Вологодский литератор

официальный сайт

Все материалы из категории Слово писателя

Юрий Максин

Юрий Максин:

ЛУЧШЕ СТЫДНО, ЧЕМ НИКОГДА…

Наверное, только у нас властная верхушка может до такой степени зажраться и зажиреть. Подтверждением тому слова, вырвавшиеся из Жириновского во время одного из политических ток-шоу: «Мы здесь (имеется в виду в Москве. – Ю. М.) задыхаемся от власти и от денег, а в провинции – там правит криминал». Устами Владимира Вольфовича, как известно, глаголет истина.

Сознательно не называю верхушку власти элитой, элиты во власти у нас нет, как нет её, в общепринятом смысле, и в Америке. Там есть то, что стало и у нас. В Европе элита была и у нас была. Когда-то.

Зажрались, зажирели и постепенно приходит осознание, что проглотили лишку, и получилось что-то нежизнеспособное, похожее на общее отравление организма.

Способ выжить есть. Очиститься! Всё, как говорится, в своих руках. А на худой конец – в руках команды скорой помощи.

Да, это не обычное отравление, но очиститься всё равно придётся. Вернуть наворованное. А куда деваться? Стыдно?  Лучше стыдно, чем никогда.

Никому не известно, чем закончится назревшее противостояние Америки и России. Все политические ток-шоу, идущие по телевидению – по большому счёту трёп вокруг обозначенной темы. Из этого никогда ничего не прогнозируется, шоу есть шоу, это способ привлечь внимание – или на «60 минут», или, скажем, на соловьёвский усыпон.

Каждому овощу свой срок.

Но люди – не овощи. Мы давно уже не смеёмся над бесконечным «юмором» от Петросяна.  И не реагируем сердцем на политические передачи. Уже осознали, что шоу, то есть представление, ничего не меняет. Надоело и смеяться, и пялиться в телевизор в поисках ответов на возникающие вопросы. Там ответов нет, и не будет.

Не так давно, в один и тот же день, прошли новости о том, что в столице нашей Родины почти полностью  обновлён автопарк (и всем показали, какие прекрасные автобусы вышли на улицы столицы), и о том, что в Якутии совершил так называемую жёсткую посадку самолёт, перевозивший военнослужащих, который эксплуатировался шестьдесят лет. Слава Богу, никто не погиб! В России шестьдесят лет – пенсионный возраст для мужчин, до которого, кстати, далеко не все доживают.

Человек – гораздо более выносливый  механизм (иначе не назовёшь при таком отношении государства), чем самолёт, и поэтому о самолётах стоило бы задуматься. Как- никак, именно в них летают люди, и любая авария уносит десятки и сотни жизней.

Как далеко мы удалились от всего, что трогает душу и очищает её! Все достижения научно-технического прогресса поставлены на достижение комфорта. Комфорта, комфорта и ещё раз комфорта…

Поневоле вспомнишь из юности утраченного государства: учиться, учиться и ещё раз учиться.

Сейчас все учатся, а тому ли? Учиться, в прежде принятом смысле слова, оказывается, и не нужно. Главное, натаскать себя, как собаку, для работы с постоянно совершенствующимися – компьютером, машиной, банковской картой, со всякого рода гаджетами… Если идти по этому пути, то до самой смерти и придётся таким образом учиться. А какие ценности в результате будут созданы? Жиреющий «золотой миллиард» и его обслуга.

Много чего ещё могут изобрести, только успевай приобретать и учиться пользоваться. В этой погоне за комфортом в обществе потребления исчезает живая жизнь – дар Божий, самое ценное, что есть на планете Земля.

Технологическая цивилизация, подсевшая сама и подсадившая человечество на иглу стремления к комфорту, последовательно уничтожает этот бесценный дар. Зримая цена научно-технического прогресса – ежедневная гибель людей в авто, авиа, техногенных катастрофах.

Обидно за науку, главной задачей которой должно бы быть продление жизни планеты и каждого её жителя.

Россия, если благодаря своей верхушке окончательно не свалится в западную «могилу», а у неё, хочется верить, другое предназначение, имеет шанс пойти по другому пути.

Все предпосылки, несмотря ни на что, к этому есть. Иначе не было бы такого обострения противостояния России и Запада. И Америки как квинтэссенции западной цивилизации.

Когда с самого верха будет заявлено, что не деньги главное,  а вечные ценности, на которых зиждется жизнь, что деньги – это всего лишь инструмент достижения цели, но цели должны быть благие, тогда вектор нашей жизни поменяется.

Сейчас деньги – это инструмент порабощения, а не свободы, инструмент разъединения, а не сближения, чем их больше у одних, тем меньше у других, и в результате: у кого-то жемчуг мелкий, а у кого-то щи пустые.

Я верю, что придёт всё же время, когда вслед за Александром Суворовым можно будет сказать: «Я русский! Какой восторг!»

Для этого нужно идти своим путём. Ресурсов достаточно. Нужна только державная воля, воля верховного руководства.

Как говорится, дай бы Бог! И хочется сказать: с Богом!

Николай Алёшинцев

Николай Алёшинцев:

ЯНВАРЬ

…Вот нынче модно стало купаться в Крещенье. Посмотришь по телику, сколько грешного народу, особенно начальства, у полыньи дрожит. Грех смыть охота. Порядком накопили. Некоторые на машинах привозят. А тут нырк в прорубь – и станешь «аки младенец». Сомнительно что-то. Если таким простым способом можно от гадости духовной отмыться, то о чем в церкви милости просить? Построим водоем с подогревом, день грешишь, вечером опять – нырк. Не от того ли моря-океаны бунтуют? Навалим в них с себя всякой грязи – кому понравится? Киты не от хорошей жизни на берег выбрасываются.

