Слово писателя Поэзия Проза Тема Новости
Слово писателя
ОБЪЯВЛЕНИЕ:
У ВОЛОГОДСКОЙ ПИСАТЕЛЬСКОЙ ОРГАНИЗАЦИИ ТЕПЕРЬ ЕСТЬ СВОЯ НЕБОЛЬШАЯ “БАЗА ОТДЫХА” В СОЧИ

В живописном месте, в горах, прислонился к склону дом с комнатой на троих отдыхающих. Целебный воздух и шикарный вид из окна: снежные шапки двух вершин с горнолыжными трассами на Красной Поляне, чуть правее – проложенная в ущелье грунтовая дорога в аэропорт Адлера, слева – гора Ахун со смотровой башней, внизу – знаменитые Воронцовские пещеры. Двадцать минут по асфальтовой дороге на рейсовом автобусе – и ты на пляже Хосты! Рядом вокзал, с которого отправляются прямые поезда на Вологду.

Вологодским писателям, желающим поправить здоровье, потратиться придётся только на дорогу и питание, оплата за комнату, воду и электричество символическая – 700-800 рублей в месяц. Заявки можно присылать на электронную почту газеты “Вологодский литератор”. На фото – вид из окна.

Виктор Бараков:
У МОРЯ Три рассказа

 

Самое счастливое утро

 

…В то лето я демобилизовался, вернувшись из армии в московскую родительскую квартиру, и был свободен, здоров и счастлив, как может быть счастлив только двадцатилетний юноша, перед которым открыты все пути, а жизнь кажется бесконечной. Я волен был наслаждаться свободой целых два месяца — работа могла подождать, и мать отправила меня отдохнуть к бабушке, жившей на Черноморском побережье, в Дагомысе.

У бабушки был свой одноэтажный каменный дом, старенький, но крепкий, утопающий в зарослях диковинных пальм, инжирных деревьев и винограда. Три комнаты она сдавала отдыхающим, а сама ночевала на веранде, служившей в сезон еще и кухней. Неподалеку находилась маленькая деревянная дачка, в которой я и поселился.

Буквально через день к пенсионерке нагрянули наши дальние родственники из Калининграда, – из тех, кого называют «седьмая вода на киселе». Бабушка была не слишком довольна их приезду, хотя в двух комнатках, освободившихся от покинувших уютный дом предыдущих постояльцев, их уже ждали чистые постели. Родственники ее успокоили, категорически не согласившись жить бесплатно.

Семья эта была своеобразной: ее глава, коренастый и начинающий лысеть матрос дальнего плавания, несмотря на свой мужественный вид, никаким «главой» не был — им управляла жена, служившая официанткой в одном из ресторанов портового города. Настоящая природная блондинка, она могла вить из своего суженого морские узлы, чем и занималась в редкие месяцы его посещений.

Единственным ребенком в этой семье была любимица, десятилетняя дочка Оксана, хотя называли ее по-разному: то Оксанкой, то Ксанкой.

Ксанка пошла в мать: такая же красавица с льняными волосами и точеной фигуркой, только нравом спокойней и серьезней. Ее серо-голубые глаза с поволокой под пушистыми черными ресницами были очаровательны, высокий лоб с убранными назад волосами, скрученными в «дулечку» и упрятанными в мелкую сетку, как у юных балерин, делал ее лицо одухотворенным и ясным. Светлый короткий сарафанчик почти полностью открывал ее стройные ножки, обутые в белые «мыльницы»…

Меня она поразила совершенно взрослым взглядом на вещи, неожиданным для ребенка; мы могли беседовать часами, взаимно наслаждаясь общением. Ее мать, заметив, как мы сдружились, сама определила мое место в наших отношениях:

– Оставляю Ксанку под твою опеку, смотри, не влюбись! – и стала пропадать с мужем в ресторанах и затяжных экскурсиях.

Я рассказывал девочке о своей жизни, смешил воспоминаниями об армии, дарил ракушки, за которыми нырял у морского берега, пугал схваченными со дна пятнистыми крабами, в общем, развлекал, как мог, любуясь ее красотой и польщенный вниманием – так, как слушала она, уже никто потом не мог слушать.

Эта девочка-женщина хлынула в мою жизнь нежданной радостной волной, без нее я начинал скучать и тосковать, ожидая возвращения Ксанки со сладким нетерпением.

Перед сном, лежа на почти каменном матрасе деревянного топчана в прогретой за день душной дачке, я размышлял о своих чувствах. Упаси Бог, в них не было страсти и желания — разница в возрасте сказывалась, да и какой-то невидимый предохранитель внутри препятствовал телесному зову, однако душа моя стремилась к ней неумолимо, и признаюсь, дальние мысли о будущем браке посещали меня. Я, не желая того, выстраивал свою предполагаемую судьбу именно с ней, но в ужасе отказывался от стремления видеть ее своей будущей невестой — каких-нибудь восемь-десять лет казались мне пропастью, собственное далекое тридцатилетие — старостью, и я гнал от себя эту картину, холодея от преступной, как я думал, фантазии.

Однажды на пляже, где мы поджаривались всей дружной компанией, я не выдержал и восхитился Ксанкой, не стесняясь родителей:

– Из-за тебя совсем скоро будут сходить с ума, бросать, не раздумывая, к твоим ногам честь и совесть, стреляться — вот что может настоящая красота!

– Ого, вот это комплимент! – ее мать даже приподнялась с гальки и села, с удивлением глядя на меня.

Ксанка вспыхнула, как маков цвет, зарделась и стала грациозно, но все же по-детски танцевать на крохотной песчаной пляжной проплешине — то ли от радости, то ли от смущения.

На следующий день она явилась ко мне в дачку рано-рано и стала весело щебетать, одновременно показывая, как легко обращается с обручем, и – даю голову на отсечение – я видел в ее глазах отражение моего восхищенного взгляда! Более того, она, казалось, купалась в нем, желала его и знала, что во мне происходит!

За завтраком я случайно услышал материнский голос, звучавший неподалеку: «Представляете, Ксанка сегодня встала ни свет, ни заря и заявила: «Мама, я соскучилась, пойду его проведать, он уже не спит!» Каково?»

Не знаю, девочка была тому виной, или ее мать, благодарная за нежность и заботу о дочери, но родственники в один прекрасный и солнечный день решили сделать мне подарок — купить модную одежду в специальном «закрытом» магазине для мореходов.

Магазин находился в Туапсе, мы поехали туда на электричке, и всю дорогу уже Ксанка развлекала нас, но больше меня, своей потешной речью и пением,  – голос у нее был просто замечательный. Но иногда она обрывала песню и задавала мне очередной серьезный вопрос, на который, при всем желании, трудно, либо невозможно было ответить. Тогда она сидела задумчиво, глядя в себя, но возраст брал свое, и девочка снова становилась веселой и беспечной.

В магазине, который стоял прямо в морском порту, среди причальных сооружений и прижавшихся к ним пузатых танкеров, Ксанка вместе с мамой долго подбирала мне обновку — мы с ее отцом изнывали, ожидая, когда же кончится эта женская канитель с бесконечными разговорами и примерками. Маленькая хозяйка чуть ли не в свои руки взяла этот трудоемкий процесс — именно за ней было последнее слово в примерочной.

Наконец я был одет и обут согласно веяниям тогдашней моды: были приобретены тонкие и узкие вельветовые коричневые джинсы в обтяжку, кроссовки такого же цвета и «космическая» золотистая куртка, блиставшая на мне так, словно я только что прилетел на Землю из созвездия Кассиопеи.

На обратном пути моя Ксанка смотрела на «дядю» гордым и теплым взглядом — совсем как женщина на своего мужчину.

Три недели отпуска закончились для родственников быстро, но быстрее всего для меня. С вечера были собраны вещи, бабушка договорилась с соседом-армянином, владельцем новой коричневой «копейки», о поездке в Адлер, в аэропорт; я вызвался проводить их до аэровокзала.

Моя маленькая родственница крепко спала, когда все мы встали, включив свет только на веранде — за окнами еще чернела ночь. Мать стала надевать на Ксанку платье и босоножки, словно на куклу, поворачивая руки и ноги полусонной дочери в нужном направлении. Через мгновение она шепнула мне:

– Бери ее на руки, видишь, она спит на ходу!

Мы расселись в «Жигулях» каждый на своем месте: отец Ксанки рядом с водителем, мать на заднем сиденье, а я примостился тут же сбоку, держа на коленях снова заснувшую и сопевшую девчонку, родней которой в то раннее утро для меня не было никого.

Шофер наш оказался лихачом, он рванул с места и помчался по асфальтовой ленте дороги с такой энергией, что свет автомобильных фар скользил по деревьям в лихорадочной спешке.

Ксанка мирно посапывала, доверчиво обняв меня за шею, а я сидел как памятник, стараясь не шелохнуться, не потревожить неловким движением ее ровного сна. Я поддерживал ее спину и ноги в белых носочках и маленьких босоножках и желал только одного: чтобы путь наш к Адлеру продолжался как можно дольше.

Водитель гнал машину по пустынной извилистой дороге, Мамайскому спуску и последующему подъему почти с одинаковой бешеной скоростью, нас прижимало к дверям на лесных поворотах с такой силой, словно мы двигались не в «Жигулях», а летели в кабине реактивного истребителя.

Центральный Сочи еще спал, когда мы въехали на эстакаду его верхнего пути и понеслись по Виноградной улице, обозревая с немыслимой высоты многоэтажные дома Донского микрорайона. Крыши и стены домов уже окрашивались в золотисто-розовый цвет восходящего солнца, окна поблескивали, фиолетовые оттенки за вершинами гор исчезали и сменялись торжествующей небесной синью.

