты стихов известны. Что же еще-то нам обещает неведомый провозвестник его творений? Да и есть ли такой  обожатель поэта, кто бы передал то сокровенное, что всегда вызывает в груди восторг? Восторг понимания жизни, какую выстлала перед ним дорога, и он пошёл по ней до конца.

Забытое – это прошлое. То, что было и там осталось. Можно ли его рассматривать, как документ, который мы однажды  взяли и пропустили, и вот желаем его возвратить? На этот вопрос отвечает исследователь творческой биографии Николая Рубцова  череповчанин Леонид Вересов.

 

 

Передо мной его книга «Страницы жизни и творчества поэта Н. М. Рубцова».  Писатель пользуется приёмом  возвращения документа к сегодняшнему прочтению, т.е.   не только к его оживлению, но и оценке того, что когда-то происходило, но уже с позиции предстоящего дня.

Сама по себе эта работа сверхтрудоёмка. Через книгу проходит вся биография поэта, главными рассказчиками которой являются  завалявшиеся где-то в архивах и забытых шкафах всевозможные письма, справки, учётные карточки, жалобы, киноплёнки, рисунки и фотографии, выписки из газет, автографы, рецензии и прочие, прочие материалы. Всё это предстояло ещё найти, прочесть, осмотреть, осмыслить. С кем-то списаться. С кем-то договориться. Материал этот ценен еще и тем, что он рассказывает не только то, что относится непосредственно к Рубцову, но и к эпохе, в какой пребывал поэт. Поэтому на всем протяжении книги мы ощущаем походку самого поэта, равно как и походку страны. Причем, автор не делает выводов, что плохо и что хорошо. Оставляет их для читателя. Сколько читателей, столько и мнений.

Интересно, к примеру, отношение к Рубцову вологодских писателей не тогда, когда он стал уже знаменитым, а когда был чуть ли не в роли начинающего поэта, которому надо  ещё многому научиться, прежде чем стать в едином ряду с преуспевшими перьями  поэтического олимпа.

Вот как, например, оценивал творчество Рубцова бывший главный редактор «Нашего Современника» Сергей Васильевич Викулов:

«В новых стихах Н. Рубцов предстает перед нами с очень маленьким мирком. И в этом главная беда. Делать стихи чище и лучше можно научиться, да он уже многое и умеет, а вот открыть себя – это труднее, но к этому надо стремиться».

Мастера учит взыскательный педагог, вообразивший себя  учителем всех поэтов. Именно  так воспринимаются сегодня уроки Викулова Рубцову. Подобные высказывания  в адрес Рубцова можно было услышать и от других вологодских поэтов, никак не думавших, что однажды Рубцов станет такой громадной величиной, что говорить о  нем без почитания   будет, пожалуй, и невозможно.

Книга Леонида Вересова за исключением тех страниц, где автор возносит  Михаила Сурова, допустившего в своем сочинении о Рубцове  много неточностей, ошибок и сомнительных  суждений и умозаключений, имеет  большую ценность. Разумеется, она  вносит благоприятную погоду в атмосфере познания, что есть такое поэт, вышедший  из народа.

Вересов – автор оригинальный, неожиданный,  смелый.  Читать его труды о Рубцове – одно удовольствие. Перелистывая книгу,  ловишь себя на желании, чтоб  страницы ее продолжались и продолжались. Одно это говорит о  высоком мастерстве поисковика, не умеющего заигрывать с читателем. Но умеющего его повести за собой. Туда, где прячется клад. Лирический  клад Николая Рубцова.

 

 НАШ ПУТЬ

 

Прочитана книга Леонида Вересова «Николай Рубцов: легенды, были, воспоминания ХХI века».

Есть скептики, которые скажут: «А не хватит ли нам писать о Рубцове? Сколько можно?!»

Полагаю, что даже в неловко исполненном рассказе о поэте, если есть крупинка того, о чем мы не знаем или знаем через сомнение, он, рассказ, вопреки всему, делает доброе дело, восстанавливая портрет Рубцова таким, каким тот  был в жизни. В книге своей  Леонид Вересов ориентируется,  прежде всего,  на философское осмысление недавнего прошлого. Потому и биографию лирика со страниц сборника мы воспринимаем, как нечто особое, взятое не в отрыве от жизни страны, а вкупе с ней, со всеми ее перекосами и победами, обнаженными и запрятанными   делами.

