Слово писателя Поэзия Проза Тема Новости
Слово писателя
Людмила Яцкевич:
СОБОРНОСТЬ (ОБРАЗЫ И СИМВОЛЫ СОБОРНОСТИ В ТВОРЧЕСТВЕ ВОЛОГОДСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ)

Во  времена буйства «прав человека», которые уничтожают человека как Божие творение, давайте вспомним слово соборность, которое обозначает единство людей по своему естеству и в Боге. Оно проявляется во взаимопонимании, в сочувствии, в умении человека жить не только в себе, но и в других так же, как в себе. На соборности основаны семья, церковь, государство. Литературное творчество человека возможно только благодаря остаткам в нем  древней соборности в её высшей грани. К  сожалению, соборность нынче начинает подменяться толерантностью, то есть терпимостью, снисходительностью к кому-либо другому, как определяется значение этого слова в словаре. Всего лишь терпимость и снисходительность к неравным себе! Разве это можно сравнить, например, с тем чувством теплого единения и взаимопонимания с родными, которое испытывает ребёнок, носитель соборности, в дружной семье!

Соборность как православный и русский национальный символ имеет свою историю и традиции употребления. Образовано оно от прилагательного соборный, а то, в свою очередь от отглагольного существительного собор ← собирать(ся). Оба исходных слова в старославянском и церковнославянском языках (съборъ, съборьнъ) были многозначными, о чём свидетельствуют  переводы церковной литературы с греческого на славянский, в которых эти слова использовались в самых различных контекстах и могли обозначать различные реалии.  При этом они всегда сохраняли своё исходное значение, связанное с идеей  собирания в единое целое. Например, слова съборъ, соборъ имели значения: ‘собрание’ ‘общество, компания’, ‘собрание епископов’,  ‘храм, в котором служат несколько священников’ [ДСЦСЯ, с. 627; CC, c. 638]. Прилагательное  съборьнъ  уже в старославянском и церковнославянском имело оценочные (концептуальные) значения  -‘совместный, всеобщий’, ‘вселенский’ [CC, c. 638];  соборный ‘общий, ко всем относящийся’ [ДСЦСЯ, с. 627].  Заметим, что в последнее время в публицистике это слово употребляется только православными авторами, а в либеральной печати вытеснено не только исконно русское православное слово соборный, но даже  и такие более нейтральные слова, как всенародный и всеобщий.  Их заменило иностранное слово тотальный, которое вошло в  моду. Даже диктант по русскому языку для всех, желающих его написать, именуется тотальным. Наши предки были умнее: они умели использовать богатые смысловые возможности родного слова и не заимствовали слепо чужие слова, а находили в своём родном языке им соответствия. Достаточно посмотреть, например, в «Полном словаре  церковно-славянского языка»  протоиерея Григория Дьяченко и убедиться, что словом соборъ  переводили с греческого  значения очень многих иноязычных слов, в том числе и такого, как греческое  δημοζ , которое звучит как демос и значит – народ [ПЦСС, с. 627].

Как известно, слово соборность как идеологический термин, обозначающий духовное единство русского народа на основе Православия и общей исторической судьбы, стал использоваться в первой трети XIX века  славянофилами, прежде всего, А.С. Хомяковым. Слово это, выражающее национальную русскую идею, шельмуется либералами, революционерами и просто ненавистниками русской культуры уже около двухсот лет.  Однако эта идея жива, живо и слово соборность. Историческое обоснование их жизненной силе дают многие современные мыслители.

М.М. Пришвин, православный писатель, считал соборность универсальной основой мироздания: «<…> вселенная по замыслу Божию есть соборность существ, в которой раскрывается Бог <…> Эта соборность строится не хаотически, а по Божьему плану, в котором всякому существу указано свое место: и земле, и небу, и траве, и деревьям, и рыбам, и человеку. Соборность эта держится через взаимную связь входящих в нее существ». [12].

По мнению современного известного историка профессора И.Я. Фроянова, «русский этнос, русские славяне во времена Киевской Руси прошли замечательную школу коллективизма и соборной демократии, которая возникала благодаря крещению Руси. <…>  Православная вера, православная церковь как нельзя более соответствовали и соответствуют глубинным качествам и свойствам русского этноса. Соборность ведь – та же коллективность, так что одно соединилось с другим. И если русский коллективизм до принятия христианства имел больше бытовой характер, то с принятием христианства он приобрёл метафизический, мистический, сакральный характер. С поры крещения Руси русская соборная церковь и русский православный люд, живущий на коллективистских началах, сошлись в гармонии, которая, между прочим, не поколеблена ещё и до сих пор» [19].

К соборности русской литературы в разные эпохи ее существования обратились и  современные литературоведы. Так И.А. Есаулов рассматривает в этом ключе древнерусскую и классическую литературу, а также отдельные произведения современных писателей [5].

Таким образом, старинное слово соборность в наше время возрождается заново, так как обозначаемая им идея живёт в народе и даёт силы в борьбе за единство русского мира.  У этой идеи в русском языке много и других слов-символов, близких по смыслу к её главному словесному обозначению. Все они отражают разные грани соборности, которая по-прежнему, вслед за А.С.Хомяковым, традиционно понимается как свободное и органическое единство людей на основе любви к Богу и взаимной любви верующих друг к другу.

Наблюдая  за мыслями вологодских писателей  в их поэтических и прозаических  произведениях, мы постоянно встречаем слова и образы, кровно связанные с русской православной идеей  духовного единства народа.

 

 

«НАШЕ ВЕЛИКОЕ КРЕСТЬЯНСКОЕ РОДСТВО».

Мы не сможем обрести себя без духовного единения  с народом, с его самосознанием в прошлом и настоящем. Стихотворение в прозе Александра Александровича Романова так и называется – «Обретение себя»:

«Я вскинул взгляд в надвратное пространство алтаря и замер от пронзившего меня взора Богородицы. Огромные глаза, таившие счастье и муку материнства, казалось, вопрошали с высоты: понимаю ли я жертвенную благодать жизни? И неотступно ширясь передо мной и во мне, эти глаза видели  всю мою потайную сущность, и я, может, впервые так тревожно цепенел, стоя перед неотвратимым ясновидением.

         И белые блики, всё более сиявшие из глубины тёмных зрачков, и задумчивая молитвенность лица, обрамлённого лиловым хитоном и склонённого с живым участием ко мне, как и к любому, входящему в храм – вся эта озарённость Богоматери с младенцем Иисусом  на руках была пронизана тёплыми кругами восходившей во мне радости.

         И я жарко перекрестился. И сразу услышал голос моей покойной матери, словно бы очутился вблизи неё. Я оглянулся вокруг себя на молящихся женщин и понял, что все  истово молящиеся страдалицы  похожи на мою бедную мать. И лицо её пригожее, чистое, сиявшее от молитв, которые я слышал с детства, из памяти  обернулось как будто въявь, и я увидел свою мать, стоявшую перед иконой Божьей Матери  с зажжённой свечкой в руках. И воскрес во мне её голос, и слышал я, как она поминала всю нашу родню – начиная с моего отца, убиенного на Отечественной войне, родителей своих, и всё шире и далее охватывала поимённо наше великое крестьянское родство

         Так смала я запомнил свою молящуюся мать, от неё запали мне в душу и в сознание родственные имена вплоть до третьего колена с отцовской и материнской стороны.

         И любо мне было чувствовать себя в таком широком и добром круге родства. И сам с годами, и мои сыновья, а теперь и внуки – все мы обретаем в нём своё место [14, с. 158].

Мысль о духовном родстве людей пронзила сердце писателя в храме. Такое случается в храме со всеми, кто пришёл туда с чистой душой. И это не случайно. Как писал выдающийся богослов Е.Н. Трубецкой, храм «выражает собой тот новый мировой порядок и лад, где прекращается кровавая борьба за существование и вся тварь с человечеством во главе собирается во храм <…>  Мысль эта развивается во множестве архитектурных и иконописных изображений, которые не оставляют сомнения в том, что древнерусский храм в идее являет собой  не только собор святых и ангелов, но собор всей твари» [16, с. 210].

На осознание духовного единения настраивают в храме  не только его архитектура и иконы, но и церковное пение. В.И. Белов в книге «Невозвратные годы» об этом писал так: «Оно пеленало, оно окутывало как вновь крещаемых, так и готовящихся отойти к Богу. Тепло, уютно становилось душе человека от этого пения. Тут и жалость, и сострадание для обиженных и увечных, тут и надежда, тут и сдерживающее увещевание для слишком нетерпеливых, непоседливых, рвущихся в бой или на повседневный труд ради хлеба насущного» [3, с. 63].

Без духовного единства с народом и любви к Отечеству невозможно разобраться в себе. Как и А.А. Романов (см. выше), к этой мысли обращался в своем стихотворении его друг поэт Виктор Вениаминович Коротаев:

Какая даль лежала предо мной …

                                   Я, чувствуя причастность к ней и гордость,

                                   Смотрел в неё и знал, что за спиной

                                   Не менее  прекрасная простёрлась.

                                   Светило солнце светом поздних сил,

                                   Леса роняли медленно убранство,

                                   И белый храм, как облако, парил

                                   И озарял дремавшее пространство.

                                   «Россия! Как легко с тобой вдвоём» –

                                   Шептал я и взывал к кому-то: «Братцы,

                                   Пока мы эту землю не поймём,

                                    Нам до конца в себе не разобраться».

<…>                                                             [9, с. 144]

В современную эпоху разорения деревни и крестьянской культуры поэты считают своим  главным поэтическим долгом  напомнить об исконном  соборном единстве русского крестьянства и стать его хранителями. Поэтому тема духовного родства является для них самой главной. А.А. Романова прямо об этом заявляет в своем стихотворении «Тыщи лет»:

                        Я – писец опустевшей деревни,

                                    Но лари моих дней не пусты.

                                    Чем древнее слова, тем согревней,

                                    И стихи ткутся, будто холсты.

 

                                    Я искатель своих родословий

                                   И туда сквозь века проберусь,

                                   Где на пашне Микула весёлый

                                   Обнимал краснощёкую Русь.

 

                                    И в земле неторёной, раздольной,

                                    Петухами ещё не воспет.

                                    Воссиял из мужицких ладоней

                                    Над холмами тесовый рассвет.

 

                                    Я в пути с тех времён и доселе –

                                    Тыщи лет моя память жива.

                                    И в лукошке моём для посева

                                    Золотого отбора слова.

[14, с. 71]

 

А.А. Романов считал, что беды XX  века в России связаны с тем, что крестьяне утратили  «вековую власть мужицкого родства»:

РАЗДУМЬЯ

над романом Василия Белова «Год великого перелома»

 

                                   Оглянусь и знобко стыну:

                                   Век двадцатый позади…

                                   Мне, земли российской сыну,

                                   Брать ли поприще судьи?

 

                                   Упрекать ли Русь родную

                                   За её разбитый путь?

                                   С ней беду перебедую,

                                   Не сбегу куда-нибудь.

 

                                   Память родины нетленна!..

                                   Широко у нас росло

                                    И до третьего колена

                                   В семьях правило родство.

 

                                   Девок сватали не с ходу –

                                   Не за голый батожок,

                                   А к значительному роду

                                   И на хлебный бережок.

 

                                   А, случись, беда какая,

                                   То с надеждой на Христа,

                                   Выручала вековая

                                   Власть мужицкого родства.

 

                                   …Эти древние уставы

                                   Мы, отступники, сожгли.

                                   Мы предателями стали

                                   Святоотческой земли.

 

                                   И чужая власть и нежить

                                   Всю Россию растрясла…

                                   Где же Родина? И где же

                                   Колесо того родства?

 

                                   А оно, попав под выброс,

                                   Выбилось из борозды

                                   И, ломаясь, покатилось

                                   Мимо поля и избы.