Славный ты месяц, Январь, и, конечно, знаешь, что неспроста Сын Божий появился в человеческом образе и «божественное в нем не подавляло человеческое». Великая мудрость в этом явлении: не страх родиться человеком, страх жить не по-божески. Не по совести, значит. А если с этим в ладу, ничего не страшно. И пусть от твоих морозов льды на реке страшно ухают, деревья трещат, птицы на лету мернут – переживем. Может, где-то от таких безобразных условий люди в панику, в рев, только не мы. Вывалит, как прежде, народ на улицу и под гармошку русского так вдарит, что снег плавиться начнет. Взлетят над снежными крепостями окутанные паром кони, понесутся по льду кружала, полетят с пригорка забитые до отказа розвальни: «Берегись!» Так что никто нас перешибить не сможет.

Отгуляем праздники – и в работу: лес рубить, назём возить, сено еще не все на повети – дел невпроворот! В делах время быстро летит. Вот и ты, Январь, лыжи навострил. Метелям февральским место уступить готовишься? Подожди-подожди. Должок за тобой числится. Догадался? Что-то до сих пор не слышно нежного свиста королька. Ты положение-то исправь!

Во! Звенит! Спасибо! Слышу. Каждый год этот нежный колокольчик дает мне веру в обязательный приход Весны. Я даже вижу, как она укладывает свои наряды в большой зеленый чемодан. Внимательно осматривает кажую вещь: не побило ли молью – встряхивает и, аккуратно свернув, разглаживает теплой ладонью Пробежалась взглядом по жилищу: не забыла ли чего? Садится по обычаю перед дальней дорогой. Немножко нервничает. Платок поправляет, басится. Все женщины одинаковы! Может, это и ладно. Скоро-скоро все доброе и светлое вернется! Хорошо, когда так-то! Правда, Январь?

 

(Николай Алёшинцев. Мой месяцеслов. Январь // Никитино счастье: рассказы / Николай Алёшинцев. – Архангельск: ОАО «ИПП «Правда Севера», 2016. – С. 122 – 123.)

Виктор Бараков

Виктор Бараков:

ДОМ

Несколько лет я наблюдал, как мой сосед по южной даче строил дом. Жил он одиноко, его единственный сын погиб на первой чеченской, жена сгорела от горя, и угрюмый пенсионер стал рыть котлован.

Его седая голова ритмично кланялась кому-то, когда он вышвыривал лопатой комья из земли, жилистые руки поднимались и опускались почти без передышки, лишь иногда он останавливался, и было видно, как вздымается и блестит от пота его загоревшая, но начинавшая вваливаться грудь.

Фундамент заливал он один, без помощников, с тревогой посматривая на облака и закрывая полиэтиленовой пленкой свежий бетон. Когда основание дома было устроено, вдовец стал привозить на своем старом «Москвиче» серые пупырчатые блоки.

Стройка тормозилась иногда на несколько месяцев, а зимой и вовсе останавливалась, но каждую весну сосед появлялся на участке и возился с перекрытиями, трубами, крышей… Однажды показалось, что затею свою он бросил – его долго не было на шести сотках, но все-таки поздней весной бледный, потерявший свой загар похудевший работник явился не с инструментом, а с саженцами яблонь. Через год их листья зазеленели по четырем сторонам огороженной земли, там же прижилась и пока еще тонкая виноградная лоза.

По вечерам сосед садился на пенек, жадно вдыхал запахи молодого сада и, слушая стрекотание многочисленных насекомых, задумчиво смотрел на рождающиеся в темнеющем небе звезды.

Каждое воскресенье, надев все самое лучшее из одряхлевшей одежды, он уезжал почти на весь день, а вечером сидел в недостроенном доме до полуночи – окно на первом этаже светилось отблесками свечного пламени, колыхавшегося на стеклах и на стене напротив.

Наконец дом был выстроен полностью. Первый этаж начинался скромной верандой, за которой прятались кухня и ванная комната, на второй вела деревянная лестница. Что скрывалось на верхнем этаже, никто не знал – сосед был убежденным молчуном.

Тропинки между яблонями светлели бетоном, к дому по углам были приставлены открытые бочки для дождевой воды, длинный оранжевый шланг тянулся от укрытого в металлическом ящике газового баллона к кухонной плите, но и его начала обвивать зелень виноградных листьев. Все как будто приготовлялось к приему дорогих и желанных гостей, но каких? – У вдовца, по слухам, никого из родни не осталось.

Через несколько дней, после так и не отмеченного им новоселья, у железной, покрашенной свежей зеленой краской калитки стояла карета «скорой». Сосед успел ее вызвать, почувствовав себя плохо, но помощи так и не дождался – умер, как говорили в старину, от апоплексического удара. Похоронили его за казенный счет, а дом так и остался стоять новехонький, лишь отключенный от сетей техническими службами.

Я долго не мог понять, для кого он так самоотверженно и упорно трудился, кому строил подкосивший его здоровье дом? Неужели он не чувствовал приближение старости и конца, неужели он надеялся, что его минует чаша, которой не избежал даже Бог?

И только потом я догадался: сосед приготовил для вечной жизни дом, в котором вновь сойдутся он, жена и сын! И больше не будет в нем страданий, горя и слез, не будет страха, боли и смерти.

Потому что мы сюда еще вернемся…

Юрий Максин

Юрий Максин:

РЯДОМ С ПЕЧЬЮ

Я топлю деревенскую печь. Русскую печку. Печь, которую много лет топила моя мама. В этой печи приготовлены тонны еды – для семьи, для домашних животных. А я топлю её второй день просто для тепла, приехав в родной дом на три дня, поздней осенью.

Постоянно в нём никто не живёт, и дом выстыл. Последние гости уехали в конце сентября, когда ещё и листья не все облетели. А сейчас уже и снег пришлось разгребать.

Вчера так же нагонял температуру, истопив сначала печь на кухне, потом голландку в другой комнате, где стоят кровати и прочая нехитрая мебель деревенского пятистенка.

