Вологодский литератор

официальный сайт

Все материалы из категории Слово писателя

Александр Куприн

Александр Куприн:

ДЕСЯТЬ ЗАПОВЕДЕЙ ПИСАТЕЛЯ-РЕАЛИСТА

Куприн не относился к писателям, склонным к теоретизированию, к обобщению личного творческого опыта, тем не менее он в зрелые годы выработал для себя ряд непреложных эстетических принципов,
которыми и руководствовался до конца своей литературной деятельности. Понять суть этих принципов можно, знакомясь с критическими статьями писателя (а Куприн был незаурядным
литературным критиком, и приходится пожалеть, что эта сторона его деятельности не изучена до сих пор), с его письмами к начинающим авторам, содержащими оценку отдельных произведений и
конкретные литературные советы.
Один из таких авторов попытался, ещё при жизни Куприна – в 1927 году – изложить в последовательном порядке те «десять заповедей», соблюдение которых Куприн считал обязательным
для писателя-реалиста. Эти десять заповедей были сформулированы Куприным во время встречи с начинающим автором вскоре после появления «Поединка», то есть в 1905 году. Так как журнал, в
котором были воспроизведены эти «заповеди», давно уже стал библиографической редкостью, мы считаем целесообразным воспроизвести их целиком.

Вот эти «десять заповедей»:

Первое. Если хочешь что-нибудь изобразить… сначала представь себе это совершенно ясно: цвет, запах, вкус, положение фигуры, выражение лица… Никогда не пиши: «какой-то странный цвет» или «он как-то неловко вскрикнул». Опиши цвет совершенно точно, как ты его видишь. Изобрази позу или голос совершенно отчетливо, чтобы их точно так же отчетливо видел и слышал читатель. Найди образные, незатасканные слова, лучше всего неожиданные (у самого Куприна: «девушка пахла молоком и арбузом». – В. А.). Дай сочное восприятие виденного тобою, а если не умеешь видеть сам, отложи перо…

Второе. В описаниях помни, что так называемые «картины природы» в рассказе видит действующее лицо: ребенок, старик, солдат, сапожник. Каждый из них видит по-своему. Не пиши: «Мальчик в страхе убежал, а в это время огонь полыхнул из окна и синими струйками побежал по крыше».
Кто видел? Мальчик видит пожар так, а пожарные иначе. Если описываешь от своего лица, покажи это свое лицо, свой темперамент, настроение, обстоятельства жизни. Словом, ничего «внешнего», что не
было бы пропущено «сквозь призму» твоей индивидуальной души или кого-нибудь другого. Мы не знаем «природы» самой по себе, без человека.

Третье. Изгони шаблонные выражения: «С быстротой молнии мысль промчалась в его голове…», «Он прижался лбом к холодному стеклу…», «Пожал плечами…», «Улица прямая, как стрела», «Мороз пробежал по спине», «Захватило дыхание», «Пришел в бешенство…» Даже не пиши: «поцеловал», а изобрази самый поцелуй. Не пиши: «заплакал», а покажи те изменения в лице, в действиях, которые рисуют нам зрелище «плаканья». Всегда живописуй, а не веди полицейского протокола.

Четвертое. Красочные сравнения должны быть точны. Улица не должна у тебя «смеяться».
Изображай гром, как Чехов, – словно кто прошелся босыми ногами по крыше. Полная и нетрудная наглядность. Ничего вычурного.

Пятое. Передавая чужую речь, схватывай в ней характерное: пропуски букв, построение фразы.
Изучай, прислушивайся, как говорят. Живописуй образ речью самого говорящего. Это одна из важнейших красот… для уха.

Шестое. Не бойся старых сюжетов, но подходи к ним совершенно по-новому, неожиданно. Показывай людей и вещи по-своему, ты – писатель. Не бойся себя настоящего, будь искренен, ничего не выдумывай, а подавай, как слышишь и видишь.

Седьмое. Никогда не выкладывай в рассказе твоих намерений в самом начале. Представь дело так, чтобы читатель ни за что не догадался, как распутывается событие. Запутывай и запутывай, забирай читателя в руки: что, мол, попался? И с тобой будет то же. Не давай ему отдохнуть ни на минуту. Пиши так, чтобы он не видел выхода, а начнешь выводить из лабиринта, делай это добросовестно, правдиво, убедительно. Хочешь оставить в тупике, разрисуй тупик вовсю, чтобы горло сжалось. И
подай так, чтобы он видел, что сам виноват. Когда пишешь, не щади ни себя (пусть думают, что про себя пишешь), ни читателя. Но не смотри на него сверху, а дай понять, что ты и сам есть или был таков.

Восьмое. Обдумай материал: что показать сначала, что поcле. Заранее выведи нужных впоследствии лиц, покажи предметы, которые понадобятся в действии. Описываешь квартиру – составь ее план, а
то, смотри, запутаешься сам.