Поставлен занятный  вопрос: почему стихи Рубцова несут двоякое впечатление? Их при жизни Рубцова за редким исключением никто гениальными не считал, тем не менее, они необъяснимо притягивали? И вот сейчас это притяжение рассматривается, как нечто исключительное, то самое, на что способен лишь гений. В ответе на этот вопрос – бесконечный простор для вольных раздумий. Не исключено,  что кто-то рассматривает поэта, как вечного вершника,  поскакавшего «по холмам задремавшей Отчизны» в наше тревожное будущее. Точь-в-точь провозвестника, который   указывает дорогу. Поэт  вещает, что мы идем не туда. Надо поправить наш азимут. Он спрашивает себя и нас: с кем  идти и куда, чтоб разглядеть Россию не в бедственном состоянии,  а в цветущем, благополучном?

Прав автор книги, когда утверждает, что поэзия Рубцова  прорывается все дальше и дальше, не стареет и стареть не собирается. Она даже сейчас, спустя  47 лет после его смерти,  утверждает не умирание, а воскресение. Поэт  хотел  видеть  родную страну  счастливой. И вел ее своими стихами к  будущему, в котором и сам собирался  жить и творить.

Вопросы, которые поднимает Леонид Вересов воистину очень большие.  На них нет простенького ответа. Только глубинный. Только вещий.

Стихи поэта эмоциональны и энергичны. Они несут не только Рубцовское настроение, но и настроение родного народа.  Причем не только русского. Читают лирику нашего земляка белорусы, армяне, японцы, китайцы, евреи, азербайджанцы. Весь мир читает его. Как если бы Рубцов  одновременно родился  в Емецке, Тотьме, Вологде, Токио, Москве, Париже и Сингапуре. Почему? Может быть потому, что душа у людей, живущих в разных странах и континентах,   одинаковая. Душа, которая призывает к единению и свободе. А какая любовь у поэта к самой России! Россия для него – это взволнованная  стихия, как в сегодняшней жизни, так и в той, которая будет потом.

Книга Вересова рассказывает нам то, что читатель еще не знает. Отсюда в ней и высказывания  о поэте тех лиц, кого сегодня не прочитаешь. Любопытны откровения прозаика В. Степанова, поэта С. Чухина, студента Н. Шантаренкова, кинооператора  А. Тихомирова, летописца В. Белкова, семьи старшего брата  Альберта Рубцова, учителя А. Шитова, возлюбленной Таи  Смирновой, матроса Г. Фокина, писательницы Н. Старичковой, супругов Романовых, писателя А. Хачатряна, журналиста М. Котова и многих, многих других.

Что читатель еще не знает, о том и пытается  поведать нам автор книги. Мало кто знает о пропавшей не только прозе Николая Рубцова, но и многих его стихов. В большинстве своем не знает читатель  и о пропавшей фотографии  мамы Николая Рубцова. Всё это для Вересова, как вопрос, на который он хочет ответить честно и беспристрастно.  Особенно важно найти фотографию Александры Михайловны Рубцовой, мамы Рубцова. Ведь была же она! Помнит это Рубцов   еще с додетдомовских пор, когда ему было пять лет, и жил он с  родителями  рядом с Вологдой, в местечке Прилуки.

Первый порыв, когда Рубцов закончил семь классов  Никольской школы и выбрался из детдома, был –  отыскать своих родичей – братьев с сестрой и отца. Не помню, кого он первого отыскал, но Галину, свою сестру, нашел он в Череповце. Радоваться бы им! После стольких лет невольной разлуки – и встреча! Но радости не было. Первое, что захотел Николай, так это увидеть маму, ту, которой  не было у него, но он ее видел в воображении. Видел вечер за вечером  все эти годы,  когда находился в двух детдомах. Считай, почти в каждый вечер, перед тем как  заснуть, он рассматривал маму свою с   кровати, откуда глаза его всматривались в пространство, где могла бы возникнуть она. Вот почему при первой же встрече с сестрой, Рубцов потребовал от Галины:

– Покажи нашу маму?

Просьбу брата сестра выполнить не могла. Фотография мамы исчезла. Потеряла ее Галина. Сказала об этом Рубцову.