 

                                   Покатилось с громом, с треском

                                   Из родимых палестин

                                   В причитанье деревенском

                                   В раскулаченную стынь…

 

                                   И поныне те злодеи

                                   Рвутся к власти неспроста.

                                   Что ж мы в горе холодеем?

                                   Встанем,

                                                  Встанем в круг родства!

                                                                                                          [14, 88-89]

 

Услышит ли этот призыв поэта нынешнее поколение? Будет ли для них дорога соборность, основанная на православном единстве русского народа и его любви к Отечеству? Та соборность, о которой говорили А.А. Романов и  В.И. Белов и которую горячо защищал поэт В.В. Коротаев в своем творчестве:

«Не принимайте близко к сердцу
Любое горе
И печаль…»
Что ж, поделиться
Иноверцу
Расхожей мудростью не жаль.
Его религия – как мета
Над подвернувшейся строкой:
Сегодня – та,
А завтра – эта,
А можно –
Вовсе никакой.
Но как же быть
Единоверцу,
Что землю всю
И небосвод
Не просто
Принимает к сердцу,
А в сердце
Собственном
Несёт?..

                          [9]

 

ЛАД

Русский народ издавна традиционную соборность своего жизненного уклада называл словом лад и высоко ценил его. Неслучайно в «Словаре русского языка XI – XVII вв.» отмечена старинная пословица: «На что клад, коли в семье лад» [СРЯ XI – XVII вв., вып. 8, с. 160]. Василий Иванович Белов  талантливо раскрыл суть лада крестьянской жизни в своих художественных произведениях и посвятил ему специальный труд – книгу «Лад. Очерки о народной эстетике». В предисловии он пишет: «Все было взаимосвязано, и ничто не могло жить отдельно или друг без друга, всему предназначалось своё место и время. Ничто не могло существовать вне целого или появиться вне очереди. При этом единство и цельность вовсе не противоречили красоте и многообразию» [1, с. 8]. К этой последней мысли Белов возвращается и в заключительной части своей книги: «Да нет, не бывает абсолютно одинаковых, другими словами, совсем бездарных людей! Каждый рождается в мир с печатью какого-либо таланта» [1, с. 288].

Соборное сознание русского крестьянина было основано на единстве православной веры и традиционного быта, крестьянского труда и русской природы. Для всех этих сфер свойствен определённый ритм, определённая цикличность. В.И. Белов  считает ритм необходимым условием  сохранения лада в народной жизни: «Ритм – одно из условий жизни. И жизнь моих предков, северных русских крестьян, в основе своей и в частностях была ритмичной. Любое нарушение этого ритма – война, мор, неурожай – лихорадило весь народ, всё государство. Перебои в ритме  семейной жизни (болезнь или преждевременная смерть, пожар, супружеская измена, развод, кража, арест члена семьи, гибель коня, рекрутство) не только разрушали семью, но сказывались на жизни и всей деревни» [1, с. 8].  Православный годовой цикл праздников соответствовал годовому циклу в природе и в сельскохозяйственных работах крестьян. Как считает В.И. Белов, «русское православие в своем народном выражении очень терпимо относилось к языческим бытовым элементам, официальная церковь также в основном избегала антагонизма. Христианство на русском Севере не противопоставляло себя язычеству, без тщеславия приспосабливалось к существовавшей до него народной культуре, и они взаимно влияли друг на друга» [1, с. 201]. К сожалению, современные неоязычники нередко настроены воинственно к Православию, что разрушает принцип русской соборности. Причина заключается в том, что, если дохристианское язычество было, по образному выражению отца Павла Флоренского, «зарей, предвещающей восход солнца – Христианства», то современное язычество, как и любой постмодернизм, носит деструктивный характер. Конечно, многих таких людей томит тоска по вере, по истинно родному и святому, но нет у них пока духовных сил подняться до понимания Православной веры – главной хранительницы русской земли.

Центром того мира, где царят лад, любовь и Бог, всегда была православная семья. Об этом пишет в своем стихотворении Юрий Максин:

В стенах родительского дома,

                                               в их тишине

                                               душа к былым годам влекома,

                                               к былой стране.

 

                                               И к праздникам былым и датам

                                               рождений,

                                               к тем,

                                               кто сделал первый шаг когда-то

                                               на радость всем.

 

                                               За первым шагом было много

                                               Путей-дорог…

                                               Но привела опять дорога

                                               сюда, где Бог.

                                              

                                               Где Он затеплил в поколеньях

                                               любви огонь,

                                               соединив, как цепи звенья,

                                               ладонь в ладонь.

                                                                                                          [10, с. 19]

 

ЛИК

Слово лик – праславянского происхождения и первоначально имело значение ‘вид, форма, образ’  [ЭССЯ, в. 15, с. 77], и лишь позднее оно получило значения ‘лицо’ и ‘икона’. Это слово в богословской литературе и в поэзии сохранило своё первоначальное значение, преобразованное в символическое – духовный образ чего-либо. В русской  культуре XX века мысль о том, что в соборности проявляется лик народа, то есть его дух, высказывалась талантливым богословом отцом Павлом Флоренским: «В соборном, через непрерывное соборование и непрерывное собирание живущем духовном самосознании  народа» проявляется его лик. «Под ликом мы разумеем чистейшее явление духовной формы, освобожденное от всех наслоений и временных оболочек, ото всякой шелухи, ото всего полуживого и застягшего чистые, проработанные линии ее» [17, с. 354].

К мысли о соборности как духовном образе русского народа, его лике, постоянно обращался в своей поэзии и певец Русского Севера Николай Алексеевич Клюев:

Я помню лик... О Боже, Боже!

С апрельскою березкой схожий

Или с полосынькой льняной

Под платом куколя и мяты …  

                                          [7, с. 22]

 

Над Сахарою смугло-золот

Прозябнет России лик.

                                                [6, с. 410]

 

О, кто Ты: Женщина? Россия?

В годину черную собрат!

Поведай тайное сомненье

                        Какою казнью искупить,

                        Чтоб на единое мгновенье

Твой лик прекрасный уловить?

                                                     [6, с. 125]

 

Задонск — Богоневесты роза,

Саров с Дивеева канвой,

Где лик России,  львы и козы

Расшиты ангельской рукой.

                                                   [8, 95]

 

Для  Н.А. Клюева соборность русской жизни всегда связана с Православной верой:

Свете тихий от народного лика

Опочил на моих запятых и точках.

                                                       [6, с. 395]

                                                                                                         

Ростов — Неугасимая лампадка

Пред ликом дедов и отцов.

                                                       [8, с. 96]

                                                                     

В «Песни о Великой Матери» поэт с сердечной болью сожалеет о насильственном разрушении православной соборности русского народа в революционное лихолетье  ХХ века:

И у русского народа

Меж бровей не прыщут рыси!

Ах, обожжен лик иконный

Гарью адских перепутий,

И славянских глаз затоны

Лось волшебный не замутит!

                                                      [7, с. 5]

 

Однако русская литература свидетельствуют, что идея соборности жива в народном сознании до сих пор.

В стихотворении Николая Михайловича Рубцова «О Московском Кремле» символом единства русского народа стал «лик священного Кремля» – сакральный центр русской  истории:

Бессмертное величие Кремля

Невыразимо смертными словами!

В твоей судьбе – о русская земля! –

В твоей глуши с лесами и холмами,

Где смутной грустью веет старина,

Где было всё: смиренье и гордыня –

Навек слышна, навек озарена,

Утверждена московская твердыня!

<….>

Остановитесь тихо в день воскресный  –

Ну, не мираж ли сказочно-небесный

Возник пред нами, реет и горит?

 

И я молюсь –  о русская земля! –

Не на твои забытые иконы,

Молюсь на лик священного Кремля

И на его таинственные звоны …. 

                                                               [15, с. 59-60]

Действительно, в 60-70 годы многие в России забыли об иконах, так как душа без Бога осиротела, но «лик священного Кремля» согревал сердца и объединял русских людей.

ХОР

В древнерусском языке было ещё одно слово ликъ, которое имело такие значения –  ‘собрание, сонм, множество’, ‘собрание поющих, хор’, ‘пение, пляски, радостные возгласы, ликование, торжество’ [СРЯ XI – XVII вв., вып. 8, с. 233]. Распространённое на Руси хоровое пение в церкви и в быту, было выражением соборного сознания народа. Митрополит Иоанн Снычёв особо отмечал соборность народных духовных песен, которые пелись нередко хором: «…народ пел от полноты сердечного чувства, созидая духовную поэзию как молитву, под благодатным покровом покаяния и умиления. Этим самым он свидетельствовал о богатстве своего соборного опыта, поднимавшегося в иные мгновения до вершин истинно святоотеческой чистоты и ясности» [11, c.  60-61].

В поэзии вологодских авторов слово хор и словосочетание хоровое пение  создают поэтические образы единства, лада и соборности.  Во-первых, это разнообразные звуки родной природы, приветствующие радостным хором лирического героя и выражающие тем самым любовное единство с ним. Вспомним знаменитое стихотворение В.В. Коротаева:

Прекрасно однажды в России родиться

                                   Под утренний звон золотого овса!

                                   Твоё появление приветствуют птицы,

                                   Сверкают, на солнце искрясь, небеса.

Пока озабочены снами твоими,

Ромашки гадают о новой судьбе

И ветром достойное ищется имя

Кукушка пророчит бессмертье тебе.

Ещё и усы не подкручивал колос –

Уже для тебя начались чудеса:

Тебе ручеёк предлагает свой голос,

А лён зацветающий дарит глаза.

Свой смех – колокольчик,

Роса – свои слёзы,

Причёску – густая волнистая рожь,

И статность тебе обещает берёза:

Когда пожелаешь,

Тогда и возьмёшь.

Спешит к тебе каждый

                       с особенным даром:

Бери, примеряй, запасайся, владей.

А плата … какая?

Расти благодарным

Да будь всюду верным

Природе своей.

[9, c.  20 ]

Образ «согласного хора» природы, духовно единой с лирическим героем, есть и у Н.М. Рубцова, например, в стихотворении «Последний пароход» – прощальной песне, выражающей скорбь по ушедшему другу – поэту Александру Яшину:

… Мы сразу стали тише и взрослей.

Одно поют своим согласным хором

И тёмный лес, и стаи журавлей

Над тем Бобришным дремлющим угором … 

<…>

В леса глухие, в самый древний град

Плыл пароход, встречаемый народом …

Скажите мне, кто в этом виноват,

Что пароход, где смех царил и лад,

Стал для него последним пароходом?

Что вдруг мы стали тише и взрослей,

Что грустно так поют суровым хором

И тёмный лес, и стаи журавлей

Над беспробудно дремлющем угором …

[15, c.  174]

Как уже говорилось выше, в церковнославянском существует слово ликъ, которое является синонимом к современному слову хор.  Слово ликовать, образованное от ликъ, первоначально имело значение ‘петь хором’, а потом уже приобрело значение ‘восторженно радоваться, торжествовать’. В стихотворении Н.М. Рубцова «Привет, Россия …» глагол  ликовать органически совмещает оба значения – старое и новое:

ПРИВЕТ РОССИЯ ….

Привет, Россия – родина моя!

Как под твоей мне радостно листвою!

И пенья нет, но ясно слышу я

Незримых певчих пенье хоровое … 

<…>

Как весь простор, небесный и земной,

Дышал в оконце счастьем и покоем,

И достославной веял стариной,

И ликовал под ливными и зноем!…

[15, c.  187]

В этом стихотворении Н.М. Рубцова единение лирического героя с родной природой и Россией символически выражено образами незримого хорового пения и ликования.

Духовный смысл соборного единства мира  воплощен в поэзии Н.А. Клюева в образе небесного хора. Например, в стихотворении «Песнь похода», которое было написано сначала в 1911, а затем переработано в 1917 году, поэт  воспевает  подвиг невидимой брани с силами зла на земле  и утешительное соборное единение людей с Творцом на  небе после воскресения:

                                   Братья-воины, дерзайте

Встречу вражеским полкам!