Ксанка перестала сопеть и еще сильнее прижалась ко мне, ее веки и ресницы подрагивали. В эти минуты я испытал необыкновенное чувство полета, моя душа летела в надмирной высоте, а сам я оберегал нежное маленькое тельце девочки так, как будто она была мне сразу и дочерью, и сестрой, и будущей возлюбленной. До самого Адлера я уже не жил, а существовал в каком-то ином измерении, где не было страха, горя, слез и страданий, а был только необычайный свет бесконечного и трепетного счастья. В те мгновения я единственный раз в жизни заглянул в приоткрытые двери рая…

В здании аэровокзала шуршал людской муравейник, по мелодичному сигналу следовали объявления о регистрации рейсов, кругом стояли чемоданы и сумки, мужчины их охраняли, а их вечно беспокойные половинки ходили кругами и глазели на витрины сувенирных киосков, мучительно соображая, все ли куплено в дальнюю дорогу. За стеклянными дрожащими окнами грохотали взлетающие самолеты, рев двигателей удалялся, и снова мягкий женский голос напоминал о посадке.

Нас закружила толпа и спешка неотложных дел, и наконец, подошла наша очередь.        Надо было расставаться, но, Боже мой, как же я этого не хотел! Я нагнулся, чтобы обнять Ксанку, но она опередила и бросилась на шею сама, отчаянно меня поцеловав. В ее глазах стояли безмолвные слезы.

Самолет давно улетел, а я все стоял посреди огромного зала и чувствовал на губах отпечаток ее прощального поцелуя. Моя душа плакала, как будто от нее оторвали самое дорогое…

Никогда потом я не ощутил подобного взлета чувств. В них воскресли забытые однажды безмятежность и беспечность, удивительная сладость и покой, а еще безмерность, неподвластная человеческому разуму, но открытая любящему сердцу.

Что же это было?..

 

 

Жульё у моря

 

       У нас с женой оказались на руках свободные деньги. Я продал хорошую машину, и вместе с отложенными на черный день получилась цифра, на которую можно было купить что-то весьма существенное, но что?

Все необходимое было уже приобретено, а сумма жгла руки, обесцениваясь, если верить телевизору, ежедневно и ежечасно.

В голову ничего не приходило, и я от нечего делать решил побродить по родным просторам компьютерной сети. Набрел на сайт «Недвижимость» и оторопел: там предлагались бесчисленные студии и квартиры ни где-нибудь, а в самом центре Сочи, и дешевле, чем в нашем северном городке! Рекламные баннеры зазывали: «Ищете недвижимость в Сочи? Слишком много информации? Сомневаетесь в выборе? – Звоните нам!»

Еще раз все перечитав и перепроверив, я восторжествовал: вот она, мечта, совсем рядом! Как говорится, «жизнь дается один раз, и прожить ее надо в Сочи!»

Получив благословение от супруги, я рванул в главный курорт страны и, купив в газетном киоске справочник, стал выбирать жилье в новостройках. Объявлений было так много, что разбегались глаза, – разобраться мог, пожалуй, только специалист. Пришлось звонить в риэлтерское агентство «Аксона» – его логотипами рекламная книжка была разукрашена вдоль и поперек.

Сотрудник откликнулся мгновенно и поставленной бодрой скороговоркой отрапортовал:

– Здравствуйте, с вами говорит Артем, риэлтор агентства «Аксона». Чем могу быть полезен?

– М-м-м. Мне бы хотелось подобрать небольшую студию или квартиру в центре Сочи на… я назвал заветную сумму.

В сотовом телефоне повисла пауза, затем Артем вздохнул и заметно упавшим голосом произнес:

– Могу предложить студии в районе Мацесты.

Что ж, Мацеста… Это тоже звучит гордо.

– Согласен посмотреть. Где мы встретимся?

– У Старой Мацесты. Как приедете, позвоните.

Легко сказать: позвоните! И где эта Старая Мацеста? Значит, есть еще и новая?

Методом «расспроса и переспроса» удалось выяснить, где эта местность находится, и каким автобусом туда можно добраться. Через сорок минут я оказался на конечной остановке среди развесистых ветвей, мусорных баков и пристроившейся к ним забегаловки с вывеской: «Шашлычок под коньячок».

На мой звонок Артем отозвался не сразу, попросил перезвонить позже. Я в полном одиночестве сидел на старой скамейке у таблички с расписанием, установленной на трубе, опорой которой служил массивный диск от отслужившего свое грузовика. Солнце палило нестерпимо. Через пять минут я зарылся в зарослях, вдыхая ароматы ветвей и бытовых отходов.

Повторный звонок достиг цели: риелтор попросил спуститься с горы к посту дорожной полиции, где он будет ждать меня в машине «Тойота» серого цвета.

«Это недалеко», – уточнил он.

Я стал широким шагом возвращаться назад по уже покоренному автобусом маршруту. Асфальтовые повороты сменяли друг друга, а полицейской будки все не было. Я стал терять терпение, но у самого подножья горы увидел, наконец, и полицейскую проходную, и серую японскую легковушку. Открыв дверь, я плюхнулся на заднее сиденье. Юноша, протянувший розовую ладонь для рукопожатия, оказался типичным представителем поколения мерчандайзеров, брокеров, менеджеров и подобных им риэлторов: в бежевых джинсах, белой рубашке, блестящих очках и в ауре самодовольства, как будто он не зарабатывал деньги, а делал одолжение. Хотя, наверное, мои дензнаки были не столь велики, чтобы вызвать подобострастие:

– Сейчас мы поедем к только что сданному дому, там есть студия в два раза больше, чем вы просили, двухуровневая за те же деньги. Думаю, это то, что вам нужно.

Я кивнул, и мы тронулись по ровной дороге в противоположную сторону от моря. В окне пробегали какие-то лачуги, среди них торчали многоэтажки, затем жилой район исчез, пошли густые зеленые кавказские леса, и через 15 минут мы припарковались у шестиэтажного дома посреди поселка, главной достопримечательностью которого был магазин «Магнит» на другой стороне трассы.

Пока мы поднимались на шестой этаж, я осматривал новостройку изнутри: все было каким-то сиротским, недостроенным, заляпанным краской. Лифт, к моему неудовольствию, отсутствовал, и когда мы вошли в пустую и неоштукатуренную студию причудливой формы, дышать стало тяжело, тем более что в крохотном помещении было жарко, как в сауне.

– А где же второй уровень? – удивился я, разглядев потолок из полиэтилена, подбитый деревянными необструганными досками.

– Там, наверху.

– А как туда попасть?

– Можно пробить отверстие и поставить лестницу.

Меня такой ответ не устроил:

– Как же мне посмотреть верхнюю часть?

Риэлтор, дрогнув, ответил:

– Можно попросить соседа.

Сорокалетний с виду сосед с красным перекошенным лицом как раз устанавливал железную дверь, напружинившись всем телом. Дождавшись конца этого действа, мы попросились к нему.

– Пожалуйста! – с усталой злостью он раскрыл скрипящую дверь, и мы втроем вошли в такую же студию, больше похожую на духовой шкаф.

– А почему так жарко? – спросил я.

– Дерево… Проклятый Сочи! Сто раз пожалел, что переехал сюда из Ставрополя. Здесь глушь, а цены в два раза выше. Надо было сидеть на попе ровно!

– Зато у моря, – неуверенно возразил риэлтор Артем.

– А где оно, это море? Дурак я, дурак! – возмущался и причитал сосед.

Я забрался по узкой самодельной лестнице на «второй уровень» – им оказался обыкновенный чердак с железной крышей и деревянными опорами. Верхнюю «студию» придется еще и отгораживать!

– Понятно, – сказал я таким тоном, спускаясь сверху, что Артем все сообразил, и мы почти побежали по лестнице к выходу.

Там нас встретила длинноногая девушка лет тридцати с выразительными и цепкими темными глазами – я сразу понял, что это еще один специалист по недвижимости.

– Ну как, вам понравилась квартира? – спросила она и взглянула на меня оценивающе.

– Нет.

– Почему?

– Нет лифта, да и вообще…

– А что вы хотите приобрести, и на какую сумму?

Я стал уныло перечислять приметы, оказавшиеся, вероятно, только мечтой.

– Вам нужна студия в центре? – оживилась девица.

– Да.

– Я знаю такую, на Донской улице, со статусом «квартира», это то, что вам нужно! – объявила она.

Мы все сели уже в другую машину, и я, разглядывая по дороге диковинные объездные туннели с ожерельями ламп и медленно вращающимися лопастями огромных вентиляторов, размышлял о нелегком пути к заветным квадратным метрам.

Мы взобрались на очередную гору и остановились около строящейся десятиэтажки. На стройплощадке работа кипела: подъезжали бетономешалки и бетононасосы, в пустых глазницах будущих окон шныряли гастарбайтеры в касках, стучали и гремели механизмы, взвивалась и оседала пыль.

Студия, и впрямь, оказалась почти полным воплощением моей мечты: 16-метровая, на первом этаже, с высоченным потолком, и главное, поразительно дешевая. Портил впечатление только вид из окна: склон, до которого можно было дотянуться рукой.

«Ничего, разобьем здесь клумбу и будем предаваться релаксации», – подумал я и, еле сдерживая радость, стал кивать головой, подтверждая согласие на сделку.

– Это последняя непроданная квартира в доме, – объяснила довольная риэлторша, – вам ее забронировать, под денежный залог?

Я согласился и на бронь, и на предварительный договор, и на все, что предлагали, – в моем воображении недостроенная коробка уже превращалась в уютное семейное гнездышко. Тут я вспомнил о супруге и встрепенулся:

– А если студия вдруг не понравится моей жене?

– Мы учтем это в предварительном договоре. Когда она приезжает?

– Через десять дней.

– Вот тогда и оформим все окончательно.

Я не заметил дороги в агентство недвижимости, так был взволнован.

Агентство находилось в самом престижном месте города, в торговой галерее. Называлось оно «Карат», и по богатству, действительно, могло соперничать с ювелирной фирмой: мраморные лестницы с золочеными перилами, широкие стеклянные двери, просторный холл с белой кожаной мебелью, приветливые молодые сотрудницы в одинаковой форме, дорогие низкие столики, на которых веером лежали буклеты и даже журнал «Карат» с подмигивающей Шараповой на обложке. « – Выбирай, не скупись!» – улыбчиво подбадривала теннисистка.

У меня взяли паспорт и попросили несколько минут подождать. Риэлторы Артем и Елена, – так звали черноглазую, – охраняли клиента, сидя с двух сторон в таких же мягких креслах.