Девятое. Знай, что, собственно, хочешь сказать, что любишь, а что ненавидишь. Выноси в себе сюжет, сживись с ним. Тогда лишь приступай к способу изложения. Пиши так, чтобы было видно, что ты
знаешь свой предмет основательно. Пишешь о сапожнике, чтобы сразу было видно, что ты знаешь, в сапожном деле не новичок. Ходи и смотри, вживайся, слушай, сам прими участие. Из головы никогда
не пиши.

Десятое. Работай! Не жалей зачеркивать, потрудись «в поте лица». Болей своим писанием, беспощадно критикуй, не читай недоделанного друзьям, бойся их похвалы, не советуйся ни с кем. А главное, работай, живя. Ты – репортер жизни. Иди в похоронное бюро, поступи факельщиком,
переживи с рыбаками шторм на оторвавшейся льдине, суйся решительно всюду, броди, побывай рыбой, женщиной, роди, если можешь, влезь в самую гущу жизни. Забудь на время себя. Брось квартиру, если она у тебя хороша, все брось на любимое писательское дело… Кончил переживать
сюжет, берись за перо, и тут опять не давай себе покоя, пока не добьешься, чего надо. Добивайся упорно, беспощадно…»

Источник:
Афанасьев В.Н. Александр Иванович Куприн: Критико-биогр. очерк. – 2-е изд., испр. и доп. – М., 1972. –
С. 155-158.
Смотрите также «Литературно-профессиональный кодекс А. Куприна»:
http://mspu.org.ua/pulicistika/3210-literaturno-profe..
http://uchitelslovesnosti.ru/load/personalnyj_ugolok_..
9-1-0-336
http://рустрана.рф/article.php?nid=33960

http://pnu.edu.ru/media/filer_public/d7/e2/d7e24d7b-0..

#Библиобус #Книги #Чтение #Литература #День_в_истории #Куприн #заповеди #7сентября

(https://vk.com/literatorvol?w=wall-117722970_30751%2Fall)

Сергей Багров

Сергей Багров:

ОБЪЕДИНЕНИЕ

Любовь к  песне, музыке, к задушевному    русскому слову. Откуда она? Безусловно,  передалась она маленькому Рубцову от матери и отца.
Михаил Андриянович   был отчаянным гармонистом. На всех праздниках, посиделках и вечерах, куда его приглашали,  будь это в городе или селе — нигде с гармонью не расставался.  Благо был он из тех игроков, кто умел извлекать из гармоники радость, передавая её застолью, дабы все, кто с ним рядом, испытывали приятность.
Мама будущего поэта Александра Михайловна с малых лет, как   купалась в народных песнях. И  в  своей родовой деревне Загоскино, и в Самылкове,  где продолжила жизнь свою после свадьбы была счастлива тем, что жила в ногу с песней… Пела  она и на клиросе в храме Спасо-Преображенском, и на свадьбах во всех весях Стрелицкого прихода. Так что было кого малолетнему отроку  повторить. Повторить, а потом, при взрослении и возвыситься, как поэту, чьи стихи желанно не только читать, .но и петь.
Учительница никольской школы Надежда Феодосьевна Лапина рассказывала, как после  уроков в зимнюю пору Коля вместе с ребятами  забегал  в её дом: «Я любила детей и принимала их с превеликой охотой. Коля любил греться на русской печке и всегда туда забирался первым. А за ним — все остальные. Отогревшись, Коля запевал  шутливую песенку:
                          Петушок, погромче пой,
                          Разбуди меня с зарёй…»
Любил Коля бывать и на квартире у воспитательницы Александры Ивановны Корюкиной.  «В детском доме, – вспоминает она, – Колю все любили, и взрослые, и дети. Он был ласков, легко раним и при малейшей обиде плакал. Учился он хорошо. Любил читать и слушать, когда читают. Мы с пионервожатой Перекрест   Евдокией Дмитриевной  жили на квартире в деревне Пузовка. Часто, уходя после работы, брали к себе домой Колю. Единственно, что он у нас просил — это почитать ему книжку. Особенно любил Пушкина.  А от песен, когда по просьбе его мы их ему напевали, всегда волновался и был задумчив. Наверное, вспоминал в эту минуту   живую маму…»
При виде гармошки Коля всегда испытывал  тихую радость.
Гармоники были разные. Тальянки, хромки, кирилловки, бологовки. Пальчики сами искали звуки, за две-три игры постигая характер любой гармошки.  Легче всего давалась игра под простенькие  частушки. Под них годился любой инструмент. Однако хотелось чего-нибудь посложнее. Чтоб звуки летели от самого сердца и выражали глубокие чувства, от которых бы шло возвышение, какое сравнимо разве лишь с солнцем, когда оно поднимается   над землёй и будит вокруг всё живое и неживое.
Постоянным подсказчиком в постижении  музыки был    дерматиновый репродуктор, откуда лились каждый день молодые советские песни. Иногда и классика шла. Сам Рахманинов, Мусоргский, Бах, Чайковский.
Через год Коля, как гармонист, стал известен не только детдому, но и всему кусту деревень, соседствовавших с Николой. Стала как бы сама по себе   складываться артель самодеятельных артистов, умевших под наигрыш Коли петь частушки и песни, читать стихи, танцевать и плясать.
Валечка Межакова, Женя Романова, Толечка Мартюков, Ванюша Серков (Называю так, как называли ребят в детдоме — С.Б.) впятером, вшестером заваливались на сани и под бодрое ржанье гнедка мчались по зимней дороге от одной деревеньки к другой. От клуба к клубу. И так в каждый праздник. А то и в  простой выходной.
Народ в деревнях на такие концерты не шёл, а бежал. Всем хотелось услышать, увидеть, почувствовать то, что сюда привезли детдомовские  ребятки, чьи голоса так чисты, а  гармоника так душевна, что  не  хотелось их отпускать от себя.
Однако детдом — это община. И прикоснуться к эстрадной сцене желали не только энтузиасты, а пожалуй, что  все. Под  обаятельным руководством Евдокии Дмитриевны Перекрест родилась незабываемая капелла. 20 девочек. Столько же мальчиков. Среди них — плясуны, шутники, декламаторы и солисты. Гармонист же один. Рубцов, которого звали, кто Колька, кто Коленька, кто Колюха.
Тишина в переполненном зале. И вдруг резкий, как молния, вызвон гармошки, рассекающий воздух перед собой. Тут и голос кого-то из мальчиков — тонкий, чистый, наполненный отрешением.
Сижу  за решёткой в темнице сырой.
Вскормлённый в неволе, орёл молодой
Зовёт меня взглядом и криком своим,
И вымолвить хочет: «Давай улетим!
Голос смолк. И опять тишина. Продолжалась она две, три секунды. И следом за ней, как великое обрушение, упали в зал 40 взволнованных голосов. Казалось, поют не молоденькие артисты. А те, кто всегда в вышине, кто тревожнее всех и умеет летать:
Мы вольные птицы — пора, брат, пора,
Туда, где за морем синеет гора…»
Было кому сострадать, обмакивать кончиками платочков слезящиеся глаза. Пробирало всех. Песня искала отклик в сердцах. И находила   его,  вызывая смятение и восторг, и ещё желание петь не одним самодеятельным артистам, а всем. И называлось это желание  – сближением душ, или  объединением.
Людмила Яцкевич

Людмила Яцкевич:

РУССКАЯ ГРУСТЬ (О повести В.И. Белова «Невозвратные годы»)