О, как он рассердился, расстроился, глубоко замкнулся в себя и ушел от сестры. Сколько встреч после этого было у них? Мало кто знает. Но каждая встреча была с тенью мамы. Тень  стояла между сыном и дочерью и молчала.

Фотография Александры Михайловны утеряна навсегда. Но почему она вдруг появляется, то где-нибудь на экране  компьютера? То в какой-нибудь книжке или журнале? Однажды я ее разглядел на страницах «Вологодского комсомольца». Поместил сюда ее  Слава Белков, летописец Рубцова. Я потребовал, чтобы Слава извинился перед читателями газеты, кого он ввел в заблуждение.

Нельзя, чтобы наш читатель грел душу  тем, чего нет. Нельзя, чтобы он сохранил чей-то образ, не соответствующий тому, каким тот ступал по  земной дороге.

Зимой 2018-го в Вологодском Дворце культуры  прошел вечер памяти Николая Рубцова. Всё на нем шло хорошо. И вдруг на распахнутом листе альбома мелькнула фальшивка. Ведущая вечера показывала   портрет матери Николая Рубцова. Тот самый, какой подвел однажды и Славу Белкова. Это была не мать Николая Рубцова, а тетка его,  сестра  Михаила Андриановича, отца поэта.

О чем догадываешься, но не знаешь – лучше об этом  не говори, не пиши. Ибо может за этим стоять неприличие, или обман.  Перепроверь еще раз. Как это делает  Леонид Вересов. Почему и книгам его доверяешь, как братьям, которые   не обманут.

Обидно, когда среди мастеров вдохновения  встречаются себялюбцы. Они, что бы ни делали, делают в первую очередь для себя. А кто – для других? Для маленьких? Стареньких? Тех, кто не может себя защитить? Такие, как Вересов. Не случайно данную книгу Леонид    адресует тем, кто недостаточно или ошибочно  знает Рубцова.

Рубцов помогает нам  стать возвышеннее и  чище. И свет от него исходит даже в ночи, когда везде облака. И вдруг среди них – очищающая  звезда, которая знает наш путь.    И ведет за собой.

 

РОДНОЕ И ВЕЛИКОЕ

 

Прочитана ещё одна книга Леонида Вересова «Поэт Николай Рубцов и Северо-Западное книжное издательство». Рассказ, раскрывающий  подноготную отечественной культуры первой половины 60-х годов былого столетия.

Попутно с описанием документального портрета  Николая Рубцова  идёт восстановление жизни тех, кто сопутствовал или мешал создавать бессмертные творения.

Владимир Михайлович Малков, казалось бы, всегда помогал нашему лирику. Но помогал, когда этому способствовало вышестоящее ведомство. Самостоятельно какие-то вопросы, связанные с выходом книги, он не решал. Несмотря на это Владимир Малков делал погоду, и срыва в выходе  художественной литературы  в Вологде не наблюдалось.

Были и откровенные защитники стихов начинающего поэта. Именно начинающего, ибо Рубцов, кроме рукописного сборника «Волны и скалы», в то время ещё ничего не имел. Здесь надо отдать должное  Александру Романову и Виктору Коротаеву. Благодаря их принципиальному стоянию за истинную поэзию, «Лирика» с «Душой хранит» и  состоялись.

А могли бы  не состояться. Мешали  свои. Особенно старался не пропустить  Рубцова в литературу  вологодский стихотворец Аркадий Алексеевич Сухарев. С таким же недобрым постоянством  усердствовал и архангельский лирик Анатолий Ильич Левушкин. Но время расставило всё на свои места. Главное здесь, пожалуй, не тень, какая была брошена на выдающегося поэта, а сам выход в свет благородных стихов.

Добавлю к сказанному Вересовым. Первая печатная «Лирика» вышла где-то в середине сентября 1965 года. Я в то время  только что перебрался из Тотьмы в Вологду. И жил со своей женой  в снимаемой квартире в деревне Маурино, что в двух километрах от Вологодского льнокомбината. Думал ли я, что однажды здесь появится Коля Рубцов? Но так получилось, что Николай в тот день оказался в молодежной редакции «Вологодского комсомольца». Так как ночевать ему было негде, то он собирался пойти на вокзал. Я предложил ему  собственный угол.  И вот мы в маленькой, но  на редкость красивой полевой деревушке.  Тем и запомнился тот благодатный осенний вечер, что, войдя в нашу квартирку, Рубцов извлек из своего кожимитового баула тоненькую стопку «Лирики». Одну из книжечек –  мне.  Написал на обложке:

«Дорогому другу Сереже Багрову. На память.