Давно уже нет в хлеву коровы, нет и домашней птицы – всех тех, кто необходим был в хозяйстве, чтобы жить.

Чтобы просто жить…

Сейчас, когда пищу привёз с собой, и никого из домашней живности кормить не надо, просто топлю печь. Чтобы, согревшись, неспешно подумать о жизни. О пережитом. А может быть, и о будущем, которого осталось гораздо меньше, чем прожитого.

Дрова в печи постепенно истаивают, становясь всё тоньше в объятьях огня. И крепкое, витое полено также истаивает, не уйдя от общей участи. Вот и оно превратилось в жаркие угли, с горящим над ними синим огнём. Я пошевелил их кочергой, сдвинул в жаркую кучку, чтобы выгорел и угарный газ.

И всё же небольшая головешка осталась. Она, задымив, вспыхнула, и ещё некоторое время будет гореть, не давая вовремя перекрыть заслонку, унося в трубу печное тепло.

Не так ли и пороки людские уносят наше душевное тепло, наше драгоценное время?

А головешка образовалась из толстого берёзового сука. Вот и жди теперь, когда сгорит этот сук, который, конечно же, я заприметил, когда складывал дрова в печь. Надеялся, что сгорит он в одно время со всеми. Но против природы, действительно, не попрёшь.

Дров хватит ещё не на один год, ведь приезжаем в родительский дом не зимой, а поздней весной да ранней осенью. Многие поленья пробуравлены жучком-древоточцем и, как мукой, обсыпаны белым налётом. Привольно было точить берёзовые поленья. Только вот сук оказался не по зубам, или  не по вкусу.

Вот и он, непокорный, истаял в угольном жаре. Я думал, на это уйдёт больше времени.

Теперь одни угли остались. И почти стыдно перед печью, что опять в ней ничего не сварено…

Родной мой пятистенок. Папа, мама и трое детей – вот она формула воспроизводства нации. Пятеро – в пятистенке.

Из мебели в доме: два крепких стола, сработанные дедом Степаном; сервант, трюмо, книжный шкаф, тумбочка под телевизор, железные кровати, диван – купленные в магазине. Этого было и остаётся достаточно в домашнем обиходе. А всё остальное – роскошь, как к этому ни относись.

Сейчас множество домов в деревне скуплено дачниками. И они засыпали окружающий лес ненужной им мебелью прежних хозяев.

Сколько раз, собирая грибы, вдруг натыкался на гору вещей – внутренний мир деревенского дома. Проходит год, два – гора оседает, зарастает травой, и из неё, как из огромного старого дивана, начинают вылезать пружины и прочие металлические части ушедшего бытия…

Всему есть износ. И угарный газ выгорел. Пора закрывать заслонку.

В комнате залетал вышедший из анабиоза комар.

Пора закрывать и голландку. Эта печь только для тепла. А в русской стоило всё же сварить и суп, и кашу. Нельзя её уподоблять голландке.

И не надо бы спешить из родного дома. Сегодня прогуляюсь по лесу, увижу много следов его жителей. И буду дышать, дышать и дышать морозным воздухом. И слушать тишину.

Теперь здесь везде тихо, нет ни машин, ни колхозов, ни ферм, ни фермеров…

На дым из трубы прилетела сорока. Обрушила снег с веток яблони. Говорят, сорока к гостям. Но некого ждать поздней осенью в наш родительский дом. Все угомонились с приближением холодов. Завтра я вынесу сороке остатки пищи.

Пусть порадуется городскому хлебу.

 

Нина Ягодинцева

Нина Ягодинцева:

О НЕТРАДИЦИОННОЙ СОВРЕМЕННОСТИ

Отношение традиции к современности в литературной жизни (как, впрочем, и в любой другой сфере)  никогда не бывает простым. Это проблема из разряда вечных. Во-первых, потому что и художественная форма, и содержание должны постоянно обновляться, чтобы оставаться актуальными и интересными читателю, а во-вторых, каждое литературное поколение стремится как можно быстрее утвердиться в литературе и потому в основном  отталкивается от предшественников, отрицая их опыт и значимость. Но, в той или иной степени обновив форму, истинные новаторы неизбежно возвращаются к сути традиции и оказываются, как ни странно, наиболее актуальными её представителями.

Такова в самых общих чертах стандартная культурологическая модель процесса развития: ядро традиции неизменно, ее периферия через отрицание устоявшихся форм, в борьбе направлений, концепций и школ развивается, а традиция в целом сохраняет свою ценностно-смысловую основу, аккумулирует исторический опыт и возобновляет свою  актуальность на каждом конкретном отрезке исторического времени.

Однако реальная жизнь интересна и увлекательна именно тем, что ни одна схема или модель, предлагаемые наукой, не описывают всю полноту реальности. Ещё более интересно то, что многие культурные явления могут быть проанализированы, описаны и смоделированы исключительно задним числом, т.е. тогда, когда завершается одна глобальная культурная ситуация и начинается другая. И традиция как структура, целостное динамическое культурное явление, в смысловом пространстве которого мы все существуем, относится к ряду именно таких феноменов. А мы – именно то поколение, у которого есть шанс разобраться, что же происходит на переходе из одной эпохи в другую, каких коней на этой переправе следует менять, а от чего нельзя отказываться, чтобы не погибнуть.

Что происходит сегодня? Буквально на наших глазах традиция ломается и культурная преемственность прерывается: слова «традиционно» и «актуально» уже несколько десятилетий, как стали яркими контекстуальными антонимами. Между традиционным и современным мировоззрением стеной встали новые технологии и мощные информационные потоки, моделирующие реальность. В конечном итоге уже практически завершается смена модальности личности (от творца – к  потребителю) и утверждается новая мораль, отменяющая традиционные ценности и нравственные ориентиры. Это происходит как в реальной жизни, так и в художественной литературе.