Через десять минут у меня в руках уже был текст договора. Быстро пробежав глазами несколько печатных страниц с мелким шрифтом, я проверил свои данные, потом паспортные регалии продавца. К моему удивлению, продавцов оказалось трое: житель Дагестана, еще один гражданин Грузии и, по доверенности, гражданка России с грузинской фамилией…

– ???

Это для того, чтобы не платить лишние налоги, здесь все так делают, – успокоили меня Артем и Елена.

– Точно?

– Да-да, не пугайтесь, если что, у нас в штате есть свои профессиональные юристы.

Ответ впечатлил, и я со спокойной совестью поставил подпись под документом, отдав под залог несколько красных денежных купюр.

– Поздравляем, мы не сомневаемся, что вашей жене квартира понравится, – риэлторы явно были обрадованы. – Только, пожалуйста, дайте экземпляр договора, мы его сфотографируем для отчета.

Сообразив, что все прошедшие манипуляции были сделаны не за «бесплатно», я протянул свои сшитые и скрепленные печатью листы.

Я шел по торговой галерее и мысленно парил в эмпиреях: я уже почти сочинец! В пакете лежало драгоценное свидетельство успеха, и все вокруг казалось таким ярким и счастливым: и сверкающие витрины, и гуляющие отдыхающие, и даже озабоченные продавцы. Я не утерпел, достал сотовый и стал хвастаться жене, на все лады расхваливая и студию, и дом, и место, где он стоял, и предупредительных риэлторов, и достойное агентство «Карат», и все-все-все!

Жена меня поддержала, и дальнейший путь казался близким и таким же счастливым.

Но вдруг какой-то холодок тронул мое сердце – душу стали «терзать смутные сомнения»… Продавцы из Дагестана и Грузии, «свои» юристы, дешевая квартира… Я нашел свободную скамейку, сел и, наконец, прочел договор внимательно и не спеша. Так… «Покупатель обязуется в будущем купить и принять в собственность квартиру во второй половине следующего года»… Почему во второй? Они же говорили, что в первой… Дальше… «Стороны не несут ответственности за неисполнение обязательств по настоящему договору, если такое неисполнение явилось следствием непреодолимой силы, например, землетрясение, наводнение, смерч, пожар и другие стихийные бедствия, военные действия, гражданские волнения, массовые беспорядки, забастовки, запрещения, решения органов власти»… А если решения государством будут приняты?.. Сердце ухнуло вниз и заколотилось… «Помещение без внутренней отделки, с подведенными к нему электричеством, канализацией, холодной водой и газом»… Это что, трубы, батареи и котел устанавливать самому?.. Нервная судорога пробежала по телу. Я поднялся и стал ходить взад-вперед, лихорадочно соображая, что же делать.

«Свои юристы»… Нет, к ним соваться нельзя, надо искать человека со стороны. Схватив пакет, я большими шагами стал двигаться по улице, читая вывески слева и справа… «Независимое юридическое агентство»… Отлично! Проскочив несколько ступенек ввысь, я оказался на третьем этаже, у кабинета нотариуса. Постучал и вошел в простенькое помещение со столом и компьютером, у которого сидел молодой человек в темных брюках и в белой рубашке, но совсем не  похожий на ровесников – в его лице просматривалось редко встречающееся сейчас деловое спокойствие.

Мы поздоровались, я достал из пакета договор и, путаясь в терминах, стал объяснять, в чем заключается мое дело.

Юрист, терпеливо выслушав дилетантскую речь, стал по абзацам проверять текст.

– Здесь нет точной даты передачи квартиры в собственность, – сказал он.

– И что это означает?

– Квартира будет построена, а документы на нее придут, если придут, через два-три года, а то и пять. Сходите или позвоните в агентство, выясните точную дату.

– Хорошо, я позвоню, – я совсем скис.

Нотариус поднял на меня все понимающие глаза:

– Вам предъявили хотя бы копии разрешения на строительство и кадастрового паспорта?

– Нет, а это важно?

– Дело в том, что в Сочи разрешение на индивидуальное жилищное строительство дается только на три этажа, а строят, кто пять, а кто и десять-двенадцать. Потом по суду все это ломают. Таких домов сейчас в городе свыше тысячи. Здесь так часто делается, много сомнительных фирм.

– А «Карат»?.. Это надежное агентство?

Молодой юрист помолчал и продолжил:

– Сходите в кадастровую палату, возьмите копии паспортов на дом и на землю, тогда и решайте.

Узнав адрес, я спросил:

– Сколько с меня?

– Нисколько. Консультации я даю совершенно бесплатно.

Потрясенный, я искренне и сильно пожал руку настоящему юристу и побежал по улице Навагинской  к палате, в которой лежали ответы на мои самые больные и горячие вопросы. В окошке приняли квитанции, проверили паспорт и сообщили, что справки будут готовы через десять дней… «Как раз к приезду жены!» – поразился я.

Оставшиеся дни текли медленно, как речка за окном частной гостиницы, где я остановился. Воспоминания и размышления о происшедшем все более убеждали в том, что я влип, и влип основательно. «Квартиры точно не видать, да и залог не вернут, – мыслил я, – и что скажет жена?..» Картина скандала терзала сильнее всего остального.

Дождавшись даты, я ранним утром уже стоял у кабинета № 12-б сочинской кадастровой палаты. Предчувствия меня не обманули: разрешение на строительство было выдано только на три этажа, а земля и вовсе оказалась под арестом! Дальнейшие мои мытарства в агентстве «Карат»  лучше не описывать – и сотрудники, и реакция на отказ от договора, и даже стены, переставшие блестеть, – все уже не казалось таким цивильным, как прежде. Правда, мне удалось выцыганить залог, но с каким боем!

Жену я встретил вечером, рассказал, как все было, и мы, погоревав немного, прыгнули в море – смыть мой позор.

Когда короткий отпуск закончился, мы сели в такси и поехали в аэропорт. «Деньги пригодятся и так, все в кризис дорожает, а часть суммы отнесу в храм», – думал я, посматривая на наезжавшие по сторонам рекламные щиты.

«Сдается жилье у моря! – зазывно кричали надписи. – Покупайте жилье у моря!»

Ну-ну…

 

 

Легкий характер

 

В желтом «пазике», больше похожем на душегубку, мы с моим другом Павлом спускались из сочинской горной деревушки к морю. Лицо Павла было похоже на мокрый апельсин, – от жары и духоты он постоянно вытирал его вспотевшей рукой, а я, сжавшись от противно прильнувшей к телу футболки, терпеливо ждал конца пути и рассматривал водительские объявления на покатой крыше автобуса. Среди них выделялось следующее: «Уважаемые пассажиры! Остановок «Масква» и «Ж.Д. Вокзал» на нашем маршруте НЕТ!»

– А не хлебнуть ли нам холодного пивка? – предложил я остывающему после дороги тонкому и интеллигентному Павлу, когда мы, наконец, очутились на краю пылающего под солнцем асфальта.

Он согласился, молча кивнув своей светлой во всех отношениях головой, и мы двинулись по направлению к тенистому кафе «Лолита», напротив которого лысый, худой и небритый армянин продавал на перевернутом ящике свой «вареный кукуруз».

Заказав пару кружек чешского пива и тарелку соленых сушек, мы наслаждались прохладой навеса и лениво поглядывали на ослепительно-голубое море и проходивших мимо отдыхающих. Наше внимание привлекла молодая девушка в коротких шортах, – ее длинные и пока еще не сгоревшие ноги были почти идеальны.

– Скучно без женщин, – вздохнул Павел, провожая грустным и туманным взглядом удаляющуюся фигуру. – Зря мы решили отдохнуть сами.

– Да ну их, с ними одно беспокойство, – возразил я. – Обойдемся.

– Как сказать, однажды из-за такой я чуть не убил человека, – вздохнув, произнес он, продолжая сидеть в печально-мечтательной позе.

– Ты?! Вот уж не поверю!

– Я и сам уже почти не верю, – упавшим голосом добавил Павел, подперев рукой подбородок.

– Так, – я поставил свое пиво на стол. – Делись, Павел Александрович, раз начал.

– Что ж, если тебе это интересно…

– Давай, не тяни!

Павел опустил руку, сделал осторожный глоток из холодной стеклянной кружки и откинулся на деревянную спинку скамьи…

Случилось это десять лет назад. Я влюбился в нее сразу, как только увидел, – и забыл и свой прежний неудачный опыт, и свои мечты, – они все воплотились в ней, так она была безукоризненна и прекрасна.

Среднего роста, изящная, с лицом овальной формы, на котором выделялись карие глаза с тонкими бровями… Губы ее были одинаково ровными сверху и снизу и в меру пухлыми; маленький носик придавал ее облику несколько игривый вид, да и сама она была веселой, смешливой девушкой, как говорится, с легким характером.

Простая и совсем не утомительная в общении со мной, она преображалась в присутствии другого мужчины – глаза ее становились узкими, в них появлялся оценивающий хищный блеск, и вся ее гибкая фигура каким-то непостижимым образом неуловимо сжималась, словно пружина, в ней что-то менялось, да так, что взгляд отвести было невозможно – у мужчин начинали дрожать ноздри, мозг и рассудок отключались, а в глазах оставалось только одно: стремление, желание и упоение.

В маленьком северном городке, где церквей было чуть ли не больше, чем жителей, мы работали вместе в одной организации, звали ее… впрочем, какое это имеет значение.

Павел взял было сушку, но тут же бросил ее обратно в тарелку.

Мы сошлись почти сразу. Месяц я следовал за ней всюду, глядя восхищенными глазами, а потом стал приходить в ее квартиру, где она жила одна после развода родителей. Я опускался на стул, она садилась мне на колени, и мы долго целовались, лишь изредка отстраняясь друг от друга, чтобы отдышаться. Однажды мы распалились так, что у меня выступили на лбу капельки пота, а у нее перехватило дыхание. Мы с трудом оторвались друг от друга, – я остался сидеть на стуле около письменного стола, а моя желанная, усевшись на диване, положив ногу на ногу и глядя на меня влажными глазами-бусинками, стала весело вспоминать о своем прошлом, будто ничего особенного и не происходило. Как бы невзначай она упомянула, что в ее судьбе были мужчины, но своего суженого она пока не встретила… Я набросился на нее так стремительно, что забыл снять галстук, – диван с грохотом разложился и превратился в кровать.