Пеплом кос не посыпайте,

Жены, матери, по нам.

 

Наши груди – гор уступы,

Адаманты – рамена.

Под смоковничные купы

Соберутся племена.

 

Росы горние увлажат

Дня палящие лучи,

Братьям раны перевяжут

Среброкрылые врачи…

 

В светлом лагере победы,

Как рассветный ветер гор,

Сокрушившего все беды

Воспоет небесный хор,–

 

Херувимы, Серафимы…

И, как с другом дорогим,

Жизни Царь Дориносимый

Вечерять воссядет с ним.

 

Винограда вкусит гроздий,

Для сыновних видим глаз…

Чем смертельней терн и гвозди,

Тем победы ближе час…

 

Дух животными крылами

Прикоснется к мертвецам,

И завеса в пышном храме

Раздерется пополам…

 

Избежав могильной клети,

Сопричастники живым,

Мы убийц своих приветим

Целованием святым,

 

И враги, дрожа, тоскуя,

К нам на груди припадут…

Аллилуя, аллилуя! –

Камни гор возопиют.

                                                                                  [6]

 

Поэт следовал библейской традиции, образам псалмов и церковных песнопений, (которые и в наши дни звучат в храмах), например, такому песнопению:

                               Всякое дыхание да хвалит Господа.

                               Хвалите Господа с небес,

                                хвалите Его в вышних.

                               Тебе подобает песнь Богу.

 

                                Хвалите Его вси ангели Его,

                               хвалите Его вся силы Его.

                               Тебе подобает песнь Богу.

 

                                              Псалом 148

                               Хвалите Господа с небес,

                               хвалите Его в вышних.

                                Хвалите Его, вси Ангели Его,

                               хвалите Его, вся силы Его.

                               Хвалите Его, солнце и луна,

                               хвалите Его, вся звезды и свет.

                               Хвалите Его Небеса небес и вода, яже превыше небес.

                               Да восхвалят имя Господне:

                               яко Той рече, и быша, Той повеле, и создашася.

                               Постави я в век и в век века, повеление положи, и не мимоидет.

                               Хвалите Господа от земли, змиеве и вся бездны:

                               огнь, град, снег, голоть, дух бурен, творящая слово Его,

                               горы и вси холми, древа плодоносна и вси кедри,

                               зверие и вси скоти, гади и птицы пернаты.

Царие земстии и вси людие, князи и вси судии земстии, юноши и девы, старцы с юнотами,

да восхвалят имя Господне, яко вознесеся имя Того Единаго, исповедание Его на земли и на небеси.  ….                                  

                                                                                             [13, с. 575-577]

 

Удивительно, что поэт мечтал о райском единении людей и всякой твори в год крушения традиционной соборности русских людей, которое привело к Гражданской войне.

ДЕРЕВО

Дерево с древних времен символизирует соборные основы мироздания, живое единство мира. Именно в этом смысле употребляют выражение древо жизни, известное в различных религиях, а в христианской культуре имеющее библейскую традицию. Этот символ широко использовался Н.А. Клюевым в нескольких смысловых вариантах. В широком значении слово дерево как ось мироздания, связующая всё земное и небесное, он употребляет в произведениях мистического содержания. В них поэт раскрывает мистический смысл соборности  – живого единства в Боге мёртвых и живых.  Это соответствует  и православному пониманию жизни и смерти: «У Бога все живы». В данном символическом значении слово дерево встречается в следующих произведениях:

(1) в «Белой повести», посвященной умершей матери поэта:

В избу Бледный Конь прискакал,

И свежестью горной вершины

Пахнуло от гривы на печь,–

И печка в чертог обратилась:

Печурки – пролеты столпов,

А устье – врата огневые,

Конь лавку копытом задел,

И дерево стало дорогой,

Путем меж алмазных полей,

Трубящих и теплящих очи,

И каждое око есть мир,

Сплав жизней и душ отошедших.

«Изыди»,– воззвали Миры,

И вышло Оно на дорогу

В миры меня кличет Оно

Нагорным пустынным сияньем,

Свежительной гривой дожди

С сыновних ресниц отряхает.

И слезные ливни, как сеть,

Я в памяти глубь погружаю < …>

[6, с. 148]

(2) в ст-нии «Небесный вратарь», написанном Н.А. Клюевым во время Первой мировой войны:

Откуль-неоткуль добрый конь бежит,

На коне-седле удалец сидит,

На нем жар-булат, шапка-золото,

С уст текут меды – речи братские:

“Ты признай меня, молодой солдат,

Я дозор несу у небесных врат,

Меня ангелы славят Митрием,

Преподобный лик – Свет-Солунскиим.

Объезжаю я Матерь-Руссию,

Как цветы вяжу души воинов…

Уж ты стань, солдат, быстрой векшею,

Лазь на тучу-ель к солнцу красному.

А оттуль тебе мостовичина

Ко маврийскому дубу-дереву,-

Там столы стоят неуедные,

Толокно в меду, блинник масленый;

Стежки торные поразметены,

Сукна красные поразостланы”. < …>

[6, с. 220]

 

В «Избяных песнях», посвящённое недавно умершей матери поэта,  дерево жизни символизирует земной крестьянский мир и этот образ противопоставлен смерти  как разрушительному началу:

«Умерла мама» – два шелестных слова.

Умер подойник с чумазым горшком,

Плачется кот и понура корова,

Смерть постигая звериным умом.

 

Кто она? Колокол в сумерках пегих,

Дух живодерни, ведун-коновал,

Иль на грохочущих пенных телегах

К берегу жизни примчавшийся шквал?

 

Знает лишь маковка ветхой церквушки, –

В ней поселилась хозяйки душа…

Данью поминною – рябка в клетушке

Прочит яичко, соломой шурша.

 

В пестрой укладке повойник и бусы

Свадьбою грезят: «Годов пятьдесят

Бог насчитал, как жених черноусый

Выменял нас – молодухе в наряд».

 

Время, как шашель, в углу и за печкой,

Дерево жизни буравит, сосет…

                                                           [6, с. 221]

Однако поэт духом преодолевает трагедию утраты и в конце стихотворения говорит снова о живом единстве  мира:

                                   В звезды конек и в потемки крылечко

Смотрят и шепчут: «Вернется… придет…»

 

Плачет капелями вечер соловый;

Крот в подземелье и дятел в дупле…

С рябкиной дремою, ангел пуховый

Сядет за прялку в кауровой мгле.

 

«Мама в раю, – запоет веретенце, –

Нянюшкой светлой младенцу Христу…»

Как бы в стихи, золотые, как солнце,

Впрясть волхвованье и песенку ту?

                                                          [6, с. 221]

                                             

Таким образом, в этом стихотворении поэт воспевает православную соборность крестьянской семьи.

В послереволюционную эпоху в стихотворении Н.А. Клюева «Мы – ржаные, толоконные …» символ дерево жизни указывает на живое соборное единство крестьянского мира и природы. Ему поэт противопоставляет мертвую техническую цивилизацию, которая разрушает  этот живой мир:

Мы – ржаные, толоконные,

Пестрядинные, запечные,

Вы – чугунные, бетонные,

Электрические, млечные.

 

Мы – огонь, вода и пажити,

Озимь, солнца пеклеванные,

Вы же таин не расскажете

Про сады благоуханные.

 

Ваши песни – стоны молота,

В них созвучья – шлак и олово;

Жизни дерево надколото,

Не плоды на нем, а головы.

 

У подножья кости бранные,

Черепа с кромешным хохотом;

Где же крылья ураганные,

Поединок с мечным грохотом?

( 6, с. 178)

Образ дерева в поэзии многозначен. Кроме рассмотренных выше его символических значений,  укажем ещё на одну поэтическую функцию этого образа. Издавна дерево символически представляло кровную общность народа, его родовое единство.  Всем известно выражение родовое древо. В данном контексте символизируются и названия частей дерева: ветви, ствол, листья, крона и др. В вологодской поэзии дерево как символ кровного родства всегда включает в своё содержание и значение духовного единства, которое в поэтическом тексте становится смысловой доминантой, как, например, в стихотворении Сергея Васильевича Викулова:

Оглядываюсь с гордостью назад:

                        Прекрасно родовое древо наше!

                        Кто прадед мой? – Солдат и землепашец.

                        Кто дед мой? –  Землепашец и солдат.

                        Солдат и землепашец мой отец.

                        И сам я был солдатом, наконец.

                        <…>                    

Ничем себя возвысить не хочу.

Я только ветвь на дереве могучем.

Шумит оно, когда клубятся тучи, –

И я шумлю… Молчит – и я молчу.

            В этом же смысловом ключе используются слова ствол и ветки (мать и дети) у Ольги Александровны Фокиной:

Ну, вот и все повыращены дети,  

Все пять сынов – при деле. Дожила.

У всех пяти в военном документе

«Мать» – вычеркнуто. Вписано – «жена».

Освободили, значит ствол от веток.

Теперь, не приведи Бог. воевать,

То защищать сынам – жену и деток,

Жену и деток, значит, – а не мать.

А на кого ж сыны её покинут?

Тридцатый год в земле её солдат …

Да за неё все пять по сердцу вынут,

Не спрашивая почестей-наград.

И что, ну что им эти циркуляры,

О коих и не ведает она?

Одной семьёй сидят за самоваром,

Чаёк, налитый ею, пьют до дна.

И нет конца сердечным разговорам,

Одна на всех, печётся о любом…

Она для них – бессменная опора,

Пример добра, невыстуженный дом. <…>

                                                           [18]

В стихотворении Юрия Максина «Еленин клён» дерево, посаженное в честь рождения дочери, символизирует всеобщее единство людей и природы:

Я посадил Еленин клён

                                   в честь дочери моей.

                                   Не распадётся связь племён –

                                   Деревьев и детей.

                                   Часть моего тепла вошла

                                   в земной круговорот.

                                   И песню, что светлым-светла,

                                   душа моя поёт.

                                   Идёт земная череда

                                   Рождений и смертей …

                                   Ко мне нагрянула беда

                                   в один из светлых дней.

                                   Вернувшись с дальних похорон,

                                   на дочь свою гляжу.

                                   Там, где растёт Еленин клён,

калину присажу.      

                                                                                                   [10, c. 101]

Таким образом, символ дерева выражает самые разные стороны и уровни содержания соборности как национальной идея русского народа.

ДОРОГА

Поэтический символ дорога многозначен в славянской культуре [ 20, с. 102-126; 4, с. 2]. Значение этого слова обладает пространственно-временным синкретизмом [4, с. 3]. Однако семантический синкретизм этого слова имеет более широкое смысловое поле: в него включаются и люди, поколения людей, проложивших дорогу, путешествующих по ней и даже живущих около неё. Эта сторона содержания данного слова удивительно ярко показана в рассказе В.И. Белова «За тремя волоками»: «Никогда не забыть эту дорогу тому, кто узнал ее не понаслышке. Она так далека, что, если не знаешь песен, лучше не ходи, не езди по ней, не поливай пóтом эти шестьдесят километров. Она и так до подошвы пропиталась, пропиталась задолго до нас пóтом, и слезами, и мочой лошадей, баб, мужиков и подростков, веками страдавших в этих лесах. Люди сделали ее как могли, пробиваясь к чему-то лучшему. Вся жизнь и вся смерть у этого топкого бесконечного проселка, названного большой дорогой. К большой дороге от века жмутся и льнут крохотные бесчисленные деревеньки, к ней терпеливо тянутся одноколейные проселочки и узкие тропки. О большой дороге сложены частушки и пословицы. Всё в ней и всё с ней. Никто не помнит, когда она началась: может быть, еще тогда, когда крестьяне-черносошники рубили и жгли подсеки, отбиваясь от комаров и медведей, обживая синие таежные дали» [2, с.10-11].  Перед нами писатель развернул художественный образ дороги как символа соборности.