И если приверженцы литературной традиции так или иначе пытаются считаться с современными «актуальщиками», пытаясь раздать всем сестрам по серьгам, то практически каждый, кто, задрав штаны, бежит в новое литературное будушее, традицию не просто отрицает – а презирает её как нечто безнадёжно устаревшее, не адекватное реальности, прибежище неудачников от литературы (в более жёстком варианте – последний приют графоманов).

Но тут-то, на крутом повороте, на сломе и становится очевидно, что традиция – не дежурный набор штампов (а применительно к литературе – не ямбы и хореи, не бытописание в рамках линейного сюжета, не тематически дежурный патриотизм, восхваляющий или оплакивающий Россиюшку). Всё гораздо серьёзнее и глубже, чем хотелось бы думать.

Традиция – это духовный и исторический опыт, обеспечивающий в худшем случае – элементарное выживание в рамках географического и исторического ландшафта, в лучшем – устойчивое развитие. В её содержании есть обязательное метафизическое ядро, сохраняющее высший смысл, историческую миссию культуры нации в целом, есть оболочка – накопленный опыт реализации этого смысла в конкретных условиях развития и взаимодействия с другими культурами, и есть периферия – наиболее гармоничные формы воссоздания и передачи этого духовного опыта.

С чего начинается культура каждого народа? Она начинается с эпоса – звучащего слова, воссоздающего образ мира и человека в нём. Национальный эпос – своеобразная «карта», отображение первичного ландшафта бытия, с основными духовными координатами, которые в процессе исторического развития уточняются, развиваются или трагически утрачиваются. Художественная литература, наследуя эпосу, была и оставалась (до недавнего времени) одним из первых и главных способов реализации духовной национальной традиции в современности. Литературная традиция имеет структуру, аналогичную структуре общекультурной традиции: метафизическое ядро, ценностно-смысловую его оболочку и периферию – набор изменяющихся форм.

Но что такое литература сегодня, когда мы переходим к новому технологическому и общественному укладу и новой, общечеловеческой морали, стирающей не только границы  национальных культур, но и сами национальные культуры? Технологическое развитие идёт с такой скоростью, что невозможно успеть не то что бы глубоко, с нравственных позиции, осмыслить перемены – просто понять, что происходит с нами и вокруг нас. Кроме (а зачастую и вместо) литературы как стремительно устаревающей формы трансляции духовного опыта, бурно развиваются, активно толкуют и комментируют нашу жизнь политика, социология, культурология, психология и целый букет иных наук – они раскрывают смысл и закономерности событий, причины и следствия конфликтов, активно исследуют пути к счастью и процветанию человечества. И, кстати, человеку опять обещают бессмертие!

Само искусство рассказывания историй уже давно вытеснено искусством их экранизации. Но ведь и кино для нового поколения (от тридцати пяти и моложе) сегодня отошло на второй-третий план и активно заменяется искусством виртуального разыгрывания полюбившихся или новых, реальных, а много чаще – фантастических сюжетов (это я о компьютерных играх). В виртуальности каждый может стать не просто читателем или зрителем, а практически участником событий. Компьютерные игры дают возможность находиться и действовать внутри реальности сюжета… А ведь это гораздо круче¸ интереснее и, видимо, полезнее – своеобразные тренажеры для выработки навыков жизни и профессии. И вот уже книги переезжают из квартир в библиотеки, а чаще – прямо на мусорки, огромные библиотечные залы погружаются в безлюдную тишину или заполняются пёстрым шумом шоу, квестов, концертов и даже модных показов…

Время ли рассуждать о продолжении литературных традиций и пользе чтения? Может быть, мы просто испытываем историческую ностальгию по благословеннным временам, когда литература почиталась высшим откровением, а понятия авторства не было вообще, ибо всё авторство безраздельно принадлежало Богу? Или тоскуем по золотому веку, в котором литература стала пророчицей и властительницей дум, составила славу национальной культуры и вошла в сокровищницу культуры мировой? Возможно, мы уже соскучились по тем недавним ещё советским десятилетиям, когда литература воспринималась как часть внутригосударственной политики и писатели были мобилизованы и подчинены общегосударственным задачам развития личности и общества – ну и, практически как государственные служащие, получали различные преференции?

Но подобная ностальгия никому чести не делает – скорее, она беспощадно выдаёт бессилие перед настоящим и будущим. И аргументы за или против литературы и её традиций надо рассматривать в широком культурологическом контексте: может быть, действительно, стоит пересмотреть роль и задачи художественной литературы в обществе, радикально модернизировать традиционные установки и вписаться в новую реальность уже на новых нравственных и культурных основаниях?

Вопрос провокационный. Но мыслящему человеку уже невозможно ни бесконечно ссылаться на незыблемость традиции, ни слепо следовать моде, задаваемой новаторами. Сегодня как никогда – каждому важно понимать, что стоит за духовной модернизацией, в какую сторону направлен этот процесс и к чему он в конечном итоге может привести. А главное – есть ли что реально ему противопоставить, кроме ностальгии? Что на что (и главное – зачем) меняется в этом стремительном мире? Насколько радикальны перемены и что за ними просматривается?

Начнём с самой глубокой и древней составляющей традиции, с её метафизического ядра. Традиционно понимается, что в творчестве человек выходит за свои индивидуальные, личные пределы и стремится к предельно общим основаниям бытия: только тогда писатель может стать выразителем духа части общества, нации в целом либо – в максимальном масштабе – человечества.

Приверженцы традиции утверждают: по-настоящему писателем может считаться только тот, кто в художественном осмыслении поднимается до национальной, общечеловеческой и метафизической нравственной проблематики. Механизм выхода творческого сознания за индивидуальные пределы познаваем, но никогда не может быть познан до конца – в творчестве всегда остаётся иррациональное ядро, надличностная тайна, некий высший замысел о человеке. Настоящая литература – всегда отречение от собственного эгоистического «я» в надежде постижения более высокого совершенства. Это художественное исследование, моделирование и проектирование бытия со всей глобальной нравственной ответственностью писателя за результат. Всё остальное – просто домашние радости, невинное хобби, милые (хотя, увы, не всегда) чудачества более-менее владеющих грамотой людей.