– А я думала, что ты еще невинный, – томно-разочарованно сказала она, когда все кончилось, и мы лежали среди разбросанных сорочек.

Мне было уже все равно, кто она, и кто я – с этого вечера я хотел только одного: обладать ею как можно чаще, где угодно и как угодно.

Мы делали это при самой первой возможности: в доме ее отца, пока он колол дрова во дворе; на работе, если находился свободный закуток, и никто не мог нам помешать; в доме отдыха, куда наш коллектив выехал на один день, – и весь этот день мы безуспешно и отчаянно искали место для любовной встречи. Наконец, я нашел какой-то заброшенный сарай, и мы, закрыв его изнутри, стали срывать с себя одежду… Когда возвращались обратно к общему корпусу, она вдруг остановила меня, бросилась на шею, с силой прильнула к губам, и лишь через несколько минут освободила от поцелуя:

– Как хорошо! Ты молодец, я уже начинала закипать и беситься… Как, все-таки, хорошо! – Она смотрела на меня с усталым восторгом утоленной страсти.

В квартире ее матери я, правда, не решился на это… – Павел, хлебнув пива, закашлялся и, раздраженно отодвинув от себя ополовиненную кружку, продолжил…

Мы пришли в гости не просто так – она знакомила меня с родными. Разговор наш затянулся до позднего вечера, и меня уложили спать в гостиной. Мать и ее новый муж ушли в свою спальню, а она – в свою. Я так и не смог уснуть почти до самого рассвета – мне невыносимо хотелось идти к ней, но я стеснялся ее родственников.

– Что же ты не пришел? – укорила она меня утром. – Я ждала.

– А твои? Они же могли все услышать.

– Ерунда, двери плотные, да и они все понимают, не маленькие. – Она была явно разочарована моей нерешительностью.

Павел остановился и о чем-то задумался.

– И сколько это безумие продолжалось? – спросил я.

– Ты прав, это было безумие, удар, звериная неистовость. Эта женщина была неистощима в своих любовных затеях. Мы оба наслаждались друг другом, но ведущей была она, и, вроде бы, не оставалось ничего такого, что мы еще не испытали, но новое, еще более бесстыдное, обязательно находилось. Я полгода жил в сладостном забытьи, но никак не мог насытиться ею.

Все разрушилось в один день. Моя ненаглядная возвратилась из поездки в Москву вся в слезах – оказывается, билетов на поезд не осталось, и она попросилась к проводнику, молодому парню, на верхнюю полку его купе:

– Ночью он стал ко мне приставать, я сопротивлялась, но не смогла… – Она горько заплакала передо мной.

– Как его звали, номер поезда?! – я был в бешенстве.

Узнав его имя и номер состава, я рванул в справочную и выяснил, что этот скорый возвратится в столицу через сутки.

На следующий день я уже поджидал обидчика на Ярославском вокзале с тяжелым гаечным ключом в кармане. Во мне все было напряжено, меня разрывало от ненависти. Но знаешь, удивительное дело – в этом чувстве присутствовало еще и какое-то особое наслаждение!..

Я ходил по перронам, уворачиваясь от пассажиров с поклажей, и сладострастно представлял, как буду расправляться с насильником. Я даже не ел и не пил – чувство мести питало меня изнутри.

– А потом ты успокоился, вспомнил о человечности, милосердии и передумал? – с усмешкой перебил я.

– Ничего подобного! – возмутился Павел. – Он даже слегка стукнул по столу: – Этого проводника просто перебросили на другой поезд, мне так и не сказали, на какой – ссылались на профессиональную тайну. Как ни старался, ничего выяснить я не смог и вернулся домой несолоно хлебавши.

Мы продолжали встречаться, но совместная страсть увядала – может быть, она посчитала меня недостаточно мужественным, а может, из-за моей подозрительности – я стал о чем-то догадываться и изнывать от ревности.

В конце концов, все закончилось разрывом, тихим и мирным. Я освободился от дурмана, нашел себе чистую, милую девушку, – ты знаешь, что я женат, – а спустя год в командировке услышал разговор ребят из нашего отдела, и я, ничем себя не выдав, узнал, что моя бывшая, оказывается, задолго до меня оделила своей благосклонностью, – тут Павла даже передернуло, – практически всех.

Теперь я ни о чем не жалею. Впрочем…

Тут Павел осекся и помрачнел. Он глядел себе под ноги, как будто проваливаясь мысленно в прошлое.

– Впрочем, – повторил он, – я все-таки жалею.

– О чем?

– О том, что не пришел тогда к ней, в спальню. Не могу простить себе этого до сих пор…

Он поднял взгляд, наполненный такой тоской, от которой меня опалило жаром и холодом одновременно.

Мы молчали. Солнце клонилось к горизонту, жара спадала, пиво было выпито, сушки съедены, но к морю идти почему-то не хотелось.

Разделы
Поэзия
Елена Саблина “…ТАК ПТИЦЫ ЖИВУТ И ЦВЕТЫ” Стихотворения

Живу я весело и просто,

От фонарей до фонарей,

Я прохожу, бывает, версты

По тесной комнате своей!

 

Здесь все моим хозяйским пылом

В особый строй заключено,

Целенаправленною силой

Сияют двери и окно!

 

И на привычные предметы,

Уже родные по крови,

Ложатся легкие приметы

Моей заботы и любви.

 

Лето в Вологде

 

У каменных врат «Златоуста»

Под зеленью тихой реки

За наше родное искусство

Заречные пьют мужики.

 

За то, что в полемике бурной

В порыве восторженных чувств

Они говорят нецензурно,

Прости их, святой Златоуст.

 

Они ведь не польские паны,

Тут что ни мужик, то Тарзан,

И в мутные льется стаканы,

Увы, не целебный нарзан.

 

А я же заплакать готова.

Прощая и водку, и мат,

За тихую песню Рубцова

У праведных утренних врат.

 

 

 

* * *

Как отрадно спозаранку

Услыхать сквозь летний сон

Баб веселых перебранку,

Легкий ведер перезвон!

Отдаленный звук подковы,

Свист злодея-пацана,

И дыхание коровы

У раскрытого окна.

Визг пилы и стук полена.

Мат соседских мужиков,

Запах дыма, запах сена

И воскресных пирогов!

И, восстав из дрёмы сладкой

На один блаженный миг,

Ощутить босою пяткой

Домотканый половик.

 

Воспоминание

 

Как жглась высокая крапива,

Как безмятежно ветер пел,

Когда бежала торопливо

Я на свидание к тебе.

 

И как в заветную тетрадку

Роняла я ревнивый бред

И как рыдала я украдкой,

Зарывшись лбом в старинный плед.

 

Звенел июль, и знойным счастьем

Земля кипела и цвела.

И пусть душа рвалась на части,

Пусть юность глупая была,

 

Темна, наивна и ревнива,

Но как закат тогда горел,

Как жглась высокая крапива,

Как безмятежно ветер пел!

 

* * *

Нет в женщине таинств великих –

Так птицы живут и цветы.

Напрасно ты глаз моих тихих

Пугаешься, как темноты.

 

Души моей злой и ревнивой,

Моих обжигающих уст.

Так нежная жжется крапива,

Так розовый колется куст.

 

* * *

Никто-никто не знает обо мне,

Из-за меня не плачут и не вздорят.

Я редкая жемчужина на дне

Нигде не существующего моря.

 

И пуст мой мир, лишь только иногда

В мои необозримые потемки

Сквозь бездну вод угасшая звезда

Ко мне свой луч протягивает тонкий.

 

***

                                                      В. Белкову

Ты сомкнул тугие веки.

Ты поешь иль спишь?

И текут под ними реки.

И звенит камыш.

И гудят под ними сосны

Дебрей вековых,

И жарою сенокосной веет из-под них.

 

Видишь ты, как там, на круче,

Маленький монгол

Тянет, тоненько канюча,

Мамку за подол.

Высоко под ними круча

Над большой водой.

Приглядись к нему получше –

Это пращур твой.

Тонкий ветер дует с юга,

Там, где ты сейчас.

Ты один бредешь по лугу

Или двое вас?

А в заснеженной России –

Холод, тьма, метель.

И глядит звезда Мессии

На твою постель.

 

* * *

Какие гудели пожары,

Какие дымились пиры.

Когда веселились татары

В России далекой поры.

 

Как эти предания стары,

Но снова в России пожар.

И это уже не татары.

А кто-то похуже татар.

 

* * *

Как нелегко в Россию верить,

Россию видя вот такой.

Седая женщина у двери

Стоит с протянутой рукой.

За хлеба теплую краюшку –

Ну, что ж, и это благодать –

Перекрести меня, старушка,

Мне больше нечего подать.

 

* * *

Клянут друзья – теперь былые,

Бранят меня отец и мать:

Поступки дерзкие и злые

Я научилась совершать.

 

Нет, я не прячусь от заслуги.

Но так неистово хуля,

Не вы ль, родители и други,

И есть мои учителя?

 

* * *

Не знают эти ели,

Зачем стою я тут

И камушки без цели

Бросаю в темный пруд.

 

Не знают, как жестоко

Тобой уязвлена,

Ни длинная осока,

Ни круглая луна.

 

Как предал ты злословью

Любовь мою и честь,

Как я тебе готовлю

Несбыточную месть.

 

Забава, да и только,

Тебе моя беда!

И всхлипывает тонко

Глубокая вода.

 

Птицы над городом

 

Над городом черная кружится птица, –

Одна, бесприютна, свободна и зла,

С неясною целью в реке отразиться,

А может, перо обронить из крыла.

 

И чудится мне, что однажды когда-то,

Предельно постигнув себя самоё,

Душа моя стала чужой и крылатой

И вырвалась прочь через горло мое.

 

И черною птицей, свободною птицей,

Над городом сонным она поплыла

С неясною целью в реке отразиться,

А может, перо обронить из крыла.

 

* * *

Нет у птицы ни дома, ни счастья –

Незавидная доля.

Только вечная жажда скитаться.

Только крылья и воля.