                                 Н. Рубцов».

Отдал «Лирику» мне, предварительно поставив   на стихотворениях «Загородил мою дорогу грузовика широкий зад», «Сенокос» и «Помню, как тропкой, едва заметной» кресты, сказав, что это всё слабое, надо лучше.

Позднее, лет тридцать спустя, я решил эту «Лирику» переиздать, с тем, чтобы воспринималась она не с рук редактора Левушкина, а с  рук самого Рубцова, предварительно написав:

«Не от поэзии, а от своеволия  архангельских издателей зависело качество первой прижизненной книжки  Николая Рубцова. По ряду стихотворений «Лирики» прошла рука редактора. А.И. Лёвушкина. Отдельные строфы вообще выброшены  из стихов или исправлены  согласно созвучию советского времени. Заменены также и названия отдельных стихотворений.

В данном переиздании «Лирики» мы полностью восстановили поэтический  язык Николая Рубцова, возвратили стихотворениям недостающие строфы и строки. Вернули и названия стихотворениям, которые давал не редактор, а поэт».

Что сказать в заключение? Леонид Вересов продолжает успешно восстанавливать документальный портрет поэта. Дело это святое. Свет от него не потеряется в нашем  сегодняшнем вечере, благо он выбирает из лиц живущих только те, которые мы обожаем и любим.

Куда мы идём? – спрашивает у нас наша совесть.  Она же и отвечает:

– Не в нынешний день, где сплошное отъединение, поиски денег, вранье  и ропот, с каким душа  противится петь, то, что  поют сегодня льстецы.

Родное с великим соединись! Наполни сердца добротой. И ещё подари  нам  душевную песню, какую нам подпоет  сам Рубцов.

Возможно ль такое? А почему бы и нет! Особенно  в честном воображении.

СВЕТЛЫЙ КОРАБЛИК

Как много новых  стихотворений написала  Наташа Трофимова. Она подарила  мне  несколько книжек. Я их читаю и наслаждаюсь. Кто ей дал ключик от тайника, где хранятся душевные откровения?

 

Что за вечер! А ручей

Так и рвется.

Как зарёй-то соловей

Раздаётся!

                    А. Фет.

 

Подсказал великий поэт нашей Наташе настроение майского вечера. Настроение, у которого нет возраста, оно продолжается и поныне. Остаётся лишь приглядеться. Увидеть то, что около нас, то, что тревожит и что волнует.  Что волнует Наташу? Читаем:

 

Вечереет. Играет закат

Золотыми серёжками ивы.

Эти ивы давно уж стоят

У ручья, у речного залива.

 

И влюблённый в весну соловей

Вечерами сюда прилетает.

Он опять дивной песней своей

На заре этот мир украшает.

 

Здесь родник. И прохладна вода.

И свежа, и чиста, и священна.

К соловью я спускаюсь сюда

И встаю к роднику на колени.

 

Стихотворение распахивает калитку в наш вологодский уголок природы.  Мы видим берег реки. Золотое кипенье тальника. Слышим песню. Слышим одновременно у самой воды на веточке ивы, и в нашей груди.

А кто возле чистой священной воды встал  на колени? Не только Наташа, однако, и тот, кто сегодня – поэт.

Два времени, словно два брата. Стояли, как отгороженные друг от друга годами. И вот они вместе. Отчего на душе привет и уют и ещё та самая солнечная долина, в которой, если прислушаться, то можно услышать стук сердца. Чей стук? Наташин. А может, и Фета?

Прикоснёмся к ещё одному творению поэтессы. Над ним в той же книжке:

 

Нет, не пейзаж влечёт меня,

Не краски жадный взор подметит,

А то, что в этих красках светит:

Любовь и радость бытия.

                                          И. Бунин

 

Иван Алексеевич словно бы предлагает Наташе войти в тот свет, который его однажды увлёк, как притягательная загадка.