«Новаторы» предлагают диаметрально противоположное понимание сущности вопроса: литература – один из способов самовыражения, причем не единственный и далеко не самый важный. Любой человек может написать книгу, издать её и с чистой совестью называть себя писателем. Все, что написано, – литература. Критерий оценки книги – популярность вне зависимости от путей её достижения (это может быть, в частности, игра на низких инстинктах, ремейк или просто грамотный, хорошо организованный пиар). Художник имеет безраздельное право на свое собственное видение – без малейшей оглядки на культуру, традиции и прочие ограничители творческой свободы.

Мы видим, что традиция стремится вывести личность за тесные границы её собственного несовершенства, дать максимально высокие внешние ориентиры для выстраивания внутреннего мира, а новаторы предлагают это несовершенство почитать в качестве единственного основания. Метафизическая составляющая в таком подходе тоже есть – но она иная качественно, поскольку вместо высшего, гармонического несёт в себе низкий, инфернальный смысл. В традиции творчество – состояние излучающее. «Новая литература» пробуждает любопытство и поглощает внимание, не умножая, а рассыпая смысл – и творчество превращается в «чёрную дыру». Традиционная творческая установка – поиск взаимопонимания, общения, собирания и сотворчества с читателем, новая – зачастую неприглядное ню, словесная кунсткамера душевных вывихов и уродств.

Естественно, между обозначенными двумя полюсами – широчайший спектр полутонов и нюансов, но каждый полутон и тем более компромисс приближает автора и читателя к тому или иному краю. И в результате этой динамики в литературе для детей уже появляются книжки, рассказывающие милые истории из жизни фекалий.

Очевидно, что литературные «новации» предлагают подмену на уровне метафизического ядра: гармоническое основание подменяется инфернальным, созидание – разложением. Понимают ли это носители «новаций», «актуальщики» от литературы? – Далеко не все. Большинству просто удобны снятие культурных запретов, отказ от духовной дисциплины, оправдание саморазоблачения самовыражением. Мало кто додумывает ситуацию до метафизической её глубины, ибо установка – каждый сам для себя духовная глубина – ещё и подогревает самолюбие, не оставляя шансов задуматься. Но, несомненно, есть и понимающие, ведущие в инферно сознательно и неуклонно. Их мало, но они есть.

Если происходит метафизическая подмена ядра традиции, то неизбежна и категорическая ревизия её ценностно-смысловых оснований. В этом плане весьма показательны многочисленные атаки на «золотой век» русской литературы. Сначала классику принялись активно адаптировать, превращая её в стёб и переводя на «русский матерный». Потом нам сообщили, что это имперская литература, и поэтому она не имеет права на существование. Далее в биографиях классиков вскрылось множество скабрёзных «фактов», немедленно доведённых до широкой публики. Потом, прямо как в супермаркете, стали искать на произведениях наклейку со сроком годности: истёк или не истёк? Сейчас уже просто родители в школах жалуются: уберите, наконец, классику из программы, это же позапрошлый век, дети не понимают смысла слов и событий! И практически никто не говорит о том, что качество художественного исследования в нашем «золотом веке» – глубина и точность постановки нравственных проблем – поныне остаётся непревзойденным.  Отделываются привычным: Пушкин – наше всё. И всё. Ну да, Достоевский и Толстой. И кто-то там ещё…

«Новая» же литература практически не озадачивается нравственным исследованием и всё более тяготеет к обслуживанию современных политических и идеологических мифов: ужасы сталинизма, идиотизм советского быта, врождённые пороки дурного и дикого русского характера и прочие «жареные блюда», кислой приправой к которым идут мистика, адюльтер и анекдот.

А самое интересное – поднимая на государственном уровне интерес к литературе, обозначая важность и ценность чтения, практически никто не проводит черту, границу между литературой и тем, что мы уже прямо можем назвать антилитературой. Книга – ценность? Безусловно, но не всякая. Читайте – и всё? Нет, читать следует далеко не всё – нужно помнить, что духовная отрава из психики выводится гораздо труднее, чем из организма – физическая. Есть ли подвижки в этом плане? Есть – но какие! То Карлсона заподозрят в популярном пороке, то Красную шапочку – в сексуальном подтексте… Испуганные родители мечутся, почтенная публика радостно греет уши и набирает лайки на очередной скандальной инициативе чего-нибудь запретить, а под шумок очень даже неплохо выходят жизнеописания фекалий. Для тех же самых детей.

А что же происходит на периферии традиции, как развиваются её формы? Они рассыпаются на глазах: выветривается пунктуация, силлабо-тоническая гармония вытесняется бесконечно протяжёнными верлибрами, синтаксис рушится под тяжестью семантического хаоса – впрочем, кому всё это интересно, кроме филологов? Может быть, в соответствии с очередной сменой технологического уклада экранная и виртуальная среды вполне справятся с теми задачами, которые прежде, чем угодить в филологическую резервацию, выполняла литература? Может быть, Слово было Богом просто потому, что не было Интернета?

Здесь подмены идут по нарастающей. Слово и словесный образ – посредники между внутренним и внешним миром личности, элементарными знаками реальности психической и физической. Личность, формирующая сознание при помощи слова, постоянно поддерживает связь с реальностью, и в этом общении своевременно создаёт и пересоздаёт актуальные смыслы – наличие постоянной обратной связи и неограниченные возможности уникальных смысловых комбинаций обеспечивают высокую степень свободы и индивидуальности.

Экран предлагает нам визуальную реальность, смоделированную согласно конкретному видению или – хуже – заказу. Обратной связи визуальный образ не предполагает: он – не посредник, а очевидная данность. Да¸ кино – искусство визуальной интерпретации словесных сюжетов, но искусством его делает опора на высокую литературу. Отсутствие литературного фундамента делает кино искусством низкой манипуляции, переводящей желаемое заказчиком в разряд очевидного для аудитории. Вот и вся свобода личности.