 

Отдохнет на заборе случайном

И летит, горемыка,

Над землею моею печальной,

Над Россией великой…

Проза
Станислав Мишнев Этап на Песь-Берест Рассказ

Над гарью, как над остывшей адовой сковородой, рождался день; неуловимый свет сражался с неуловимой тьмой: начали слезиться на востоке звезды, розоветь небосвод, как подпираемое     золотистыми мечами приподнялось над землей отблескивающее медью солнце и застряло в черных просветах обгорелых лесин;       и всеми красками заиграла апрельская заря. Свет умыл протаявшие в сугробах выскири, будто расправил скрючившиеся за ночь корни-веревки, что добросовестный работник матери Вселенной без отдыха побежал по чаще леса, радостный и веселый.

Поднялись быстро, едва Губин, зябко подергивая плечами, не выспавшийся и злой, прокричал: ²Подъем, гривачи!² Шаркая валенками, заключенные в полном молчании разобрали свои пожитки, встали в колонну по двое.

Апрельский утренник оковал снег, превратив его в мраморный настил. Воздух был свеж и гулок, пьянящий, с привкусом застоявшегося дыма. Где-то с азартом ²играли² косачи.

Губин сдернул с рогульки закоптелый чайник, побулькал, выплеснул содержимое на костер. Головни ядовито зашипели, обдав приторным запахом травы. Он поморщился – этот ржаной обмолоток, прозываемый Гаврилой Заозерным, сует в чайник всякую гадость, верит в бабкины сказки, будто всякий листок, всякий корешок, здоровьем одаривает. Сплюнул сквозь зубы, ногой расшвырял по насту головни, подошел к напарнику. Гаврила запрягает кобылку, любовно разглаживает под хомутом кожу. Глядя на колонну заключенных, Губин подал ему чайник. Тот чайник принял, поставил на снег перед лошадью, стал прилаживать под дугой повод уздечки.

–         Ну-у, – недовольно поморщился Губин.

–         Зато баско, – скалит зубы Гаврила.

–         Давай! Дава-ай! – заорал Губин на колонну. – Пшёл!

Сам сел на дровни, натолкал под задницу сена, поднял воротник шинели, положил на ноги винтовку, рукавицей потер заиндевелое железо и рявкнул на Гаврилу:

–         Вшей что ли ловишь?

–         Успеем, – откуда-то из-под лошадиного брюха отозвался Гаврила. – Вот подтяну сейчас… Пускай идут. Пеший конному не то­варищ.

–         Никогда не видел, умник, как волки лося гонят? Пока наст держит, а обезножил лось – тут ему и амба. Кому сказал?

Бредет этап на Песь-Берест пятые сутки. Где он, этот Песь-Берест, ни Гаврила, ни Губин не знают. Деревни встречают их подозрительно, долго всматриваются бабы в тех, кого «гонят»². Узнали, что попы идут – в плач. Кто чего несет, причитают да в котомки толкают. Мужики ведут себя сдержаннее баб, от своих изб далеко не отходят. Не приведи, Господь, укажет кто, что потакал заключенным, пойдешь мыкать смертушку по край земли. И конвойным не сладко, охапки сена не допросишься. Хитры зырянские мужики: ²Нет, начальник, лето дождливое, всё сгнило.² Клацкнет затвором давно небритый Губин, пригрозит ²душу вынуть².

−Лето дождливое? У, собаки! Лето было жаркое, это весной шли дожди и посевы выходили крепкие!

–         Есть сено, начальник, мало-мало есть.

Вчера за последней деревней повстречался косоглазый охотник, тащит на чунках задубелого волка. Спросил Губин дорогу. Охотник сначала из-под руки в одну сторону показал, затараторил что-то по-своему и в другую, попрыгал на месте и замахал обеими руками чуть не в обратную. Вот и гадай, правильно идут, или свернули  в кумовья к нечистому.

Впереди колонны все дни идет поп в белой шубе. Губина это нервирует. Бесит и то, что на привалах этот поп ест нехотя, как птица хлебушек по крошке клюет. Часто поп молится. Глядя на него, заключенные готовы стоять на коленях сутками. Губин грозил попу винтовкой издали, посылал Гаврилу втолковать ²проклятому², что зубы скоро вышибет. Вчера на вечеру Губин отвёл попа в сторону,  о чём между ними недолгий разговор был, то Гаврила не слышал, только после разговора Губина как подменили: сел на дровни и запел тихонько тоскливо про разудалого разбойника Кудеяра. Голос у попа слабый, тихий, на щеках румянец так и горит, и как смотрит на него Гаврила, так про себя думает: не жилец. Злой Губин человек, горлодёр. Всякое слово матом присолит. Газету читает тяжело, вместо росписи ставит крестик. Жесткий конвойный, для него вечно живая окружающая природа  не имеет никакого интереса. Гаврила так бы и побежал смотреть на токующих недалеко косачей, а ему наплевать на этих косачей. Жена у него стерва шалопутная, трое детишек, все трое – девки и все глухонемые. Ходит конвойным месяцами, вертается, упивается до поросячьего визгу, детей в подполье покидает и давай бабу бить смертным боем. Отведёт душу, сядет на чурку за задней стеной избенки, и сидит, глядит на мир тускло с угрюмым равнодушием. Износился мужик, а ведь годов ему тридцать семь от роду. Он давно смирился со своей долей, для него связь между давно умершим прошлым и настоящим есть только жалованье. Прибавили − рад, удержали за те же портянки, выданные раньше срока, гнев приливает к лицу и вискам. Тут полгода назад слух прошёл, что внутренние враги скоро кончатся и сотрудников НКВД сократят. Сократят, тут куда податься? Опять лошаденку запрягай да землицу ковыряй?

Гаврила молод, силен, полгода служит в органах НКВД, служит – не тужит.

Идет кобылка по насту, нет-нет да провалится. Гаврила ей       битья не дает, соскочит с дровень, выведет на твердое место.

−Слышь, Губин, – не первый раз надоедает дремлющему Губину. – Ты мне скажи, чем это белое духовенство от черного разится? Белые что, в каменных палатах чаи распивают, поближе к не­бесам да птицам живут, а черные, стало быть, по подвалам ютятся? Белые, выходит, офицерье поповское, а черные вроде нас с тобой: погода не погода, дорога не дорога – ать-два, ать-два…

–         Отвяжись, репей, – ворчит недовольный Губин.

Сидят они спина к спине, в ногах у Губина пестерь с харчами.

–         Богатая у попа-вожака борода, темная, как серебром прошита. И сам, что медведь, рослый да осанистый. Уважаю я такой сорт людей, должно быть крепко за веру стоял, раз в немилость уго­дил. У меня дед на него похож, говорит мало, а, бывало, велит что-нибудь сделать, а мне неохота, ох и сердит, ох и сердит… Ты че, Губин, че винтом машешь? Борода, баю, у попа лопатой.

Закипел Губин:

–         Сдохни! Что ты за язва такая! Трепло! Балаболка пустая!

С час молчал Гаврила. Заснул Губин, с возу упал. Упал, а винтовку из рук не выпустил. Вскочил на ноги – долой дрему! Зорко осмотрел колонну, успокоился, сел на дровни, достал из-за пазухи кисет с табаком.

–         Каждому – свое, каждый себя наказывает, – тихо сказал, погруженный в свои мысли.

–         Ты о чем, Губин? Бабу во сне зажимал?

–         Не твое собачье дело! – взорвался Губин. – Не лезь. Ты русский язык понимаешь? Еще только раз!… За гривачами смотри,  а не языком мели. Бежать замышляют.

–         Опупел? Куда бежать? – Гаврила попривстал на дровнях. Кругом гарь, до самого горизонта черная стена.

–         Ночью подошел к ихнему костру, все лежат на лапнике, а он, сука, прижался к обгорелой лесине и у Бога благословения просит.

–         Зря, Губин. По мне так вожак золотой мужик. Другие ноют, то одно у них болит, то другое, а он к каждому ключик находит, что мой дедко… Эх, – Гаврила потянулся, попинал ногами сено, – доберусь я до этого берестяного кузовка, распотрошу. Девок там, поди-ко…  А что, Губин, правда, что у зырянских девок шерсть по спине растет? Врут поди-ко, а? Уж я покажу, кое-какой опыт до бабьей части имею. Люблю, понимаешь, вертких таких, чтобы титьки как земляника незрелая, так и кололись…

–         Ладил волк с жеребцом – в лапах зубы унёс, – плюнул         Губин.– Ворожат тамошние девки на провонявшего вальта с кренделями.

–         Не скажи, – наматывая вожжи на головки говенника,  опротестовал Гаврила. – У нас в Заозерье меня уважают. Вот случай был о прошлом годе…

Полдень. Солнце, кажется, жжёт. Снег отошел, не держит путника, пахнет скорой весной.

Сели перекусить. Желтые зубы Губина хищно вонзаются в белое сало. Нехорошо он поглядывает на попа в белой шубе.

–         Бережет хлебушек в дорогу… Молодой, – дергает Гаврилу за плечо, – смотри у меня!

Поперхнулся Гаврила салом, икнул, затолкал в рот выскользнувшие кусочки. Смотрит на него Губин, как гвозди в живот вколачивает.

–Ночи светлые, звезды по кулаку, самое время дать тягу. Шмыг за куст – и ищи. Смотри, молодой, лучше смотри!

Ближе к ночи добрались до деревушки в пять дворов. Приткнулась деревушка к лесу, что телушка к матке, а кругом снег и снег. Губин не очень-то вежливо ²попросил² хозяев самого большого дома очистить помещение. Скотину разогнали по соседям, заключенных затолкали в избы и хлевы.

–Тихо, падлы! Чуть что – пуля! – застращал Губин.

Сидят Гаврила с Губиным у костра, костер большой, благо у хозяев дров не занимать. Клюет носом Гаврила, спит не спит, понять не может. Глубокий мрак засевшей в лесу деревушки томил его душу. Отвоевали здешние люди кусок промерзшей землицы, сладко ли, кисло ли живут, но живут, с лешими дружбу водят, скирды ставят, изгородь тянут, в праздники съедают топлёного сала столько, сколько на стол ставят. Вроде забудется на какое-то время смутной дремотой, кажется, не надолго, рукой возле себя пошарит, как желая найти что-то поблизости, и опять закрывает глаза, чтоб отдать себе отчет, что ему так тревожно на сердце. Пляшут в глазах красные с отливом петухи, наскакивают  и высекают клювами бисер искр. Губин лениво колет топором лучину, колет да лучинки через себя кидает.