Дорога объединяет людей. Она подобна нашей жизни: как и наш земной путь, дорога пролегает среди родных просторов и проходит сквозь историческое время нашего Отечества, объединяя с другими поколениями – предыдущими и последующими. Это пронзительное объединяющее  чувство общей дороги лирически выразил в своём стихотворении «Старая дорога» Н.М. Рубцов:

Как царь любил богатые чертоги,

Так полюбил я древние дороги

И голубые

                                    вечности  глаза!

<…>

Здесь каждый славен –

                                               мертвый и живой!

И оттого, в любви своей не каясь,

Душа, как лист, звенит, перекликаясь

Со всей звенящей солнечной листвой,

Перекликаясь с теми, кто прошёл,

Перекликаясь с теми, кто проходит …

Здесь русский дух в веках произошёл,

И ничего на ней  не происходит.

Но этот дух пройдёт через века!

<…>

[15, с. 120-121]

 

Как и любой другой символ, дорога может выражать противоположные смыслы: в поэтическом тексте она  может символизировать как чужое пространство и одиночество, так и своё, родное пространство и соборность. В творчестве Н.М. Рубцова слово  дорога   в разных стихотворениях имеет эти противоположные значения в соответствии с разным лирическим сюжетом его стихотворений.

Мистический смысл дороги как символа соборного начала и общей судьбы крестьянского мира, появляется в поэме Н.А. Клюева «Белая Индия»

На дне всех миров, океанов и гор

Цветет, как душа, адамантовый бор, –

Дорога к нему с Соловков на Тибет,

Чрез сердце избы, где кончается свет,

Где бабкина пряжа – пришельцу веха:

Нырни в веретенце, и нитка-леха

Тебя поведет в Золотую Орду,

Где Ангелы варят из радуг еду, –

То вещих раздумий и слов пастухи,

Они за таганом слагают стихи,

И путнику в уши, как в овчий загон,

Сгоняют отары – волхвующий звон.

Но мимо тропа, до кудельной спицы,

Где в край «Невозвратное» скачут гонцы,

Чтоб юность догнать, душегубную бровь…

Нам к бору незримому посох – любовь,

Да смертная свечка, что пахарь в перстах

Держал пред кончиной, – в ней сладостный страх

Низринуться в смоль, в адамантовый гул…     <…>

Белая Индия  1916

[6, c. 311]

 

В войну  дорога становится местом общих  народных бедствий и символом единства соотечественников  в  горе.  Во время Первой мировой войны Н.А. Клюев написал стихотворение «Слёзный плат», поэтически очень близкое к фольклорному жанру плача. Центральными образами этого произведения являются слёзный плат  солдатской матери – символ народного горя  – и дорога, на которой  беда одного человека становится общей бедой  и её никому нельзя «почесть за прибыток»:

Не пава перо обронила,

Обронила мать солдатская платочек,

При дороженьке слезный утеряла.

А и дождиком плата не мочит,

Подкопытным песком не заносит…

Шел дорогой удалый разбойник,

На платок, как на злато, польстился –

За корысть головой поплатился.

Проезжал посиделец гостиный,

Потеряшку почел за прибыток –

Получил перекупный убыток… <>

 

Во второй части этого стихотворения образ дороги становится символом   единства народа в своей  духовной судьбе:

Пробирался в пустыню калика,

С неугасною свеченькой в шуйце,

На устах с тропарем перехожим;

На платок он умильно воззрился,

Величал его честной слезницей:

«Ай же плат, много в устье морское

Льется речек, да счет их известен,

На тебе ж, словно рос на покосе,

Не исчислить болезных слезинок!

Я возьму тебя в красную келью

Пеленою под Гуриев образ,

Буду Гурию-Свету молиться

О солдате в побоище смертном,

Чтобы вражья поганая сабля

При замашке закал потеряла,

Пушки-вороны песенной думы

Не вспугнули бы граем железным,

Чтоб полесная яблоня-песня,

Чьи цветы плащаницы духмяней,

На Руси, как веха, зеленела

И казала бы к раю дорогу!»

[6, 293]

 

Интересно отметить, что  стихотворение Константина Симонова  «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины …», написанное в 1941 году, перекликается со словами Н.А. Клюева «Припомните дороги русские, / Малиновок на погосте родительском… из другого его стихотворения, написанного в Гражданскую войну. Всё содержание стихотворения К. Симонова проникнуто высоким и трагическим чувством духовного единства русского народа, живых и мёртвых, в грозную годину:

<…>
Слезами измеренный чаще, чем верстами,
Шел тракт, на пригорках скрываясь из глаз:
Деревни, деревни, деревни с погостами,
Как будто на них вся Россия сошлась,

Как будто за каждою русской околицей,
Крестом своих рук ограждая живых,
Всем миром сойдясь, наши прадеды молятся
За в Бога не верящих внуков своих.

Ты знаешь, наверное, все-таки Родина —
Не дом городской, где я празднично жил,
А эти проселки, что дедами пройдены,
С простыми крестами их русских могил.

 

ЕДИНСТВО ЖИВЫХ И МЁРТВЫХ

У Бога все живы, поэтому  соборное сознание народа предполагает духовное единство живых и мертвых. Эта мысль, поэтически выраженная в стихотворении К. Симонова «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины …», постоянно присутствует и в произведениях многих вологодских поэтов и писателей.

Издревле у нас существовала традиция помнить о тех, кто жил до нас. Символом единства живых и мёртвых издавна было кладбище, а с принятием Православия – соборная молитва о упокоении во всех храмах России. В стихотворении Н.М. Рубцова «Над вечным покоем» понимание духовного единения поколений проникнуто сильным чувством, на которое не каждый из нас способен:

И как в тумане омутной воды

Стояло тихо кладбище глухое,

Таким всё было смертным и святым,

Что до конца не будет мне покоя.

 

И эту грусть, и святость прежних лет

Я так любил во мгле родного края,

Что я хотел упасть и умереть

И обнимать ромашки, умирая …  [15, с. 77]

 

Поэт глубоко чувствовал духовный смысл соборности, поэтому и смог написать эти строки:

С каждой избою и тучею,

С громом, готовым упасть,

Чувствую самую жгучую,

Самую смертную связь.

[ 15, с. 76]

В.В. Коротаев посвятил теме единства мёртвых и живых соотечественников стихотворение, в котором глубоко раскрыл смысл этого единства:

Единство

                        Есть оно, такое убежденье, –

Не какой-нибудь

Похмельный стих:

Нас и впредь

Спасет от поражения

Единенье мёртвых и живых.

Ведь всегда оправдывал надежды

Пушкин,

Что бывал родней отца:

Ты его прикроешь от невежды, –

Он тебя спасёт

От подлеца.

И не раз,

Врагам на страх и зависть,

В драку и атаку,

Как бойцы,

Наравне с живыми

Поднимались

Наши дорогие мертвецы,

В одиночку сладить нам – едва ли.

И не спас бы призрачный кумир.

Нас они

Вели и  вдохновляли.

Мы же отвоёвывали мир.

И за день весенний

И осенний

Нынче и вовек

В конце концов

Вновь пойдёт

Загубленный Есенин,

Ринется

Задушенный Рубцов.

Так и будем жить,

Смыкая силы,

Презирая трусов и деляг;

А умрём  –

Сумеем из могилы

За друзей своих

Поднять кулак!

[9, с. 280]

В духовном единстве живых и мёртвых заключается сила, всегда спасающая Россию. В роковой 1917 год Николай Клюев пишет «Застольный сказ», где есть такие пронзительные строки:

Русь нетленна, и погостские кресты –

Только вехи на дороге красоты!

Сердце, сердце, русской удали жилье,

На тебя ли ворог точит лезвие,

Цепь кандальную на кречета кует,

Чтоб не пело ты, как воды в ледоход,

Чтобы верба за иконой не цвела,

Не гудели на Руси колокола,

И под благовест медовый в вешний день

Не приснилось тебе озеро Ильмень,

Не вздыхало б ты от жаркой глубины:

Где вы, вещие Бояновы сыны?

[6, 339-340]

 

Вологодские писатели, о творчестве  которых шла речь, и есть те вещие Бояновы сыны, несущие своим православным словом благую весть о том, что сила народа заключается в его соборном единстве. Следуя этому правилу, русское искусство созидает нетленную Россию. Об этом А.А. Романов написал такие пророческие слова [14, c. 81]:

…Летят всё круче годы,

                        Туманами струясь.

                        Куда же Русь уходит?

                        А Русь уходит в нас!

                        Сквозь бури революций,

                        Сквозь оттепель и стынь

                        Уходит, чтоб вернуться

                        На свежие холсты.  …

 

Литература

  1. Белов В.И. Лад: Очерки о народной эстетике. – М.: Молодая гвардия, 1982. – 293 с.
  2. Белов В.И. Иду домой. – Вологда: Северо-западное книжное издательство. 1973. – 192 с.
  3. Белов В.И. Невозвратные годы. – СПб.: Политехника, 2005. – 192 с.
  4. Головкина С.Х. Образ дороги в произведениях В. И. Белова // Беловский сборник. Вып. 3. – Вологда: ВолНЦ РАН, 2017. – С. 189-195.
  5. Есаулов И.А. Категория соборности в русской литературе. – Петрозаводск: Изд-во Петрозаводского ун-та, 1995.
  6. Клюев Н.А. Стихотворения и поэмы. – Л: Советский писатель, 1977.
  7. Клюев Н. Песнь о Великой Матери // Знамя. 1991. № 11.
  8. Клюев Н. Каин // Наш современник. 1993. № 1.
  9. Коротаев В.В. «Прекрасно однажды в России родиться…». – Вологда: Русский культурный центр, 2009. – 303 с.
  10. Максин Ю. Плавучий берег. Стихотворения и поэмы. – Вологда: Литературный фонд России, Вологод. отделение, 2013. – 168 с.
  11. Митрополит Иоанн Снычёв. Самодержавие духа. СПб., 1994.
  12. Пришвина В. Д.. Невидимый град. – М.,1962.
  13. Псалтирь учебная. –М.: Изд-во «Правило веры», 2006. – 797 с.
  14. Романов А.А. Последнее счастье. Поэзия. Проза. Думы. – Вологда, 2003. – 263 с.
  15. Рубцов Н.М. Стихотворения. – М., 1978. – 299 с.
  16. Трубецкой Е. Умозрение в красках. Вопрос о смысле жизни в древнерусской религиозной живописи (1916) // Философия русского религиозного искусства XVI – XX вв. Антология. – М.: Прогресс, 1993. – 195-219.

17.Флоренский П.А. Троице-Сергиева Лавра и Россия // Священник Павел Флоренский. Сочинения в четырех томах. Том 2. – М.: «Мысль», 1996. – С. 352-369.

  1. Фокина О.А. Полудница. Стихотворения и поэмы. Архангельск, 1978. – 143 с.
  2. Фроянов И., Богачёв А. «России нужны вера и правда». // РНЛ. Православный социализм: pro et contra. 28 сентября 2016.
  3. Щепанская Т.Е. Культура дороги на Русском Севере. Странник. // Русский север. СПб., 1992. – с. 192-126.

Словари и их условные сокращения

Полный церковнославянский словарь. Сост. Г. Дьяченко. – М.:  «Посад», Издательский отдел Московской  Патриархата, 1993.  – 1120 с.   –    ПЦСС

Славянская мифология. Энциклопедический словарь. – М.: Эллис Лак, 1995. – 416 с.

Словарь русского языка XI-XVII вв. Гл. ред. Ф.П. Филин.  Вып. 8. – М.: Наука, 1981.  –   СРЯ XIXVII вв.

Старославянский словарь (по рукописям X-XI веков) / Под ред. Р.М. Цейтлин, Р. Вечерки и Э. Благовой. – М.: Русский язык, 1999.  –  842 с.  –   СС

Юрий Максин:
ЧУДО ВОСКРЕСЕНИЯ

Однажды в беседе знакомый писатель, говоря о Николае Рубцове, сказал, что убийство поэта видит как распятие. А потом произошло чудо воскресения, когда Рубцов стал самым издаваемым и читаемым поэтом в современной России.