Компьютерные же технологии в массовой культуре – инструмент, подменяющий реальность объективную реальностью виртуальной. Реальность на заказ – голубая мечта любого диктатора! Взять хотя бы набирающую популярность игру «Pokemon Go», о которой, с одной стороны, говорят открыто, что это инструмент для сбора информации в реальном времени и для массовых манипуляций (запуск покемонов в нужное время, в нужном месте и нужном количестве вполне может обеспечить спонтанные массовые собрания и даже беспорядки где и когда угодно). С другой стороны, информация о том, что «Сотни москвичей каждый день ловят покемонов в переполненном метро», или – полный угар! – «Москвичи будут ловить Цоя, Пушкина и Гагарина вместо покемонов» показывает, что удовольствие погружения в виртуальную реальность отключает не только здравый смысл, но и элементарные инстинкты самосохранения. Вот и все тренажёры…

Стратегия радикальных подмен маскируется более или менее мягкими тактическими решениями, умелой игрой на слабостях массового сознания, разного рода соблазнами для «творческой интеллигенции», которая зачастую пытается усидеть на двух расходящихся в разные стороны стульях… Но разве уже не очевиден вектор движения – от свободы к тотальной манипуляции с частичным или полным вытеснением реальности, с её целенаправленной подменой? В рамках развития этого вектора – да, отказ от традиции в пользу «современности» необходим, ибо является обязательным условием тотальной манипуляции массами в интересах очень узких групп лиц. А это вызов самому виду «человек разумный», метафизическому смыслу его существования.

(http://www.rospisatel.ru/jagodinzeva-dnevnik17.htm)

Виктор Бараков

Виктор Бараков:

ВЕЧЕРНИЕ МЫСЛИ

Все мы любим рассуждать о России, о власти, о нашем беспутье, о том, как мы дошли до жизни такой, и о том, как из безвременья выбраться. Но все наше красноречие вмиг улетучивается, если кто-нибудь скажет: “Начни с себя!”

Еще бы: мы же такие умные, образованные, хорошие, воспитанные и приличные! В общем, белая кость и голубая кровь в одном флаконе… А вот Федор Михайлович Достоевский считал, что умное сердце вернее рассудка, что ежели принизить, смирить себя, убрать гордыню, то внутреннему взору откроется такое безобразие, что хоть святых выноси!

Великий провидец знал, о чем говорил: «Не как мальчик же я верую во Христа и его исповедую, а через большое горнило сомнений моя осанна прошла».

Как же так, почему уживаются в нас хорошее и дурное, великое и преступное? – Потому и уживаются, что считаем каждый себя лучше всех, а на самом деле все как раз наоборот…

Смирение для нас – устаревшее слово, архаизм, так сказать… Может, и десять заповедей устарели?

Советское время было спокойным, устроенным, работящим, вроде бы справедливым (не то что нынешнее!), но… не очень честным. Многое скрывалось, загонялось внутрь, а потом рвануло Чернобылем и перестройкой.

Помните, на заре перестройки, мы, одуревшие от свободы, кричали: «Партия, дай порулить!» Порулили. Лежим в кювете.

Россия сейчас – расхристанное семейство, где «все перевернулось и только укладывается». Страна наша – самая свободная и самая несуразная, у нас анархизм гуляет на пару с волюнтаризмом.

Попробуйте организовать хотя бы субботник среди жильцов своего подъезда – и вы узнаете много нового о себе и о своих родственниках. Единственным человеком, вышедшим на уборку двора, будете вы.

Заставить нашего обывателя что-либо сделать, да еще сразу, без раскачки – почти невозможно, потому как русский человек в большинстве своем… как бы поприличнее выразиться… это талантливый разгильдяй.

Великая вина Льва Толстого – в его пацифизме. Формула «непротивление злу насилием» нанесла огромный вред. Если на улице убивают – вы подойдете и скажете жертве: «Подставь другую щеку» или будете спасать? Увы, в таких случаях чаще всего мы оказываемся в стороне – формула действует…

Что делать, если согрешил? Святые Отцы учат: «Упал – поднимись!» В общем, как в армии: «Упал – отжался!»

Многие сетуют: «Куда уж нам, мы слабые, немощные, нам не спастись…» Да если мой слабый студент, которому не хватает ни знаний, ни таланта, изо всех сил старается, грызет материал, хоть и висит между двойкой и тройкой – неужели я ему не поставлю положительную оценку?!.. А милосердие Божие – не чета человеческому.

Молиться Богу, просить помощи у святых заступников, слушаться священника… Нашего человека с детского сада и до самой смерти надо водить за ручку – в России взрослых нет.

Валентин Распутин (1937 - 2015)

Валентин Распутин (1937 - 2015):

ВРЕМЯ ДОСТОЕВСКОГО

Достоевский в русской литературе самый духовный писатель. Это самый совершенный писатель, о чем бы он ни писал. А он писал обо всем. Писал о широте русского человека, много писал и о наших грехах, и все-таки это самый совершенный писатель. Даже больше того, это духовник. Духовник русской литературы. Всё, что он ни писал, это удивительное приближение к читателю. Человек, как бы принимающий исповедь. Говорит он, а ощущение такое, что на исповеди находишься ты. Федор Михайлович лучше всех сказал о русском человеке. Полнее, добрее, умнее, он защитил русского человека на многие и многие времена. Он сделал всё для того, чтобы русского человека понял весь мир. Чтобы русского человека полюбил этот мир. Он показал всю сложность мира. Но если прежде его Смердяковы как бы предупреждали мир о своей опасности, то сейчас Смердяковы пошли в авторы книг и статей. Они пошли во властители дум. И пошли притом густою толпой, поддерживая друг друга, для того, чтобы захватить всю русскую литературу. Было два повода, два мощных стимула для создания русского человека. Это родная вера его, православная вера, и это родная литература. Когда была отвергнута вера, почти в течение ста лет русская словесность поддерживала духовное начало в народе, выполняла и священническую миссию пусть не в полной мере, пусть иносказательно, пусть в притчах. Сейчас у нас отвергается русская литература. Поддержит ли уже в свою очередь русская церковь русскую литературу? Пока трудно сказать. Но надо надеяться, что будет поддерживать. Изначально даны были два крыла русской литературе, сейчас наше русское, почвенническое крыло отторгнуто властью, но далеко ли улетит птица нашей литературы на одном крыле? Нужна ли будет такая птица мировой культуре? Надеюсь, значение русской литературы еще вернется на ту высоту, на которой она была в прежние времена, во времена Достоевского, Толстого, Гоголя…