Начало выползать из-за леса солнце, не видно пока его, только  широкая слабо-розовая полоска легла на вершины. Морозный воздух был жестким.

Распрямился Гаврила, вскинул голову – нет Губина! Туда− сюда, видит возле бревенчатой стены два силуэта. Сразу признал попа в белой шубе − стоял к нему боком, и Гаврилу − у Губина в руке топор. Топор непроизвольно дергается. Слышит разговор. Поп пытался дышать в вязаный шарф, чтоб не раскашляться.

Поп: − Чем же я виноват перед тобой? Чем?

Губин всем телом как вперёд подался, точно перед глазами у него раздвинулась тёмная стена: −А всем! Всех вас надо к ногтю! Как вшей! Давить и давить!

Поп какое-то короткое время слова должно быть подходящие подбирал, легонько покашливал в шарф и говорит с холодной сдержанностью: −Жизнь сложнее логики. Косите широко, и споро косите, сегодня давите, и через год давить станете, через десять лет все остатки додавите, да родится новый мир и проклянёт вас. Не будет вам покою, мучители, и тебя, Борис, маленького палача обличит история, и сотни больших палачей проклянёт. Больной благодарит Бога за испытания, много молится и святым Причастием спасается, а в тебе страх живёт. Это твоя болезнь. Она зовётся просто Страх. Им вся держава наша опутана. В избах − страх, в подвалах − страх, на кладбищах − страх, кругом страх, но самый большой страх − в неправедных людских душах засел. Муки простой невинный народ принимает за страх власти быть низложенной.

Губин:− Не зря тебя загребли, контра ты высшей категории! К тебе, близкому родственнику, баба моя ходила, просила излечения девок, где твой боженька был? За свою мошну молился, а родня по боку?

Поп: − Грех порождает болезнь, а болезнь – смерть. Не волен я обвинять тебя в грехах, но вынужден сказать: не твоя ли вина, что жена детей глухонемых рожает? Кто её с полатей бросал да при этом хвалился показной удалью? Кто вожжами в кровь стегал, к столбу привязанную на коровьем выгоне? Не вы ли с братьями всяко изощрялись в крутом мате один перед другим в оскорблении и унижении родителей? Или забыл, как кресты на кладбище ломал? Чем кресты-то тебе помешали? Или: забили нашему мерину в задний проход кол, от чего умерла животина − истинно одержим ты бесом! Вся деревня жила в слепом отчаянии, в надежде, что однажды молния спалит ваш дом. Твой разум − злоба, твоя победа − ад. Слова святителя Иоанна Златоуста: «Смерть, где твоё жало? Ад, где твоя победа?»

Губин: −Как он запел! Как соловушка запела, лодырь длинногривый! Кто-то из попов написал, что не надо судить людей, сам не судим останешься. Ишь, как ты меня обличаешь! Ты у батька один рос, по семинариям, по приходам, на всём готовом пил и ел?! А нас − семеро по лавкам да восьмой в зыбке!

Поп: − Бес в тебе сидит, Борис, сидит он в голове, к душе подобраться не может, ибо душой владеет тот, кто её создал. Остановись!

Губин: −На колени! На колени, сволочь, пади передо мной! Проси прощения за всех голодающих гегемонов!

Поп, вскидывая голову: −Руби стоя, не паду я перед тобой на колени. Нет большей любви к Господу, чем постоять за него в лихую минуту. Помни слова заветной молитвы: «Боже, буди мне, грешному. Создавай, мя, Господи, помилуй, мя. Без числа согрешивших, Господи, помилуй и прости, мя…»

Видит Гаврила, взлетел топор и, повалился поп, издавая страдальческий хрип. Рванулся, браня себя за проклятое любопытство, смял вздрагивающего, матерящегося  Губина в охапку, отнял топор, потащил   к костру. Бьется Губин, орёт, поминая всех святых, да Гаврила молод и силен. Затих, обмяк, перестал дурить. Отступился от него Гаврила, скорее к стене… Навзничь лежит подле ее поп в белой шубе, хрипит. Подсунул Гаврила руку под голову, приподнимает, хочет посадить, навалить на стену. Как откинется голова, как хлынет на Гаврилу теплая кровь…

Над маленькой деревушкой застыла звездная глухая тишина.

Гаврила стоит над покойником, винит себя за то, что недосмотрел за Губиным. Он чувствовал, что нет ему оправдания, что в его жизни случилось нечто непоправимое, что он один в этом ночном мире и не от кого ждать помощи. Только теперь он сообразил, что потерял какой-то таинственный источник силы, питавший его последние дни. И он, глупый Гаврила, не сберег его… Чтобы кинуться раньше….О Троице прошлый год дрались ромашевцы с заричанами, девки подзуживали своих − как тут в стороне останешься? а Гаврила остался, и стоял, пока ромашевцы не почали носы квасить заричанам. Он всё смотрел на задиру ромашевца, будто изучал его, будто загадывал, в какое место ударил тот противника; вдруг откуда-то прилетел удар ногой пониже спины, только тогда Гаврила оживился враждою. Одного откинул, другого под себя подмял, задиристого парня сгрёб и давай бить под микитки да приговаривать:

−Не ходи наших девок щупать! Не ходи наших девок щупать!

Встал над деревней новый день. Морозное солнце топит золотистую снежную бахрому. Сидит у костра на чурке Губин, неотрывно смотрит на огонь. Гаврила заводит в оглобли лошадку.

–Выгоняй, выспались, – говорит Губин.

Гаврила молчит. Немного подождав, Губин повторяет:

–Выгоняй, давай.

Гаврила отпустился от лошади, подскочил к Губину, схватил за грудки, поднял с чурки, взвизгнув, поднёс кулак к самому носу:

−Уу-у-у…живодёр!

Отпустился от Губина, тот, как ни в чём не бывало, опять сел на чурку и говорит, сплёвывая:

−Выгоняй.

−Ты же человека убил! Че-ло-ве-ка! Зарубил! И будто ничего не было?!- отчаянным голосом прокричал Гаврила.

−Нервы у тебя ни к черту, Гаврюша. Слабы нервы, хоть, кажется, здоровьем не обижен. Шёл бы ты из органов, ковырял сохой земельку, до ста годов проживёшь.

–Иди и выгоняй, – отвечает Гаврила, занятый своим делом.

–Ты что блеёшь, молодой? – разворачивается на чурке Губин.

–А чего слышал, – дерзит Гаврила.

–Та-ак, – глаза Губина упираются в лежащую на дровнях винтовку, подбородок трется о сукно плеча. – Так, значит…

Подумав мгновенье, он легко соскочил с чурки, подошел к Гавриле, взяв за пуговицу шинели, притянул к себе. – Дурачок. Их же всех… в расход, – жилистый кадык на жилистой шее дернулся вверх-вниз.

–         Врешь! Оправдываешься? За каким лешим тогда их ведём? Что, на месте нельзя было в расход пустить?

–         Ужо поверишь, – выдохнул Губин. – Поверишь… Они к тебе ночами приходить будут.

–Кто? – испуганно спросил Гаврила. – Кто?

–         Кто-кто… кого добивать будешь. Ты, это самое, – кисло усмехнулся, – лучше целься. Патронов намеренно дадут в обрез, штыком добивать будешь.

–         Да у тебя совсем того, – Гаврила стучит пальцем по своему лбу. – Ты чего несешь? Кого это я добивать буду?

–         Кого прикажут. Понял? Строй колонну!

Гаврила так и не затянул супонь хомута – руки стали как чужие, даже пальцы задрожали. Вышиб кол, коим были приперты двери хлева, распахнул настежь, виновато сказал:

–Пошли, крещеные.

Проходят заключенные мимо лежащего у стены мертвого собрата, крестятся, глядя на лужу стылой крови, топчутся и неохотно, с тихим ропотом, выстраиваются в колонну.

–Ну-у! Ну-у! – орет от костра Губин.

Подошел к Губину Гаврила, стоит, как устыдился чего-то, не знает, говорить ему или нет. Он чувствовал стыд собственного существования. Выжидаючи смотрит на него Губин, по щекам гуртом желваки ходят.

–         Что еще?

–         Двое… того. Представились.

–         За одну ночь обжили хлев жиды, вспомнили, где Христос родился, – насмешливо сказал Губин.

–         Топором попробуй воскресить, – с издёвкой ответил Гаврила. – Не сильно вытупил?

Какое-то тяжелое страдание, которое и хотело бы вырваться наружу да не могло в силу неких тёмных причин, выдавило из глаз Губина две крупные слезы.

–         Двоюродник он мне, Антон-то. По матери. Доволен теперь? Брезговал нами, сволочь! Как же, протодьякон, в германскую медалью награждён был, а мы… мы житника кислого досыта не едали. Истощилось наше пролетарское терпение, − по лицу Губина прошло выражение усталого, вымученного недовольства.

–И ты… – широко раскрытые глаза Гаврилы уперлись в Губи­на, похожего на взъерошенную ворону. – Какая же ты скотина,        Губин. Струсил, гад, как да из органов вышибут? Кровью доказал лояльность к власти? Да с какого боку-припёку пролетариём ты стал?

Кулак Гаврилы со странным вывертом ткнулся в брюхо Губина и тот, как ржаной сноп, стал быстро оседать. Подхватил его Гаврила, выпрямил рывком, и в челюсть, в челюсть, снизу вверх …

Сучит ногами Губин по унавоженному снегу, давится словами. Стоит над ним Гаврила, большие кулаки его сжимаются и разжимаются. Он ждал, когда оправится Губин и встанет, чтобы наброситься и удавить. Он даже примерился, как схватится за шею выше кадыка…

–         Сынок, – тихо раздалось сзади, – будь выше тирана. Господи, смилуйся над нашим воздыханием, допусти до Таинства примирения с Тобой.

Гаврила обернулся: перед ним стоял священник, сморщенный старичок с непокрытой головой.