В связи с этим вспомнились слова другого гениального русского поэта – Юрия Кузнецова из статьи «Воззрение», заключающей в себе его творческое кредо: «Человеческое слово – дар Божий. Народ говорит устами поэтов. А первый поэт – это сам Бог. Он сотворил мир из ничего и вдохнул в него поэзию. Она, как Дух, уже носилась над первобытными водами, когда человека ещё не было. Потом Бог сотворил человека из земного праха и вдохнул в него свою малую частицу – творческую искру. Эта Божья искра и есть дар поэзии. Обычно этот дар дремлет во всех людях, как горючее вещество, и возгорается только в тех, кому дано «глаголом жечь сердца людей».

Строка «Глаголом жги сердца людей» из пушкинского «Пророка» говорит и о сущности пророков, и о назначении людей с «искрой Божьей», взявшихся за перо. Есенин называл поэтов «Божьей дудкой».И это определение не расходится с тем, что сказано выше. А раз так, то Божья дудка не может лгать.

Кто является Отцом лжи – известно; у него достаточно много и лжепророков и лживых перьев.

На мой взгляд, есть существенная разница в словах воскресение и воскрешение. Во втором присутствует искусственность, можно сказать, рукотворность этого процесса. И оно более годится для созидания ложных властителей дум, лжепророков, что произошло и происходит сейчас в преддверии юбилея Солженицына. Его книги, огромными тиражами изданные на родине в перестроечное время, как говорится, умерли ещё при жизни. С воскрешением, насаждением, укоренением Солженицына в сознании русского народа чуда не произойдёт, сколько бы ни старались его апологеты и приспешники.

А поэзия Рубцова, его становящееся поистине святым для русской души имя – уже неотъемлемы от нашей народной славы, народного достояния. И для этого не понадобилось, как лжепророкам или дьявольским дудкам, ни огромных денежных вливаний на различные тусовки столичной публики, ни лживой рекламы, ни продажных средств массовой информации.

Есть афоризм: «Жрец науки – это тот, кто жрёт за счёт науки». Вокруг лжепророков, до тех пор, пока в их дутый авторитет вкладывают деньги, появляется много подобных «жрецов», как правило, из семьи, из ближнего круга. Всё по закону мафии: деньги должны оставаться в семье. Эти «семьи» в творческих профессиях, в политике своим враньём уже, образно говоря, достали.

Наставят памятников, дадут имена улицам, создадут не один фонд, объявят нового мессию. И что? Где навязанные в своё время сверху названия улиц – Розы Люксембург, Карла Либкнехта, улица Лассаля, которую в чужом для него городе пришлось искать одному из героев писателя Василия Белова? Они ещё есть эти названия, но их вроде бы уже и нет. Исчезают постепенно. Не приживаются они в памяти народной, как не приживаются чужеродные прививки на деревьях. Отторгаются, как отторгаются душой народа навязанные ей чужие пророки и чужие вожди.

Места социальных прививок в конце концов выбаливают, зарубцовываются. Не свои, чужие были привои, а вот раны от них остаются свои. И они не забываются, потому что напоминают о себе в дни непогоды – во время социальных смут.

Исчезнет и «Ельцин-центр». Или его с течением лет, говоря современным языком, переформатируют, как в своё время переформатировали под административные здания перешедшие в собственность государства дворцы ставшей неугодной элиты.

Уже в четвёртый раз в Вологде прошли Всероссийские Беловские чтения с обширной, интереснейшей программой, где нашлось место не только научным докладам и сообщениям, но и различным выставкам, и литературному марафону, и презентации специального выпуска журнала «Литература в школе», посвящённого В.И. Белову, и подведению итогов конкурсов, связанных с его именем, и конференции по направлениям социально-экономического развития села.

Школа, библиотека имени Белова, памятник, поставленный в Харовске, будут жить, потому что инициатива увековечения памяти писателя исходила от его земляков. Она – народная, идущая от души. Вологодские школьники изучают произведения, вышедшие из-под пера писателя-земляка, ставшего классиком русской литературы. И это происходит естественно, в отличие от внедряемого вдовой Солженицына в школьную программу изучения «Архипелага ГУЛАГ», вносящего разлад в юные души, раскол между поколениями.

Как глоток истины для души, сравнимый с живительным глотком ключевой воды, воздуха в сосновом бору – традиционная народная культура, песни советского времени. Всё у нас есть – и музыка, и жгущие сердца глаголы, и народные танцы и пляски, и желание трудиться на родине, где всё своё, родное. Это изначально заложено в генах.

Благодаря вдохновенному слову писателя, верится в грядущее воскресение того, что называется народным ладом.

Начинал свой писательский путь Василий Белов как поэт, как Божья дудка. Ею он и остался по сути, вместе со своим другом – поэтом Николаем Рубцовым.

Чудо воскресения происходит со всем истинным. Всё интереснее становится бывать в различных регионах России. Есть что показать и чем гордиться каждой национальности, населяющей нашу огромную страну. Черты народного лада проступают во всех её республиках, краях и областях. А с ладом приходит понимание, приходит любовь к нашей общей Родине.

Так было, так есть и так будет…

Разделы
Поэзия
Иеромонах Роман “Среди дерев – не средь людей…” Стихотворение

Среди дерев – не средь людей,
Заходишь в лес, как в Божий дом.
Ни разговоров, ни вестей,
И думы только о святом.

Во всём высокая волна,
Дух от земного отрешён.
Шумит о Вечности сосна,
Душа поёт: ей хорошо.

Приют молитвы вековой…
Плывут в лазури облака.
Водой небесною, живой
Кропит погода грибника.

И никого на свете нет –
Одна душа да горний Свет.

иеромонах Роман
12 ноября 2017
Ветрово

(http://ruskline.ru/analitika/2017/11/20/v_boru/)

 

Проза
Анна Чернецова БАБЬИ ЯБЛОКИ Рассказ

– Сил моих нет больше! У, паразитка!

Звонкая, смачная пощечина оставила на лице девочки огненный след… В палисаднике выпрямилась соседка и, облокотившись о забор, крикнула:

– Юрьевна, ты чего?

Та, посильнее намотав косу дочери на руку, запричитала:

– Нет, Галь, ты глянь на нее – чертова сорока! – в бессильной ярости она швырнула в пыль под ноги клубок разноцветных лент.  Девочка, беззвучно плача, упала за ним на колени и крепко прижала к груди.

Утром мать отправила ее, как самую старшую из детей к Прокопьевне обменять яйцо на две кружки пшена. И Нинка бы точно так и сделала, не встреться ей Ванятко Косыгин – беззубый малый на побегушках у колхозного пастуха, вечно голодный и хулиганистый. В ожидании публики Ванятко сидел на сгнившей загородке бывшего пастбища и болтал ногами. В руках он вертел самодельного бумажного змея, пестро сдобренного лентами, выкранными накануне из чулана у тетки-швеи. Все утро провел Ванятко за работой, и теперь искал случая прихвастнуть перед кем-нибудь новой игрушкой.

Завидев Нинку, он вытер рукавом пыльного армяка грязь под носом и приосанился. Спрыгнул на землю, запустил змея в поток ветра и краем глаза стал следить за Нинкой. Та чуть не свернула себе шею, запнувшись о валун, следя за ярким пятном в голубом небе. Затем, немного помешкав, свернула с дороги на пастбище. Ванятко ликовал. Словно дрессировщик, управлял он своим невиданным зверем, то заставляя его опускаться почти до земли, то взмывать под самые облака, показывая чудеса воздушной навигации.

– Ух ты! – Нинка не скрывала своего восхищения.

Бумажный змей с разноцветными лентами лодочкой приземлился у Нинкиных ног. Девочка бережно взяла его на руки, зачарованно глядя на атласные полосы.

Ванятко, красный от удовольствия, спросил:

– Нравится?

– Еще бы!

– Сам сделал!

– А ленты где взял?

– Где взял, там нету!

– Слушай, отдай мне их, а?

– Еще чего!

– Ну, отдай! – расканючилась Нинка.

Ванятко уперся. Девочка посмурнела, а затем, поколебавшись, вынула из кармана передника яйцо.

– Давай меняться?

Надо сказать, за Нинкой и раньше водились грехи подобного рода, но с тех пор, как у Степановых осталась одна только курица, которую приходилось прятать на чердаке за печной трубой, Юрьевна справедливо и, как оказалось, напрасно рассудила, что голод возьмет верх над Нинкиной глупостью, и девочка предпочтет быть сытой, чем нарядной.

– Галь,  – обратилась Юрьевна к соседке без особой надежды, – возьми ленту?

Та в ответ лишь развела руками:

– Да на кой она мне?

Женщина вытерла глаза рукавом блузки и, опустив плечи, молча поплелась вниз по дороге. За ней, чуть поодаль, семенила Нинка, потирая саднящую щеку.

У ветхого забора они остановились, глядя, как во дворе играют четверо ребятишек. Юрьевна, опершись на калитку, зло бросила дочери:

– Чего теперича делать прикажешь? Животы им твоими лентами подпоясать? Жрать-то чего будем?

У Нинки задрожали губешки, и девочка снова разревелась.

– Ну, будет тебе, – смягчилась Юрьевна и устало провела рукой по голове дочери, убирая за уши выбившиеся кольца волос. – Что сделано, того не воротишь. Поди до сарая, глянь, подсохла ли ботва – лепешек сметаем. Хотя с пшеном оно бы, конечно, лучше было.

Нинка, взглянув на мать влажными телячьими глазами, уплелась за сарай.

…В этот год Красный Луч заняли немцы, и деревня быстро приросла к земле брюхом от жестокого продовольственного оброка. На уборке еле дотянули до нормы, и из урожая лучанам досталась лишь  жухлая картофельная ботва, которую тут же растащили сушиться по сараям и стайкам.

Обедали лепешками из вершков да яблоками, коих в лучевских окрестностях народилось нынче в избытке. Сытость они давали недолгую, а потому вечером, чтобы не мучить пустой живот, Юрьевна с детьми условились лечь пораньше. Нинка забралась на нетопленую печь и лежала, упершись лбом в стену и заложив под подушку руку, где змейкой свернулись заветные ленты; младшие долго крутились и скулили, словно кутята, пока, наконец, не заснули. Лишь Юрьевна, лежа с открытыми глазами в прокравшейся в избу темноте, закусив угол колючего одеяла, беззвучно заливалась обжигающими, как кипяток, слезами. Зло брало за детей, за Нинку, за всю жизнь свою, которая треснула, будто рассохшееся корыто и, сколь ни замазывай, обратно не сладить. Особенно жалко вдруг стало Юрьевне своей закончившейся, не успев начаться, молодости.  Отец погиб в Первую мировую – ей тогда и семнадцати не было – и огромное, разом осиротевшее хозяйство, легло на плечи матери и старшей дочери.

Однажды, после отцовой похоронки, приснился Юрьевне сон: насбирала она в лесу душистой земляники целое лукошко, торопится до дому и думает: «Эх, сейчас Майку подою, да ягодкой с молоком отобедаю». Пришла в деревню, глядь, а на месте их добротной избы стоит покосившаяся гнилая халупа, зияя черными провалами окон. Напротив, вместо теплого сарая – пустой убогий навес, где ветер лениво играет остатками прошлогоднего сена. Поднялась Юрьевна на трухлявое крыльцо, толкнула скрипучую дверь и вошла в плесневелую темень незнакомого дома. В сенях не убрано,  в горнице – сыро, и печь не топлена. Из мебели – стол да лавка, на которой сидит древняя старуха. Подошла к ней Юрьевна и спрашивает:

– Вы, бабушка, чьих будете?

Старуха ухмыляется:

– Ваша я теперь. Эй, Митревна, неси обед!