 

Из выступления на Днях Достоевского в Таллине, при вручении Распутину первой международной премии имени Ф. М. Достоевского. (http://old.zavtra.ru/content/view/2007-03-1451/)

Виктор Бараков

Виктор Бараков:

«СКАЖИ, РОДИМЫЙ, БУДЕТ ЛИ ВОЙНА?..»

 

Нас всех терзает предчувствие войны:

 

Огнём, враждой земля полным-полна,

И близких всех душа не позабудет…
— Скажи, родимый, будет ли война?
И я сказал:
— Наверное, не будет.

                                     (Н. Рубцов)

 

Только о какой войне идет речь, о какой войне с сомнением говорит герой стихотворения? – Наверное, о «горячей», ядерной, мировой войне, в которой все окажутся побежденными.

Враг труслив и коварен, и он начал, точнее, продолжил, другую, совсем другую войну, растянутую во времени, но не менее, а более кровавую, вечную войну за человеческую душу.

Он соблазняет ее блеском золотого тельца, сладостью разврата, забвением в развлечениях, отречением от креста.

Мы многих уже потеряли… Миллионы могил в лихих девяностых, миллионы убитых во чреве, миллионы тех, кто мог, но так и не родился. Просторы России теперь  – «бескрайнее мертвое поле», по словам Рубцова. А мы продолжаем истекать кровью – в Сирии, в Донбассе, в России.

Мы не осознаем, что и сейчас по нашей земле ходят сотни тысяч убийц, женщин и мужчин, убийц собственных детей!

Как она нас еще держит…

Как она терпит тех, кто бросает миллиарды на олимпиады и чемпионаты, презирая слабых и больных, совестливых, презирая тех, кто по крохам собирает деньги на лечение ребенка…

Ты думаешь, что война обойдет тебя стороной, а она давно пришла в твой дом, расколола его надвое.

С одной стороны – те, кто закрывают в селах школы, больницы, детские сады, с другой – те, кто продолжают за копейки в них работать.

С одной стороны – те, кто устанавливают памятную доску Маннергейму, с другой – те, кто помогают ее снимать.

С одной стороны – те, кто дезертировал, схватив награбленное, «свалил», предал Родину, с другой – те, кто продолжают трудиться, бороться за справедливость, искать новый путь, путь правды.

Если ты дал волю гневу, гордыне, блуду – враг побеждает. Не справился с искушением – ты уже не боец. Но даже смертельно раненный может продолжить бой.

Все мы сложим головы на этой войне, и только на Страшном Суде узнаем, кто победил.

Россия стоит сейчас в поле одна, стоит насмерть, окруженная врагами. Ее тысячу раз предали и свои, и чужие, но она стоит вопреки всему.

Потому что верит…

 

Спасибо, скромный русский огонёк,
За то, что ты в предчувствии тревожном
Горишь для тех, кто в поле бездорожном
От всех друзей отчаянно далёк,
За то, что, с доброй верою дружа,
Среди тревог великих и разбоя
Горишь, горишь, как добрая душа,
Горишь во мгле, и нет тебе покоя…

Вячеслав Лютый

Вячеслав Лютый:

ЖИВЫЕ СТРАНИЦЫ РУССКОГО БЫТИЯ Василий Белов: вчера, сегодня, завтра

Художественный мир Василия Белова в конце прошлого века стал своего рода гимном русской крестьянской культуры. Городская цивилизация, самонадеянно решившая, что ее рационалистический уклад вполне самодостаточен, вдруг ощутила некую пустоту в своем пространстве, которая не заполнялась ничем, а с течением времени становясь только шире, приобретала свойства тягостной болезни, непонятной и неизлечимой никакими «интеллектуальными» лекарствами. И перед русским народом и всеми иными этническими образованиями тогдашнего Советского Союза, словно волшебный и почти беспредельный мир, как бы из небытия или глухой неизвестности внезапно возник огромный материк традиционной русской народной жизни, воплощенной в слове, в образах, живых примерах, в деталях, именах, умениях и распорядке. Таково было впечатление от прозы писателя, проникновенно повествующего о простых людях, их радостях и бедах, о биографиях, вписанных в бытие великой страны и растворившихся в нем, доносящихся до нас теперь только говором и лицами, да еще отрывочной памятью о больших и малых событиях.

Тогда казалось, что большая страна обратится к русскому фундаменту жизни, найдет в нем необходимую опору и построит царство труда и справедливости, возблагодарив всех тех, кто неимоверными усилиями нес на собственных плечах бремя социалистической идеи.

Шли годы, крепло течение литературы, посвященной русской почве. Но рядом и на ключевых точках литературного ландшафта напитывалась соками нашей земли иная словесность, национально выхолощенная, наделенная какой-то дистиллированной кровью. Она отодвигала наследников отечественной художественной традиции на обочину литературного процесса, превращая в пошлый фельетон сердечные слова, вышедшие из самой глубины земной. И народ, по душе русский, а внешне все еще советский, незаметно для себя начинал говорить о малозначащем, задумываться над ничтожным, находить разумные объяснения низкому и уродливому.