И что же на это Наташа? С радостью подчинилась и выдала то, что заказывал дивный мастер:

 

Ночь. Лёгкий ветер летит.

На небе звёзды в вечном хороводе.

Здесь, у реки, опять чудесный  вид:

Гуляют волны, скоро солнце всходит.

Восток всё ярче. Кажется заря

Вселенским полыхающим пожаром.

О, Боже мой, конечно же, не зря

Весь этот мир земле и мне подарен.

 

Даря Твои – и звуки, и виденья –

Тому, кто в час таинственный ночной

Наедине с Тобой, в уединеньи

Последней угасающей звездой

Любуется, зарю встречает

В тумане наступающего дня.

Вновь пеньем соловья и криком чаек

Июньский день приветствует меня.

 

За всё, за всё я благодарна Небесам!

Но неужели люди заслужили

То, что Господь в миру являет нам –

Не только власть свою, Святую силу,

Но и любовь, которой нет предела,

И красоту земного бытия?

Куда б душа моя ни улетела,

Всё это не забуду я.

 

Поэтесса не столько учится у поэта, сколько внимает ему, создавая на своем, пахнущем вологодской землёй материале, свою, наполненную любовью песню.

Планка поэзии высока. Я читал её стихи в двух книжках «Поднебесье» и «Созерцание». Все они глубоки, образны и свежи. Много миров открывают. И в каждый из них желанно зайти не только гостем, но и хозяином, кому позволительно там и остаться.

В стихах Наталии Трофимовой – разнообразие тем. В них узнаёшь родной край, любимую Тотьму, реку с её  глубинами и камнями. Всё, что сегодня с тобой в этом мире, передают и стихи, настраивая тебя на узнавание родины во всех её картинах и переливах.

Книги Наталии Борисовны сопровождают оригинальные фотографии. Это ещё одна красота, которая смотрит на нас девственными глазами узнаваемых храмов, крутых косогоров, летающих ласточек и берёз.

Наталия Борисовна Трофимова, человек широко общественный. Под её крылом активно функционирует творческое объединение «Объектив», куда входят поэты, рассказчики, юмористы и фотохудожники Вологодской  области. Раз в неделю они собираются  в областной универсальной библиотеке. Учатся друг у друга писать и стихи, и прозу. Мало того, создают коллективные и авторские сборники художественных произведений.   Книжку за книжкой  выпускает своими силами «Объектив».   Для сегодняшних дней, отмеченных тем, что литература в стране  в полном загоне, издательства только платные, и государство плевало на всё, что имеет дело к  выпуску  русских журналов и книг, литературное объединение «Объектив», возглавляемое  Наталией Трофимовой – это нечто иное, как светлый кораблик, плывущий  сквозь мутные волны и мрак  к душам людей, для кого щемящее слово поэзии было жизнью. Жизнью и остается.

Хотел поставить на этом точку. И не мог. Не отпустил Рубцов. Читаю из «Созерцания»:

 

Остановившись в медленном пути,

Смотрю, как день, играя, расцветает.

Но даже здесь… чего-то не хватает…

Недостаёт того, что не найти.

                              Н. Рубцов.

 

Вслед за Рубцовым читаю и Наталию Трофимову:

 

Люблю бродить  прибрежными лугами

Росистым утром средь травы высокой.

Над берегом, над травами, цветами

Кружатся пчёлы, бабочки. В осоке

Стрекозы спят. Паук расставил сети.

Как ожерелья жемчуга – роса.

Горит восток. Наверно, в целом свете

Прекрасней места нет! Я отвести глаза

Не в силах от туманного рассвета

Над тихой в этот час моей рекой.

Прекрасно пробужденье лета!

Здесь тишина и сладостный покой.

 

Брожу одна, лишь птицы пролетают.

А иногда в палатке у реки

Спит кто-то и, конечно, прозевает

Зарю, туманы… Вот проснулись

мотыльки,

Кружатся – синие да серебристые, –

К цветам их манит лакомый нектар.

А облака плывут – седые, низкие.

Прекрасно утро – чудный лета дар!

Всё выше солнце. И туманы тают.

Как далеко мне хочется уйти!

Но всё-таки чего-то не хватает…

Тех, кто далёк, кого мне не найти.