Гремя пустыми ведрами, в горницу вошла мать.

– Ну? – с нетерпением выпрямилась старуха.

Та лишь виновато развела руками:

– Нету ничего больше, бабушка!

Старуха яростно затопала ногами и затрясла кулаками, изрыгая потоки брани. Митревна, заливаясь слезами, как полоумная, шарила глазами по избе. Заприметив лукошко с земляникой, она тотчас вырвала его у дочери и вытряхнула содержимое в раззявленную пасть старухи. Та, проглотив ягоду, облизнулась и, разинув рот еще шире, выжидающе уставилась на обеих женщин…

Чтобы отсрочить неумолимое наступление нищеты, Юрьевна наскоро вышла замуж: семье нужны были рабочие руки. Напрасно думала она, откладывая жизнь на потом, что однажды наверстает ее сполна. Убранные в сундук платья и ленты были вынуты лишь затем, чтобы быть проданными; оставленные на потом песни так и не были спеты, ибо их заглушил плач рожденных один за другим пятерых детей; венки из полевых цветов увяли несобранные, не найдя места в девичьих волосах.

Женщина с болью посмотрела на Нинку. В темноте было трудно разглядеть силуэт девочки, но мать и так знала его наизусть. Золотистые, цвета пшеничного колоса кудри, густые, тяжелые, достались Нинке от отца. Веснушки и родинка на правой щеке – подарок матери. А вот глаза у нее свои, ни на кого непохожие, удивительной миндальной формы и яркого синего цвета. Если бы не худоба, высушившая и сломавшая ее фигуру, девочка прослыла бы настоящей красавицей.

Война, конечно, виновата в большинстве бед, свалившихся на Степановых. Но не будь ее, много ли лучше сложилась б их жизнь? Деревенская баба – она и в мирное время судьбой не жалована и, кажись, только для того и рождена, чтобы, закусив удила, тянуть трудовую лямку. В безропотных трудах проводила она столетия, взращивая невиданный по своей силе дух и терпение, которым ниспослано сегодня последнее, самое страшное испытание. Не будь этой бабы, где бы взяла страна солдат, что без раздумий встали на защиту родной отчизны? Что бы ела страна, чем кормила бы свои города? Чья вера вопреки всему поднимала бы воинов из мертвых?

А, между тем, бабья душа – стойкая и несгибаемая – удивительно кротка по своей природе и нетребовательна. Всю себя готова она раздать, как пасхальный кулич, дорогим сердцу людям – каждому по краюшке. Истинна любовь та, что взамен ничего не просит, и любовь эту – к детям, родному дому и вскормившей земле – никому не сломить, ничему не развеять. Оттого и жить на Руси так трудно, но так радостно: трудно, что хлеб не всегда родится; радостно, что черствеют у народа лишь руки, оставляя нетронутым сердце.

Стоит ли винить жизнь, цветущую, поющую, за самое ее желание жить? Завтра Юрьевна сама вплетет в Нинкины косы яркие, окропленные слезами ленты и благословит дочь в ее желании пригубить, попробовать на вкус красоту и молодость, пока ручей, ее питающий, окончательно не иссяк…

Бледный утренний свет, крадучись пробирался к деревне полями, а Юрьевна все лежала, размышляя, и тихонько сморкалась в пододеяльник.

***

У председательского крыльца собралась толпа разноцветных юбок. Женщины стояли, чуть слышно переговариваясь. Наконец, дверь отворилась, выплюнув в проем двух офицеров в серых шинелях. Мужчины сошли вниз, презрительно взглянув на женщин, и направились к церкви. За ними на крыльцо вышел бывший колхозный председатель Афанасий Никитич во взмокшей, несмотря на раннее утро, рубахе. Вытирая со лба пот вывернутой наизнанку шапкой, он обвел толпу взглядом. Лица собравшихся выражали нетерпение, но заговорить никто не решался. Афанасий Никитич сунул в рот самокрутку из прошлогодней «Правды» и, раскурив, глубоко затянулся.

– Ну? – не выдержал кто-то сбоку.

Мужчина помотал головой.

– Все забирают. Дочиста.

Толпа испустила горестный вздох и зароптала:

«А неучтенка?»

«Что, совсем ничего не оставят?..»

«Нехристи проклятые!»

Что будет с лучанами, отдай они весь собранный урожай, оккупантов не волновало. Достаточно того, что оставшиеся в деревне бабы, малышня и старики не взбунтуются – не посмеют.

Юрьевна стояла среди соседок молча, пребывая в глубокой задумчивости. Широкий, от голода выдавшийся вперед лоб, туго обтянутый сухой, желтой и тонкой, как папирус, кожей, прорезали глубокие морщины: Юрьевна всегда хмурилась, когда что-то обдумывала. Затем, кивнув собственным мыслям, она тихим, но твердым голосом спросила:

– Когда сгружать будут?

– Завтра.

– Сколько охраны?

Бабы загалдели:

«Юрьевна, ты, никак, с ума сошла?».

«Расстреляют, дура!»

Женщина шикнула на них и повторила вопрос. Никитич, подумав, ответил:

– Двое.

– Немцы?

– Павловские.

В Луче охочих до немецких ружей и довольствия не нашлось. Полицаев пригнали из соседней Павловки. В деревне их презирали, но боялись – за один только косой взгляд можно было получить прикладом по лицу.

– Кто хочет, после заката пусть приходит ко мне в баню, там все и объясню. Принесите с собой ремней да вожжи, да мешков холщовых. Коли нету мешковины, тащите наволочки с пододеяльниками.  Да смотрите тихо, ежели заметят – все пропадем!

Бабы еще немного пошептались и разошлись.

***

«Ну? Чего высиживаем-то? Чай, не курятник!»

«Да погоди ты! Вдруг еще кто придет?»

«Да не придет никто! Все струхнули!»

Раздался скрип отворяемой двери, и в потемках мелькнула фигура в белом платке.

«Плашка, ты что ль?»

«Ага».

«Я тебя по косынке узнала. Чиво так долго?»

«Да своих еле уложила. Животами мучаются, опять дички налопались, чтоб ее».

«От зима настанет, по-другому запоешь!»

«Тихо! Идет кто-то!»

Под окном раздались шаги, и через минуту в проем двери протиснулись двое.

«Есть кто?»

Вздох облегчения вырвался в темноту.

«Есть! Чьих будете?».

«Сычиха с Танькой».

«Здарова».

«А Маруся здесь?»

«Тутачки!»

Все снова стихло. Выждав немного, Юрьевна заговорила:

– Никитич верно сказал, что из охраны у амбара – двое павловских. Я Нинку сегодня на реку нарочно посылала, чтобы она их как следует заприметила. Говорит, молодые, еще пух с лица не сошел. Постоят с часик, потом попеременке двор кругом обойдут и опять стоят. Сколь нас тут? Восьмеро? Хорошо. Троим, значит, самым ладным, надобно до реки спуститься, да за ивняком недалеко от крыльца складского нагишом купания устроить.

Женщины возмущенно загудели:

«Ишь, чиво удумала!»

«Сама иди!»

«Срамота!»

Юрьевна огрызнулась:

– Срамота – это когда у тебя дитя траву аки скотина жует, когда у чертей немецких амбары от жратвы ломятся, нашими руками взращенной и собранной. На вершках одних зиму не переживем, как пить дать. Вы как хотите, а я костьми лягу, а своим прокорм добуду.

На помощь пришла Сычиха:

– Велика беда – задом посверкать! Ежели от этого у ребят горячее на столе появится, я и передком помашу!

И решительно добавила:

– Юрьевна, договаривай. А кому что не по нраву – вон дверь, вон порог!

Никто, однако, не двинулся с места.

– Как в воду залезете – затяните песню, да так, чтоб негромко, но слышно было, возле церкви-то. Враз молодчики к вам оба не пойдут – амбар без присмотру не бросят, а потому с проверкой токмо один заявится. До голой бабы любой мужик охоч, а уж молодой и подавно, и этот, коли не дурак, так быстро смекнет, что такого кина не кажен день увидишь, а потому обратно торопиться не станет. Вы на берегу костер в ямке справьте и вида не подавайте, что чужие глаза бесстыжие что угли жгут. Ежели выдаст себя ненароком – хай не поднимайте, не то спугнете. Ласково до чаю пригласите, коли, мол, не побрезгуете, и для вас кружка найдется. Всё лучше, чем натощак стоять. Как присядет с вами у костерка, так сразу повесьте на ивняк рубаху белую: будет нам знак, что дело сладилось.

– Почем знать, что согласится подстилка немецкая с бабами чаевничать?

– Да потому что брюхо у них наперед башки думает, иначе купила бы их погань фашистская за кусок хлеба?

Бабы закивали: «Верно!»

-Надобно, чтоб мальцы порознь как можно дольше пробыли. Средствов для этого не жалейте, потому что покамест один на вас зенки таращит, второй от крыльца складского и шагу не ступит.

– И чего?

-А того, что в обход идти при таком раскладе некому. Помните,  у боковой стены сосна растет?

– Ну!

– Растет она аккурат под окошком во втором этаже, которое не заколоченное осталося. Нинка у меня худая, пролезет в окно с мешками да нагребет нам картохи, даром она вся в кучу свалена. У сосны веточки-то обрубили, а сучки оставили, они для Нинки что ступеньки, она все детство за диким медом по лесу лазила.

– А вытаскивать как?

-А вожжи с ремнями на что? Через ветку перекинем, один конец Нинке дадим, за другой тянуть будем, так по очереди все и вытащим. Я в лесу старую медвежью берлогу знаю, там картоху схороним.

– А заметят?

– Патронов жалеть не станут. Так что подумайте хорошенько.

Немного посовещавшись, женщины тихонько выскользнули из бани.

***

Амбар размещался в бывшей церкви. Идея не была новой – Советы еще в тридцатые годы подали пример, как поступать с оплотами веры, когда показательно топили иконами печи, выжигая краснозвездным огнем религию, словно заразу.

В Луче церковь закрыли в 36-м, засыпав алтарь свеклой и картошкой. Служителей, а заодно и самых ревностных верующих, выслали куда подальше, хотя среди лучан упорно ходили слухи, что церемониться с ними не стали и просто расстреляли на болотах за соседней Макеевкой.

Поначалу оскверненное здание вызывало у местных щемящую горечь. Проходя мимо поруганной святыни, деревенские невольно опускали глаза и ускоряли шаг, гонимые жгучим стыдом. Некоторые по привычке прикладывали ко лбу троеперстие, но, спохватившись, одергивали руку и воровато оглядывались по сторонам – не заметил ли кто. Партия тогда уже крепко запустила пятерню в рабочие волосы, и, дабы не лишиться скальпа, народ стал избегать церкви. Получив заветную палочку за трудодень, колхозные спешили более не к вечере, а в вечернюю школу листать вместо молитвослова учебники. Днем говорили, что Бога нет, спрятав в красный нарукавник народного дружинника нательный крестик, а по ночам, тайно, отложив прописи и партийные листовки, истово Ему молились…

Сидя в пролеске неподалеку от церкви, Юрьевна вспоминала, как незадолго до войны крестили младшего Никитку. В Луче тогда уже не осталось священников, и муж тайком ездил за духовником в Саратов. Ночью, с заткнутыми одеялами окнами, окунали сонного, угоревшего от жара и копоти свечей младенца в самодельную купель, прося для него участи лучше собственной. Батюшка рисовал на лбу миртовым маслом крест, и мальчик смешно открывал рот, норовя лизнуть кисть с елеем, а, закусив миропомазанную ручонку, скривился – масло оказалось горьким на вкус.

Старшие дети читали шепотом «Верую» и, словно лошади, трясли головами, сбрасывая с себя сон, чтобы не пропустить ни мгновения из великого Таинства. Крестик младенцу надели лишь на ночь, чтобы утром мать, поцеловав, спрятала его вместе с крыжмой и подаренной Сычихой крестильной рубахой поглубже в шкап.