Писатели, которых литературные говоруны назвали «деревенщиками», на страницах своих рассказов и повестей, стихотворений и романов сражались за свою страну, спасая уже самые ее основы от поругания и уничтожения. Однако государство, в котором происходили эти невидимые битвы, было уже обречено – и собственной вненациональной доктриной, и людьми, вскормленными западной манной и находящимися на ключевых постах державы.

Вся история советской «деревенской», а на самом деле подлинно русской литературы являет собой трагическую летопись поражения. С этим можно не соглашаться, однако стоит помнить евангельские слова о зерне, которое должно умереть, чтобы затем возродиться. Именно так стоит понимать подвиг писателей-«деревенщиков», потому что они – не представители творческого цеха, в котором можно менять по своему усмотрению приемы и литературные механизмы. На самом деле – они внуки русской литературной классики, которым выпало разбираться с наследством дедов и отцов под присмотром цепких конвойных, на морозе и зное, преодолевая слабость тела и прислушиваясь к далеким голосам, идущим из смутной толщи памяти.

Василий Иванович Белов судьбой своей был призван в первую линию этого духовного и творческого ополчения. Поразительно острое зрение и речевая свобода позволили ему создать множество литературных героев, которые стали близкими и дорогими всякому человеку, спокойно и с достоинством говорящему о себе: «Я – русский». Удивительный лиризм его прозы дает нам право назвать Василия Белова сердцем русской литературы последних десятилетий. Он чувствовал народную жизнь как никто другой и считал, что отечественная классика коснулась важнейших почвенных сюжетов лишь в очень малой степени. Ему не удалось воплотить все многообразие современной подлинно русской жизни – не хватило физических сил, и он ушел, оставив нам свои книги, с которыми придется жить бок о бок уже не поколению 60-летних, а новым молодым.

Его повести и рассказы являются продолжением той кристальной литературы, к которой принадлежат Толстой и Чехов, Достоевский и Лесков. Не отображение быстротекущей жизни, а погружение в народное бытие – вот главное качество произведений Белова. Конечно, на первый план при таком понимании его творчества выходят вещи философские и орнаментально-житейские, однако поразительное напряжение любви к своим героям от автора передается читателю, и уже он, дитя нынешнего столетия, горюет и плачет, смеется и вздыхает над живыми страницами писателя. Это – литературная часть творческой судьбы Василия Белова, но есть еще и другая ее сторона, связанная с книгой «Лад».

Существует целая полка книг, посвященных русскому характеру и народным обычаям. Все они писались в эпохи, когда Российская империя не стыдилась слова «русский», а либеральный лай в отношении этнической основы государства имел свои пределы. В позднее советское время эти книги стали переиздаваться, хотя в середине XX века были изъяты из круга массового чтения и доступны лишь специалистам. Между тем, такие исследования и очерки – продукт ученого ума или публицистического, пусть и глубоко положительного, взгляда на вещи.

Соединение предметной точности, широты охвата того или иного явления, любви к изображаемому и осознанной собственной принадлежности к русскому народу – подобный культурологический и художественный синтез в книге «Лад» явлен нам впервые. Сегодня зрелый человек и подросток, только начинающий понимать свое место в нынешнем почти «вавилонском» столпотворении этносов, найдут в произведении Василия Белова координаты, в которых необходимо строить собственную жизнь и семейный уклад, налаживать чуткое взаимопонимание с природой. Все это может показаться химерой современному городскому человеку. Хотя в действительности он сам представляет собой только пыль от движения стран и народов через времена и пространства.

Пройдет совсем немного лет, и русская молодежь обратится к творению Василия Ивановича Белова в надежде найти на его страницах духовно верную карту отечественного бытия. И уже здесь, в  нравственном, культурном и интеллектуальном поле традиции,  будет обозначен четкий вектор дальнейшего развития родной страны. Вот почему «Лад» можно считать не только бесценным художественно-историческим документом, но и воспринимать как побуждение к действию. Как программную книгу, в которой заключены сохранившиеся коды древней русской цивилизации.

Александр Цыганов

Александр Цыганов:

ОБРАЩЕНИЕ К ЧИТАТЕЛЯМ

Дорогие читатели газеты «Вологодский литератор»!

В марте 2016 года редакция подготовила очередной бумажный номер газеты, но возможности пустить его в печать не было. Нам пришлось опубликовать номер только в электронном виде (смотрите на сайте), тем более что полемика, развернувшаяся в интернете, этого требовала.

В октябре 2016-го положение изменилось, и завтра, 14 октября, печатный номер будет отправлен в почтовые отделения области. Как вы понимаете, часть мартовских материалов устарела – дорога ложка к обеду. Поэтому редакция приняла решение: октябрьский номер сделать комбинированным – некоторые весенние публикации, не связанные напрямую со «злобой дня», оставить  (Н. Рубцов о поэзии;  стихи А. Пошехонова  «Мне снились реки дождевые…»;  рассказ В. Белова «Последняя гроза»; отрывок из повести А. Ехалова «Дорога к дому»; статья В. Баракова «Достоевский о современности»; рубрики «Наша Новороссия», «Антология вологодского стихотворения» и «Память сердца» (Н. Клюев и А. Васильев)), остальные убрать и добавить свежие.

Чтобы не было путаницы, решено октябрьский печатный номер в общий газетный список не включать и опубликовать в электронном виде только новые материалы. Они не появлялись ни в мартовской газете, ни на сайте (стихи Н. Груздевой «Где-то плачут от счастья люди…»; литературная информация; стихотворение В. Белова «Уходящий домой из гостей…», фотоальбом «ВЛ», статья Р. Балакшина «Начинается все со слов…»).

С большинством из них вы познакомитесь уже сегодня на сайте.

С уважением – Александр Цыганов, главный редактор газеты «Вологодский литератор».

13 октября 2016 года.