Гаврила схватил с дровней губинскую винтовку, выщелкал из нее патроны себе в горсть, сорвал у Губина с ремня подсумок.

Десятые сутки бредет этап на Песь-Берест. Тяжело Губину. Идет он сзади всех, ведет в поводу кобылку. Нет-нет да остановится, станет оглядываться, тревожится и наставлять ухо, − если бы кто видел его в эти минуты, тоже стал бы оглядываться и прислушиваться с жадным вниманием, а не дождавшись ничего, перевёл бы дыхание. Или начнёт Губин бессмысленно улыбаться, кивать головой; то начнёт остервенело рвать удилами рот животине, а сам высматривать идущего впереди колонны Гаврилу. ²Губин обид не прощает, запомни, сопляк! От Губина никто не уходил, ты это тоже знай! Ничего-оо… Ничего-ооо. Я тебя в шеренгу вместе с попами поставлю!².

Тема
Ученый заявил, что россиян подвергают химическому геноциду

Замгендиретора по науке Института хроматографии «ЭкоНова» из Новосибирска сделал громкое заявление.

По его словам, россияне подвергаются химическому геноциду и для западных стран Россия стала полигоном, где можно безнаказанно проводить опасные эксперименты с качеством продуктов. Мнение ученого разделяют многие эксперты по качеству продовольственного рынка, опрошенные журналистами.

Новосибирский ученый доктор химических наук Григорий Барам пришел к выводу, что Россия стала для западных стран полигоном, на котором можно безнаказанно экспериментировать с качеством продуктов. В России отсутствует грамотная система химической безопасности, что позволяет ставить эксперименты по влиянию тех или иных добавок на человеческое здоровье.

По данным Минздрава РФ, детей — инвалидов от рождения в России стало в десять раз больше, чем 15 лет назад. Ученый считает это результатом «химического геноцида» россиян. Он убежден, что в ближайшее время ситуация станет еще хуже, так как со вступлением в ВТО количество импортной продукции на прилавках прибавится. И альтернативы ей не будет, поскольку и в якобы местных продуктах будут использовать дешевое импортное сырье. Но, даже если отбросить теорию заговора, остаются экономические причины опасаться импортных продуктов.

Григорий Барам полагает, что свою роль в хроническое отравление населения вносят и отечественные «пищевые террористы». В итоге складывается ситуация, когда почти все продукты, которые употребляют россияне, опасны для здоровья человека. Пестициды, токсины, мутагены, канцерогены и прочие вредные вещества, содержащиеся в продуктах питания и в питьевой воде, не могут быть выявлены без использования методов аналитической химии. И обычный человек перед всем этим беззащитен.

Мука, сахар, мясо, напитки — прекрасные объекты для добавления в них небольших количеств «незаметных» веществ, действующих не сразу, но наверняка. Совсем не фантастическим мне представляется массовый эксперимент по изучению влияния какого-нибудь пестицида (или другой дряни) на здоровье 150 миллионов россиян.

Россия для иностранных производителей является привлекательным рынком, где можно выгодно продать любой товар, непригодный для экспорта в развитые страны. Своего рода свалка, где деньги за захоронение не берут, а дают. У нас обязательно контролируются только 4–5 пестицидов. Остальные 418, перечисленные в «Гигиенических нормативах», контролируются только в том случае, если к товару приложен сертификат, где указывается, какие именно пестициды применялись при производстве продукта. А отечественные производители так называемой экологически чистой продукции, как правило, не прикладывают сертификат вовсе, или указывают в нем совершенно другие пестициды. В РФ разрешены к применению 476 пищевых добавок, но норм для них нет.

Григорий Барам, заместитель генерального директора по науке ЗАО «Институт хроматографии «ЭкоНова», руководитель научно-образовательного центра «Хроматография»

Выводы новосибирского ученого звучат достаточно мрачно. Однако во многом подтверждаются результатами многолетнего мониторинга качества продуктов, продающихся в Новосибирской области. В Новосибирске прошел круглый стол «Проблемы качества и безопасности товаров и услуг на потребительском рынке», который уже не первый год проводится по инициативе ассоциации «Сибирское соглашение».

На форуме обсуждались результаты исследования продуктов, закупленных втайне от производителя. Все эксперты по продовольственному рынку, принимавшие участие в работе круглого стола, пришли к тому же выводу, что и Григорий Барам: большинство продуктов на новосибирских прилавках опасны для здоровья. Только около 10% из них можно назвать качественными. При этом общий уровень качества продуктов питания за последние 12 лет упал в шесть раз.

Огромное количество опасных для здоровья продуктов попадает к нам из-за границы. Я даже не буду касаться набившей всем оскомину темы — качества продуктов, импортируемых из Китая. Давно известно, что они непонятно как выращены и неизвестно из чего состоят. Продукты из других стран немногим лучше. Мясо из Австралии, Агрентины, Перу, Чили не выдерживает критики ни по срокам заморозки, ни по способу откорма скота — он растет на генетически модифицированной сое. Популярным товаром остаются норвежские семга и форель, выращенные на комбикорме из отходов. Еще в 2006 году они были запрещены к ввозу в РФ из-за высокого содержания тяжелых металлов. Но с прилавков не исчезли. Перечислять можно бесконечно. Россия действительно стала международной продуктовой свалкой, куда свозится всё, в том числе ГМО.

Руслан Старков, эксперт общественной организации «Сделано в России»

Однако эксперты не готовы назвать ангелами с крылышками и отечественных производителей. Не только потому, что они предпочитают дешевое импортное сырье низкого качества. Гормоны и токсины в мясе, пестициды и нитраты в овощах, антибиотики в молочных продуктах не появляются по воле злодеев из-за рубежа. Всё это — продукт деятельности недобросовестных российских компаний

Если человек заботится о своем здоровье, то он стремится к тому, чтобы хотя бы базовые продукты на его столе были отечественного производства. Выигрывает он что-то? К сожалению, нет. Почему молоко не становится простоквашей через несколько дней хранения, а превращается в непонятную вонючую субстанцию? Потому что это не молоко, хотя и сделано оно в России. Это разведенный порошок с добавлением эмульсии генетически модифицированного соевого белка и низкокачественного растительного масла. Анализ химического состава любой колбасы больше похож на перечень из учебника химии. Ее смело можно есть в пост — греха не будет. Даже такой сугубо местный продукт, как хлеб, перестал быть безопасным для здоровья из-за массового использования глютена, пальмового масла, ферментов, антиокислителей, эмульгаторов, консервантов. И так со всеми продуктами из базового списка.

Светлана Лапина, врач-диетолог

Так что вывод Григория Барама по здравом размышлении звучит не так уж фантастично. Большинство представленных на отечественном рынке продуктов питания, как импортных, так и собственного производства, действительно опасны для здоровья. И во многом именно они повинны в его ухудшении.

На примере такой болезни, как рак, влияние качества продуктов питания на здоровье видно максимально наглядно. Процесс, когда нормальная клетка начинает перерождаться в злокачественную, называется канцерогенез. А вещества или излучения, которые, попадая в организм, вызывают этот процесс, называются канцерогенами. Это могут быть физические канцерогены, такие как ионизирующие излучения. А могут быть и химические. К их числу, например, относятся нитраты, которые добавляют при выращивании овощей, в колбасы и консервы. При длительном воздействии канцерогенов начинается рост опухолевой ткани. Поэтому есть прямая связь между ростом статистики заболеваемости раком и ухудшением качества продуктов.

Александр Коган, онколог

Источник: cont.ws
Новости
Максим Калашников: КУХАРКИ ГОРОДА ГЛУПОВА. О НОВОМ ПРАВИТЕЛЬСТВЕ

Видели состав «нового правительства»? Это уже не Кафка, а Салтыков-Щедрин. С «Историей города Глупова». Квазимонархия РФ впала просто в слабоумие. Естественно, никакого обещанного ВВП прорыва в научно-техническом развития «правительство мутков и сынков» никогда не обеспечит. РФ обречена встретить новый удар мирового кризиса под водительством кабинета бухгалтерско-бюрократической серятины.
Кадровая политика Кремля дошла до палаты номер шесть. Следуюшими назначениями, видимо, могут быть министры из поварих, горничных, массажистов, лабрадора Кони и пони Вадика (если они еще живы).
Попунктно.

***

Первое. В новом правительстве – не только недееспособный премьер Медведев. В нем всю экономику курирует чубайсоидно-кудринский бухгалтер Силуанов. Максиму Калашникову ясно, что ждет русскую промышленность под кураторством финансиста. Майский указ Путина (2018) можно смело выкидывать в урну для бумаг.

Второе. Назначение сына экс-главы ФСБ Николая Патрушева, Дмитрия, министром сельского хозяйства – это легализация нового дворянства с наследственной властью.
Назначить на пост главы Минсельхоза того, кто не имеет ни малейшего опыта успешного руководства крупным агрохозяйством или агропромышленным регионом? Это нечто. (Делается это параллельно с производством в главные строители спортивного функцинера Мутко). То есть, власть – только для своих, вне всякой зависимости от реальных деловых достоинств.
Идея Павла Грудинина о создании двух разных министерств с разными задачами (Минсельзоз и Министерство развития сельских территорий) даже не всплыла. Хотя понятно, что министрами могли бы стать сам Грудинин и Василий Мельниченко.

Да, в какой бы маразм ни впадало советское Политбюро, до такого оно и близко не доходило. Это уже не просто разложение, а невыносимая трупная вонь. Кремль показал, как он относится к лопухам-электорату.

***

Третье – назначение главой министерства науки и высшего образования бухгалтера Котюкова. Бывшего начфина Красноярской области, бывшего зама Силуанова в Минфине и главы бесполезнейшего ведомства – Федерального агентства научных организаций. Бесцветный бюрократ, прославившийся умением сливать, образно говоря, институт леса с институтом стали, требовать подтверждения эффективности НИИ не в виде конечных продуктов, а в виде публикаций, обеспечит РФ невиданный прорыв в науке и технике?
Да, котях для русской науки вышел знатный.
Смотрите: рулить наукой и вузами назначается не практик, успешно руководивший научно-технической компанией или исследовательским университетом, а конторская мышь. Которую чему-то теоретически учили в РАНХиГС. Так сказать, боксу по переписке. Управлению самолетом по учебникам.
Котюков обеспечит живую связь науки с процветающей и жадной на инновации промышленностью? Каковую (процветающую и растущую) построит незабвенный Силуанов? Блин, да, чую, по Дворковичу еще тосковать начнем.