После, под вынесенными с подпола образами, поставили самовар. Закусили яйцами со смородиновой наливкой, разлили по блюдечкам душистый липовый чай и пили вприкуску с колотым сахаром и пирогами со щавелем.

Каждому в ту ночь явилось свое, особое откровение, и, проводив батюшку, спать расходились против обыкновения молча, боясь грубым человеческим словом нарушить опустившуюся на дом Божью благодать…

Юрьевна медленно моргнула, сбрасывая с ресниц пудовые слезы от некстати навязавшихся воспоминаний.

– Чу, бабоньки, слышите? – навострилась сидевшая рядом Маруся.

Слабый, еле уловимый перезвон женских голосов доносился с заросшего ивняком берега. Нежная, печальная мелодия лилась тонкой струйкой, перекрываемая шумом ночной листвы.

 

Ой да серый котенька, да миленький дружочек,

Не ходи ты, котенька, резвиться на лужочек.

Присмотри ты, котенька, за детками малыми,

Я пойду, котенька, косить во поле травы.

 

 

Я во поле до ночи, а деточки в горнице.

Скоро солнце красное за берегом скроется.

Уложи спать, котенька, деточек малых,

Я тебе за это дам жирной сметаны…

 

– Никак, наши поют?

– А кто ж еще!

– Сычиха, глянь, не вывесили ли рубаху?

– Нету пока!

– Ты куда так высунулась, дура? Заприметят!

 

***

Дрожа от стыда, негодования и страха, бабы тянули песню, стоя по пояс в воде. Тусклый свет костерка бросал с берега оранжевые ленты в плотную темень ночи, не желая уступать ей в неравном бою.

– Слышь, никак, поет кто? – Сидевший на крылечных перилах парень удивленно вслушивался в ночную тишину. Товарищ напротив замер.

– И впрямь!

– Проверить бы…

– Наше дело небольшое, – напарник махнул ружьем в сторону церковных дверей. – Делай, что велено, а в остальное – не суйся!

– Тю! Неужто струсил? А вдруг партизаны?

– Да и нехай. Своя шкура дороже.

Помолчали.

– Бабы, вроде, поют.

– Может, и бабы.

– Пойду все ж гляну.

– Как знаешь. Если что – стреляй, Сень, не раздумывая. Они над тобой жалиться не будут.

– Знаю.

Парень поднял перед собой винтовку и стал, крадучись, пробираться к берегу. У спуска остановился за старой ивой, щедро раскинувшей свои седые космы, словно занавес, и осторожно отодвинул лохматую ветку.

Три женские фигуры стояли в черной воде. В ямке на берегу закипал на огне котелок, пламя под ним кряхтело, харкало искрами, которые так и норовили укусить брошенное у костра исподнее.

Одна из купальщиц повернулась к берегу и, откинув назад длинные волосы, обнажила круглые белые груди. Сеньку бросило в жар, во рту тотчас же пересохло. «Русалка, не иначе!» – подумал он восхищенно, не в силах оторвать глаз от открывшейся взору картины.

Так бы и стоял он, никем незамеченный, переминаясь с ноги на ногу, если бы не старая ветка, случайно заползшая под подошву и с треском переломившаяся под тяжестью человеческого тела. Девушка подняла голову и устремила взгляд в заросли ивы. Чтобы бабы не подумали, что он подглядывал, Сенька, стараясь не выдать волнения, как можно строже крикнул:

– Кто там? Стой! Стрелять буду!

Купальщицы замерли.

– Выходи на свет медленно!

Женщины послушно двинулись к берегу. При виде обнаженного женского тела Сенька смутился и отвел взгляд.

– Вы это…прикройтеся там.

Обтершись сорочками, бабы натянули рубахи и юбки.

– Вы это…чего тут?

– Дак того…купаемся.

– Почему ночью?

Плашка – та самая, которую Сенька успел окрестить про себя русалкой, вскинула брови:

– А когда еще? Днем солдат в деревне, что блох у псины, блузку расстегнешь – враз пристанут.

И так убедительно она это сказала, что бабы вдруг сами поверили, что окромя как ночью купаться им и впрямь больше некогда.

– Ваша правда, – согласился парень. – Есть тут еще кто?

– Нету. Одни мы. Не серчайте, мы без умыслу какого, – продолжали девки.

– Допустим. А в котелке чего?

– Дак это, чай. Коли не побрезгуете, рады поделиться.

Почтительный тон, какого здесь не встречали немецкие полицаи, бальзамом пролился на душу парня.

– Это можно.

Держа оружие наготове, он спустился на берег. Плашка высыпала в котелок сушеную морковь с кусочками чаги и, поймав на себе пристальный взгляд, вспыхнула ярче кострового пламени.

Парень осторожно отхлебнул глоток.

– Хорошо. Сладко.

Помолчали.

– Вас как звать?

– Арсений. А вас?

– Пелагея.

– Красивое имя.

– В честь бабки назвали. А чего ж стоите? В ногах правды нет.

– Не положено.

– Как хотите.

Все снова замолчали, и в тишине стало слышно, как потрескивают в костре угли и надрываются в ночных травах сверчки. Небо – темное, устланное мягкими, как перины, облаками, низко висело над головами. Иногда тучи расцепляли руки, и в прогалину между ними шнырял желтый, как лимонная долька, месяц. Он подмигивал, швырял на землю луч света и тут же снова скрывался за плотной темной вуалью. В камышах и ивах, играя, шуршал теплый ветер, и чудилось, будто они шепчутся между собой… На дальнем берегу охнула, будто увидевшая дурной сон баба, выпь, и снова стихла, убаюканная камышовой колыбельной.

Вопреки всем потрясениям и трагедиям не переставала земля дышать, и в простых трудах всякой твари – от муравья до птицы – крылось торжество самой жизни. Человеческая природа сама по себе смертна, как смертно и все, что человеческой рукой создано, но в лоне природы божественной временя над нею не властно, ибо, умерев сегодня, возрождается она назавтра с новыми силами. Поколения сменяют друг друга, что листья на дереве: осенью одни отмирают, чтобы весной дать с новой силой зацвесть другим, но само дерево при этом всегда живо.  Нет природе дела до войн, и ночи, что мирные, что военные, всегда темны одинаково…

– Как будто и нет войны, – тихо заметила молчавшая до этого Танька.

Общий вздох вырвался у всех присутствующих.

– А я разик в Павловке бывала, – снова заговорила Плашка, помня наказ Юрьевны задержать подле себя парня как можно дольше. – Красиво у вас там.

– Чего ж красивого?

– Да много чего. Луг за деревней душистый васильковый и речка с мосточком, его еще граф какой-та, кажись, для жены строил – любила она у него по ягоды через ручей ходить. Ладный такой мостик, нарядный, с перилами расписными.

– Тю! Мосточка того уж давно нет – когда немцы наступали, танками его и раздавили. А на лугу вся земля от мин рябая точно после оспы.

Девушки вздохнули.

– А вы зачем к немцам на службу пошли? – задала Плашка вопрос, который, словно уголь, давно жег ей язык.

Парень нахмурился:

– А мне что немцы, что Советы – всё одно паршиво.

-Это как это так?

– А вот так, что по милости нашей власти сиротой я остался. Заявились к нам раз ночью дружинники, мол, донесение имеется, что пшеницы мешок колхозной украли, и давай по подворью шарить. Батя у меня всю жисть спокойный был, а тут не выдержал, вскипел и за топор схватился, чтоб спровадить гостей незваных, а они возьми да прикладом от ружья его ушиби, и аккурат в висок. Виновных, конечно, враз оправдали, мол, батька сам в драку полез и сам на приклад напоролся. Пшеницу, кстати, так и не нашли, а отца все ж вором окрестили, да так, что не отмоешь. Не успели еще заупокойную над ним отчитать, как нас с матерью с избы попросили. Изымаем, говорят, у вас имущество в пользу трудящихся, а вас с узелком да босиком к выходу милости просим. Мы с матушкой по сырым углам нетопленным с полгодочка мыкались, а потом она и померла, а я с тех пор у чужих людей на подсобках. К немчуре в подметки пошел, чтоб ружье себе добыть и патронов, да к товарищам тем, что в ночную к нам приходили, с ответным визитом наведаться.

– И что ж, наведался?

-Наведался. Токмо душу все равно не отпустило, так и давит тоска-матушка в двадцать пудов.

– А ты хорошее что сделай, глядишь, и полегчает. Зло оно ить всегда добром попирается, -серьезно сказала Танька и помешала в костре угли.

 

***

Гляньте, чего-й там белое такое на ветру трепыхается? Никак рубаха?

Юрьевна напрягла слабые глаза, всматриваясь в силуэт на речном берегу, потом перекрестилась на осиротевший без креста церковный купол, и выдохнула:

– Пора!

От пролеска до церкви не бежали – летели. Почерневшие от дождей оконца на первом этаже были заколочены, чтобы местные не лазили внутрь за продовольствием.  Верхние, однако, не тронули: мол, высоко, да и свет нужен. Нинка, обвязанная вокруг пояса, проворно вскарабкалась наверх и скрылась в темном оконном проеме.

Картошку вытаскивали помаленьку, чтобы не убиться и не порвать самодельные тросы из ремней и вожжей. Постельное трещало под непривычной тяжестью. Управились быстро, без лишнего шума, и уже почти, было, скрылись за полосою орешника, как оглушительный свист и окрик пробил ночную тишину: от церкви бежал к ним заметивший их полицай.

Арсений поднялся на пригорок, чтобы поднять упавшую наземь Плашкину сорочку, когда услышал крик товарища. Он ринулся на шум и вскоре ввалился в прилесок, где жались друг к другу перепуганные бабы под прицелом немецкой винтовки в русских руках.

– Я… это…по нужде…смотрю, а там… – не в силах отдышаться от быстрого бега, бросил ему через плечо напарник.

– Что там? – Арсений кивнул на куль у ног Юрьевны.

Та непослушными губами вышептала:

– Дичка.

– Брешешь! Открывай мешок!

Арсений осторожно подошел ближе и заглянул внутрь. Медленно поднял он голову и посмотрел Юрьевне прямо в невидящие от страха глаза. Затем обвел тяжелым взглядом полумертвых баб, задержавшись на белом, без кровинки лице Нинки, чья бледность стала заметна даже в ночной темноте. Она жалась к матери и не отводила полный ужаса взгляд от винтовочного дула, и худые, острые плечи ее высоко подпрыгивали от прерывистого дыхания.

– Ну, чего там? – нетерпеливо спросил товарищ.

Арсений облизал пересохшие губы и, помолчав, хрипло ответил:

– Яблоки.

– Да ну?

– Точно тебе говорю. Дичка, как есть. Нашли время по лесу шарахаться! – прикрикнул он на баб и подмигнул. – Себе сбирали али еще кому?

– Себе, родненький, себе, – нестройно замямлили те в ответ.

– Повезло вам, малохольные, что мы вас с Михеем заприметили, а не то было бы сейчас у каждой в спине по дырке. Пшли вон отсюдова! – шикнул на баб Арсений и, развернувшись, направился обратно к церкви, увлекая за собой напарника:

– Пошли, Михеич, негоже амбар без присмотру оставлять…

Тот, помедлив, цокнул языком и поплелся вслед за Арсением, оставляя в темноте не помнящих себя от страха и радости баб…

г. Иркутск

Тема
Алексей Иванов: Коля-пацифист, его учителя и защитнички

История школьника из Нового Уренгоя Коли Десятниченко, который в бундестаге выступил с де-факто оправдательной речью в адрес немецко-фашистских захватчиков, вскрываетнеожиданные подробности из жизни окружения школьника. Судя по всему, двухминутное выступление “прекраснодушного мальчика” оказалось не ошибкой из-за неверного “сжатия” текста, а системной проблемой.

Колина учительница истории Элла Яворская (Мищенко) родом с Украины. Её муж Олег Яворский, работающий преподавателем истории в новоуренгойском техникуме – оттуда же.

Сын преподавательницы Анатолий Яворский живёт в Киеве, поддерживает “правосеков” и карательные батальоны.

Украинское происхождение имеет и колина учительница немецкого языка Людмила Кононенко, выступившая в защиту гимназиста-“пацифиста” (“Хватит травить ребёнка!”).

Мать школьника – адвокат? xkt Оксана Десятниченко – отмечала, что речь Коли (призёра региональной олимпиады по истории и участника олимпиады всероссийской) пришлось существенно сокращать из-за регламента для выступления.

Кроме того, в соцсетях пишут, что мэр Нового Уренгоя Иван Костогриз, который активно призывает не обращать внимание на “детский лепет” о “невинно убиенных фашистах” и руководствоваться здравым смыслом, скрывает, что в действительности он (якобы) внук немецкого полицая. Родился Костогриз в Полтавской области. По образованию он учитель истории. Бывший комсомольский и партийный функционер. 10 лет возглавляет Новый Уренгой.

Украинское происхождение имеет большинство работников администрации Нового Уренгоя. В том числе сразу три заместителя Ивана Костогриза: Геннадий Сердюк, Андрей Коваль, Надежда Бондарь.

Также украинское происхождение имеет большинство сотрудников Департамента образования Ямало-Ненецкого автономного округа, возглавляемого Мариной Кравец, Сергеем Бойченко и Людмилой Кононенко (полная тёзка колиной преподавательницы немецкого языка). О Департаменте образования Нового Уренгоя (руководитель – Михаил Терещенко) и говорить не приходится…

МБОУ Гимназия г. Новый Уренгой на протяжении десяти лет участвует в международном проекте по обмену школьниками с гимназией им. Фридриха (г. Кассель, Германия). Финансирует гимназию компания “Газпром”. Спонсором программ по “историческому примирению” (в рамках одного из которых состоялось мероприятие в бундестаге), является компания Wintershall, давний партнёр “Газпрома”. В Новом Уренгое сосредоточены совместные проекты “Газпрома” и Wintershall, где последняя имеет блокирующий пакет акций в проекте по разработке и освоению участков нескольких ачимовских отложений Уренгойского нефтегазоконденсатного месторождения.

Новоуренгойская гимназия “возмущена контекстом обсуждения доклада школьника в соцсетях”.

Мэр Костогриз и директор гимназии Екатерина Кашникова (учитель биологии и педагог-психолог, депутат городской думы, председатель контрольно-ревизионной комиссии местного отделения ВПП “Единая Россия”)

Блогеры отмечают странное построение фраз и акцент, с которым Десятниченко зачитывал своё обращение в поддержку “невинных солдат вермахта”. Они, по мнению пользователей Рунета, не свойственны типичному русскоязычному школьнику. Возможно, записку для воспитанника новоуренгойской гимназии подготовил кто-то другой.

Сразу после выступления Десятниченко в бундестаге, вся информация с его страницы “ВКонтакте” была оперативно удалена. Те, кто видел страницу прежде, рассказывают, что молодой человек – ярый поклонник Алексея Навального.

Напомним: Государственная Дума РФ ранее направила запрос в прокуратуру с требованием проверить школу, учителей, а также общественные организации в связи с выступлением в парламенте Германии ямальского школьника.

Защищать Десятниченко ожидаемо ринулись либеральные СМИ вроде “Новой газеты”, “Медузы”, “Дождя”, Znak.com. Странным выглядит комментарий Дмитрия Пескова, которому “непонятна экзальтированная травля”. По его мнению, школьник не имел в виду ничего плохого. Он считает “неверным обвинять его в злом умысле”. Также Песков добавил, что присоединяется к мнению бывшего министра образования и науки Андрея Фурсенко, который призвал не наказывать Колю, быть “терпимее”. Председатель Общественного совета при Министерстве образования и науки, заслуженный учитель Евгений Ямбург посетовал на “страшную реакцию” общественности и “возгонку ненависти”.

А это пишет член Общественной палаты РФ, руководитель движения “СтопХам”, один из бывших “нашистских” комиссаров и экс-кандидат в депутаты Госдумы от партии “Гражданская сила” Дмитрий Чугунов:

Выводы делайте сами…

 

(http://zavtra.ru/blogs/kolya-patcifist_ego_uchitelya_i_zashitnichki)

Новости
Лауреатов первой региональной литературной премии «В начале было слово» объявят в Вологде

Лауреатов первой региональной литературной премии «В начале было слово» объявят 25 ноября в Вологде. Премия была учреждена в июне депутатом Государственной думы РФ Евгением Шулеповым, чтобы поддержать начинающих поэтов и писателей Вологодчины.

Свои рукописи в адрес оргкомитета направили 160 авторов из районов области. Члены жюри – представители Союза писателей России – выбрали лучшие произведения и составили шорт-лист. Авторы, чьи произведения попали в короткий список, станут участниками литературного семинара, который пройдет 25 ноября с 9:00 до 17:30 в галерее «Красный мост». На семинаре известные писатели, поэты и литературные критики в рамках работы секций «Поэзия» и «Проза» обсудят рукописи финалистов.

По итогам обсуждения будут выбраны лауреаты в номинациях «Поэзия», «Малая проза» и «Большая проза». Завершением литературного семинара станет церемония награждения победителей, где лучшие авторы получат статуэтки и дипломы премии, ценные призы и сертификаты на издание своих произведений в сборнике премии. Сборник выпустят в начале 2018 года.

Вне конкурса рассматривалась заявка уже известного писателя Натальи Мелёхиной, которая направила на соискание премии свою повесть «Александр Панкратов». Автор получит специальный приз.

Начинающие писатели и поэты, которые не вошли в короткий список премии, по желанию смогут принять участие в семинаре в качестве слушателей. Семинар также открыт для всех желающих вологжан.

Шорт-лист и конкурсные работы размещены на сайте Евгения Шулепова.

Программа семинара и спикеры (скачать).

Пресс-служба Евгения Шулепова
Сергей Кургинян: “Однажды были скачки…” Отрывок

В Гори, где родился и жил Сталин, и не он один, однажды были скачки. Один из князей, который хотел на них победить, сказал молодому парню, который только-только должен был обзавестись семьёй: «Слушай, я знаю, что ты своего жеребца выращивал, ты его выкармливал молоком, ты его холил и лелеял, он у тебя мощный, но ты не вздумай прийти первым на скачки. Не вздумай! Первым приду я. Если ты этому не подчинишься — плохо будет». Парень ему ответил: «Слушай, тогда вообще запрети мне скакать рядом с тобой. Мы — мужчины, мы на Кавказе так не можем». Князь повторил: «Вот только не вздумай прийти первым». Но молодой парень пришёл первым. Тогда князь вместе со своей дворней, со своей дружиной — скажем так, со своей бандой, а что такое в Грузии князья, — изнасиловал невесту этого парня. Безвестного, простого кавказского парня. Тогда парень и его побратим убили князя из дробовиков. И весь город Гори считал, что они поступили правильно, и что в худшем случае им дадут каторгу. Но их приговорили к смертной казни, этих ребят. Апелляция пошла к государю-императору, и тот не только подтвердил справедливость приговора, но и сказал, что казнь должна быть публичной, в назидание всем. На площадь, где казнили двух этих грузинских ребят, вышел весь город. Ребята пели песню, оттолкнули палачей, сами надели петли и перед тем, как выбить табуретки, сказали, что если Гори за них не отомстит, то будет проклято. В толпе на площади стояли: Симон Тер-Петросян, будущий Камо, Степан Шаумян и ещё десятки таких же подростков, включая молодого Горького. Там же, убежав из семинарии, стоял и молодой Сталин.

И они, мальчики, увидевшие всё это, мальчики, на глазах которых совершилась вопиющая несправедливость, поняли, что произошло. Им было сказано: вы — не люди, вы — рабы. И у них был выбор: либо принять правоту этих слов, подкрепленную силой власти, либо — не принять и любой ценой отстоять свое человеческое достоинство, восстав против такой власти и отомстив ей, одно из двух. Уже через несколько лет все эти мальчики — а Симона Тер-Петросяна, будущего Камо, русскому языку учил Сталин, они были соседями, — вывели на улицы Баку и других кавказских городов многотысячные демонстрации. Ничего лучшего, более умного, чем эти демонстрации расстрелять, власти опять не придумали. Как только они это сделали, всё замкнулось, было сказано: “Мы не рабы, рабы не мы!” У них было твёрдое понимание того, что если ты не будешь бороться, то будешь раздавлен до конца, до такого рабства, что у тебя не будет прав ни на невесту, ни на дом, ни на жизнь — ни на что никаких прав вообще. Вот внутри этого и родилась волна русской революции. С одной стороны — великая надежда на абсолютное благо, а с другой стороны — ощущение ада на земле. С этим пошли в бой девочки и мальчики, Симон Тер-Петросян привёл в революцию своих сестёр, которые даже по сегодняшним меркам не являлись совершеннолетними. По тогдашним — тем более.

(http://zavtra.ru/blogs/t_ma_ne_pobedit)

 

К 80-летию Александра Грязева (1937 – 2012)

Сотрудники Вологодской областной универсальной библиотеки им. Бабушкина и представители вологодского регионального отделения Союза писателей России приняли участие в Межрегиональной встрече «С книгой по жизни», которая состоялась 9 ноября 2017 года в Межпоселенческой библиотеке города Буя и в Доме культуры села Борок Костромской области.

Мероприятие было приурочено к празднованию 80-летия со дня рождения писателя-историка Александра Грязева.

На открытии встречи с приветственным словом обратился к участникам встречи заместитель главы администрации Буйского муниципального района по социальным вопросам Медведев С.Н., который отметил что «принимать у себя гостей не только приятно, но и полезно, это ведёт к плодотворному культурному сотрудничеству регионов”.

Поприветствовали вологжан и коллеги, сотрудники Костромской областной универсальной научной библиотеки; по словам заведующего сектором краеведческой литературы П.Б. Корнилова, «вологодская литература была и остаётся «золотым словом», определяющим гуманистическое направление сегодняшнего дня. Вологда – особое место – край великой чистоты в жизненном и творческом поведении». В продолжении мероприятия присутствующие познакомились с творчеством современных костромских писателей, прозаика Е.С. Зайцева и поэтессы О.А. Запольских. Были подчёркнуты связи вологодской и костромской литературы. Ярким примером того послужили жизнь и творчество Александра Грязева – «вологодский костромич», так теперь часто называют писателя.

С ответным словом выступил руководитель Вологодской писательской организации, член Союза писателей России, поэт М.И.Карачёв, который подчеркнул, что «нет Вологодской и костромской литературы, а есть единая русская литература».

Руководитель филиала Вологодской областной универсальной научной библиотеки И.Н. Трапезникова по поручению директора библиотеки Т.Н. Буханцевой вручила костромским коллегам и землякам писателя приветственный адрес по случаю его юбилея.. Её презентация «Пять лет без Александра Грязева: о деятельности Вологодской областной универсальной научной библиотеки по сохранению памяти и популяризации творчества писателя, члена Союза писателей России А.А. Грязева. Презентация электронного ресурса на сайте библиотеки www.booksite.ru, посвящённого писателю» вызвала большой интерес у библиотечно-литературного сообщества.

Участники Межрегиональной встречи посетили могилу А.А. Грязева, где протоиерей Николай Толстиков, настоятель храма св. Власия Севастийского в Вологде, отслужил заупокойную литию по писателю.

Закончил поездку вечер памяти писателя в его родном селе Борок «Чтобы свеча не угасла». Воспоминаниями об Александре Алексеевиче Грязеве поделились вологодские писатели В. Н. Бараков, Г. А. Сазонов, Р.А. Балакшин, его друзья, односельчане, все, кто его знал и помнит.

Ирина Трапезникова