***

Среди назначений в новое путинское правительство «прорыва» – ни единого инженера, исследователя, ни одного успешного руководителя агрохозяйства или промышленного директора. Одни родственнички, свои-человечки, либеральные бухгалтеры и серые конторские мыши. Назначения идут в стиле «сумасшедший шеф».
– Рабинович, как вы собираетесь работать главным гинекологом, если у вас нет медицинского образования и опыта работа в гинекологии?
– Зато я предан патрону и женщин люблю!

Ну, таки мы будем ждать небывалого, исторического прорыва в развитии РФ, обещанного нам в Кремле? Или снимем лапшу с ушей? Если прорыв и будет, то разве что труб канализации.

Максиму Калашникову ясно, что, когда Трамп сорвет мир в очередную спираль глобальной депрессии, РФ встретит ее совершенно беспомощной. Под управлением кучи кухарок. Лично преданных. Слушайте, а если пони Вадик и лабрадор Кони уже умерли, то у них ведь наверняка остались дети. Чем не кадровый резерв для нынешней квазимонархии? Кадры решают все. И вот такие «кадры» тоже…

Ну, Владимир Владимирович, чай, все просчитал и на годы вперед провидел. Во всяком случае, мне так сегодня сказали.

Салтыков-Щедрин в чистом виде. Бедная РФ.

(https://m-kalashnikov.livejournal.com/)

Виктор Бараков: О ПИСАТЕЛЬСТВЕ, СВОБОДНОМ ВРЕМЕНИ И ПРОФЕССИОНАЛИЗМЕ

Вологодское отделение Союза писателей России часто укоряют за невнимание к молодым авторам – мол, старшее поколение с неохотой принимает их в Союз, не желает «подвинуться».

Что поделать, нет сейчас на вологодском литературном небосклоне писателей уровня Рубцова или Белова, нет, и не предвидится. Таланты вроде бы есть, на семинарах их замечаем, берём под крыло, рекомендуем, даже принимаем в свои ряды и… всё на этом и заканчивается. Первый сборник стихотворений или рассказов радует, дарит надежду, а потом юноша или девушка растворяются в тумане, на связь почти не выходят, ищи-свищи… Пять – шесть новых стихотворений за год, один рассказ за два года – вот и весь «навар».

Расспрашивал, конечно, выяснял причины. Оказывается, писать… некогда! Работа, учёба, семья, дети, безденежье, усталость… Только летом приходишь в себя, в душе что-то начинает звучать, но отпуск испаряется почти мгновенно.

Задумался. Оглянулся вокруг и вспомнил: самые активные среди нас – это пенсионеры! Двух авторов предпенсионного возраста приняли в Союз – так они и сейчас, на пенсии, выпускают в год по книге, а то и по две. И язык, и сюжет, и композиция – всё на месте, всё на уровне. Если лирик, так настоящий, если критик – так въедливый, как и положено критику. Только стрелки часов у них стремительно приближаются к полуночи. Вот такая сказка о потерянном времени…

А что же молодые? Неужели везде так плохо? Нет, чудеса бывают – читаю, например, и удивляюсь, как ярко пишут Антипин и Лунин. Но это самородки, а вот россыпи…

Если оглянуться на девятнадцатый век… Гении наши были, в большинстве своём, дворянского происхождения. У Толстого, пока не «опростился», и денег, и свободного времени было предостаточно. Лермонтова знатная и богатая бабушка опекала и лелеяла, Тургенев и Гончаров тоже не бедствовали. Пушкин, правда, влез в долги – после гибели остался должен огромную сумму, но император выплатил всё… Достоевский рассчитался с долгами в последний год. Помогал писателям  и литфонд.

А как они работали! «Война и мир» переписывалась многократно, «Демон» имеет несколько вариантов, в «Братьях Карамазовых» отразился опыт всей жизни автора.

Были в той литературе и бедняки, разночинцы, брались за подёнщину, но их жизнь быстро заканчивалась (Добролюбов, Белинский).

Век двадцатый – «век необычайный», говоря словами Глазкова, но и он «не подкачал». Писательство стало полноценной профессией. Блок, Есенин, даже Клюев получали за свои произведения неплохие гонорары, Есенин шиковал, ходил в самых дорогих костюмах, снимал в гостиницах только люксовые номера. Зато и работал как проклятый.

До сих пор смакуют всякие гадости о его любовных похождениях и пьянстве, но свидетельства о «режиме дня» Есенина нам, литераторам, знать полезнее. Поднимался с постели он рано утром, принимал душ, надевал чистую белую рубашку, ставил свежий букет на стол и, не вставая с места, писал своим красивым и разборчивым почерком шедевры до самого обеда. А вот во второй половине дня… Знакомьтесь с «воспоминаниями»…

Советский период – это настоящий «потерянный рай», если не говорить о политических жертвах, которых сейчас на несколько порядков больше – все мы жертвы дикого рынка. Зарплаты, гонорары, свои поликлиники, санатории, пансионаты и дачи, льготы, квартиры, дополнительная жилплощадь, поездки по Союзу и миру, награды, почёт, уважение… Сейчас вологодские писатели получают каждый месяц пособие… 850 рублей! Как говорится, ни в чём себе не отказывайте…

Одни графоманы – с флагом в руках! «Лёгкость в мыслях» у них необыкновенная, а вот бодрости и напору можно только позавидовать. Умудряются они и у спонсоров вытрясти мошну, и самопальные книги в подарочном исполнении напечатать, и с такими же невменяемыми читателями встретиться. Только редакторов они боятся как огня… Однажды вологодские чиновники предложили литераторам двух Союзов «состыковаться» на время, слепить общий сборник – так представители местного отделения «альтернативного» Союза во время обсуждения заявили прямо и безапелляционно: «Не надо нам редактора, мы хотим, чтобы наши тексты выходили из печати такими, какими мы их написали»…  – «Чтобы дурь каждого была видна», как говаривал Пётр Великий», – завершил уже я их «сокровенную мысль»…

Некоторые молодые писатели с ехидной улыбкой наставляют нас, седовласых: «Что вы возмущаетесь, всё логично, литература ушла в интернет, публикуйтесь там и не парьтесь». Вот-вот, ушла литература профессиональная, пришла виртуальная. С виртуальными талантами, произведениями и деньгами. Только публиковаться и творить – это совсем не одно и то же…

Государство отделило современную русскую литературу от себя, то есть от финансов, давно и надолго, либеральный слой «своих не сдаст», тут надеяться не на что. Редкие подачки погоды не делают.

О «зловредном интернете»… Да, все теперь сидят у монитора, тут и читают, тут и едят. Так надо повернуть всю его мощь нам на пользу!

Надо взять под опеку нашего писательского союза всё, что «затвердело» в нём: электронные журналы и газеты («Парус», «Молоко», «Вологодский литератор» и т.п.), порталы («Литбук», «Журнальный мир» и др.), сайты печатных изданий. Это не только гриф «Издание Союза писателей России», но и прямая связь между функционерами и редакторами. На электронные адреса изданий может поступать вся важнейшая информация из центральных писательских органов и Советов. Координировать эту работу должен кто-то один, желательно молодой, «съевший собаку» в работе с интернет-ресурсами, иначе все будут сидеть и ждать у моря погоды.

И наконец, давно пора сделать портал «Российский писатель» тем, чем он и стал в действительности – главным электронным порталом организации. Для этого недостаточно грифа, надо дать ему крепкую финансовую опору. Либо это будут взносы из всех отделений, либо реклама (какая?), либо ещё что-то, нам, гуманитариям, неведомое. Думается, стоит писателям посоветоваться с экономистами, юристами, предпринимателями, чиновниками, депутатами и меценатами. Не грех организовать и «круглый стол».

Денег почти нет, свободного времени мало, так пусть профессионализм старших и талант молодых помогут нам прорваться в новое информационное пространство. Тогда начинающим будет не на что нам пенять, той же вологодской писательской поросли стыдно хиреть в захолустье, если одним нажатием клавиши можно предъявить свои тексты всем тем, кто ещё ценит русскую литературу.

Александр Коротаев: ПРОШУ ПОМОЩИ

18 мая 2018 года исполняется 21 год со дня смерти выдающегося русского поэта, награжденного в 1989 году Орденом Почёта, заслуженного работника культуры РФ и лауреата престижных премий Виктора Коротаева, издавшего в общей сложности более 50 книг. Грустная дата, конечно. Но память – дело святое. И, к сожалению, не вечное.
Недавно я разместил на одном известном Интернет-ресурсе своё стихотворение про Василия Ивановича Белова. Много сердец отозвалось, потому что – помнят. Но есть и такие, кто оставил в отзывах: “Да, скажите, кто хоть этот ваш Белов?” – либо не знали совсем, либо успели забыть со школы. Комментарии, думаю, излишни.
Наверное, поэтому сегодня хочу просить российскую общественность поддержать идею установки памятника моему отцу – на его родине, в любимой многими Вологде. Мои обращения к местной власти остаются незамеченными. Требуется поддержка народная. (Её может и не быть уже, не удивлюсь. Прошло столько лет – с 1997 года позабывали уже, как говорится.) Справедливости ради, позволю себе привести небольшой список известных вологодских знаменитостей, близких по духу к Коротаеву, с кем “дышал он временем одним”. Давно на Вологодчине установлены памятники Николаю Рубцову, Александру Яшину, Сергею Орлову, Леониду Беляеву и даже Александру Башлачёву…

Полагаю, поэт и гражданин Виктор Коротаев не заслужил участи уходящих или забытых имён… чьих строк порою и не вспомнишь. А тут:

“Прекрасно однажды в России родиться” –

она на слуху, на устах, на виду – во многих школах, вузах, на предприятиях (сам видел при оформлении стендов). Кому-то, однажды изрекшему нечто подобное, можно больше ничего не писать.

Так что – прошу помощи, поддержки вашей…
С почтением, Александр Коротаев

(https://www.facebook.com/alexander.korotaev)