«Блажен, чья душа отзовётся
На грустные звуки Небес».
Иеромонах Роман (Матюшин)
Грусть звучит уже в самом названии повести В.И. Белова – «Невозвратные годы». А сколько в тексте этой повести слов и выражений, так или иначе отражающих сердечную печаль автора: грустный, грустно, горечь, огорчение, боль, печаль, печальный, тоска, тужить, жалеть, плакать, увы; ноет что-то в груди, горловой спазм, горькое чувство, горечь душит …
В.И. Белов – продолжатель традиций русской классической литературы, о грустной красоте которой писал В.Г. Белинский: «Русскому духу, более чем какому-нибудь другому из творческих духов европейских народов, пришлось создать тип красоты грустной» [Цит. по: 4]. Известный историк русской литературы С. А. Венгеров назвал нашу литературу «великой совестью века» в своей речи «В чем очарование русской литературы XIX века?», которую он произнёс 22 октября 1911 года на праздновании столетнего юбилея Общества Любителей Российской Словесности. Одним из главных источников ее очарования, по его мнению, является «Великая Печаль ее». Он так раскрывает эту мысль: «Мне представляется, что эта Великая Печаль, разлитая по всей новой русской литературе, находится в тесной органической связи со всем русским национальным характером. Грустен русский пейзаж, по которому, однако так тосковал Некрасов среди роскошной природы юга. Грустна русская песня, «подобная стону», по определению того же Некрасова. Но в этой грусти есть красота несказанная» [4]. При этом С. А. Венгеров замечает: «Но ни в коем случае Великую Печаль, великую тоску русской литературы не следует смешивать с унынием. Уныние — начало мертвящее, а русская печаль — начало творческое. Как мне уже пришлось заметить в другом месте, Великую Печаль русской литературы лучше всего назвать прекрасным старинным словом печалование, которое заключает в себе представление о деятельной любви и действенной заботе» [4].
Широко известны слова о русской грусти Фридриха Ницше: «Я обменял бы всё счастье Запада на русский лад быть печальным» [6: 796].
Однако ни С. А. Венгеров, ни Ф. Ницше не указывают на главный источник грусти как характерной черты русской литературы. А она заключается в том, что русский национальный характер и русская культура формировались в условиях тысячелетней православной веры народа. Источником грусти стало глубокое осознание несоответствия жизни человека христианскому идеалу, смирение перед Богом, то, что в Евангелии называют «нищетой духа». Именно в этом видел Тихон Задонский, великий святитель России, суть русской грусти: «Печаль христианская истинная есть печалитися о том, что христиане высокое и небесное звание имеют, но того звания достойно ходити не могут, немощию плоти воспящаеми» [7: 674]. При этом он оценивает подобное состояние души как спасительное: «Сия печаль им полезна и Богу благоприятна есть, яко «жертва Богу дух сокрушен: сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит» (Пс. 50, 19). Таковая печаль нужна есть всякому христианину, яко таковою печалью исправляется и обновляется растленное естество» [7: 674]. Святитель Тихон противопоставляет печали уныние, которое он считает «искушением вражеским» и строго порицает: «Уныние есть нерадение о душевном спасении». «Уныние закрывает сердце, не дает ему принять слово Божие». «Бог ожидает от христианина подвига, а не уныния в искушении» [7: 1057].
Глубокий смысл русской грусти раскрыл В.О. Ключевский в статье «Грусть», посвященной поэзии М.Ю. Лермонтова: «Христианин растворяет горечь страдания отрадною мыслью о подвиге терпения и сдерживает радость чувством благодарности за незаслуженную милость. Эта радость сквозь слёзы и есть христианская грусть, заменяющая личное счастье. <…> Религиозное воспитание нашего народа придало этому настроению особую окраску, вывело его из области чувства и превратило в нравственное правило, в преданность судьбе, т.е. Воле Божией. Это – русское настроение, не восточное, не азиатское, а национальное русское» [5: 439, 444]. Через сто лет эти мысли в поэтической форме выразил Ю.П. Кузнецов в стихотворении «Серафим» (1997 год):
Души рассеянная даль,
Судьбы раздёрганные звенья.
Разбилась русская печаль
О старый камень преткновенья.

Желает вольный человек
Сосредоточиться для Бога.
Но суждена ему навек
О трёх концах одна дорога.

Песок и пыль летят в лицо,
Бормочет он что ни попало.
Святой молитвы колесо
Стальные спицы растеряло.

А на распутье перед ним
На камне подвига святого
Стоит незримый Серафим —
Убогий старец из Сарова.
Мысли о том, что грусть – это русское национальное настроение, встречается у многих писателей и поэтов советского периода. В 1964 году современник В.И. Белова, талантливый поэт Борис Примеров, в своем стихотворении говорит:
Как напишут, не знаю,
Но напишут про грусть,
Что вошла навсегда
В моё сердце, как Русь.
Без неё нет поэта,
Песни собственной нет.
<…>
Поэт даже рифмует эти ключевые слова – грусть [грус′] – Русь.
Русская грусть стала нравственным правилом, определяющим мировоззрение и художественный стиль В.И. Белова. Ее голос звучит в повести «Привычное дело» (и здесь уже в самом подтексте названия), в трилогии «Кануны», «Год великого перелома» и «Час шестый», «Пропавшие без вести». Мы не будем в этой статье специально рассматривать политические и социальные причины трагедии русского народа в XX и в начале XXI века. Об этом написано много горького и гневного, в том числе и самим Беловым. Основное внимание мы обратим на те нравственные правила, которые сформировали художественный стиль писателя. Этот стиль В.И. Белова можно определить так: «Нежность грустная русской души». Этими поэтическими словами С.А. Есенин, певец русской грусти, выразил своё отношение к Родине. Эти слова точно соответствуют и художественному миросозерцанию В.И. Белова.
В повести «Невозвратные годы» писатель обращается к воспоминаниям детства и к трудной судьбе крестьян – его земляков. Отметим, что в целом тональность этой повести скорее грустная, нежели печальная, кроме отдельных ее частей. Светлой грустью овеяны воспоминания о младенческих годах, о близких родственниках, о деревенском быте и даже о драматических событиях детства. Это особенно видно, когда сравниваешь эту повесть с другой книгой В.И. Белова – «Пропавшие без вести», написанной в начальные годы перестройки в конце XX века. В ней автор подводит своеобразный печальный итог в истории крушения народной крестьянской жизни. Эта книга полна безысходной тоски и даже отчаяния: «Любой, вернее каждый дом обычен в своем безбрежном, неосознанном даже страдании, в своем трагизме. Тут даже нечего выбирать. Бери любую деревню, начинай с краю и описывай» [3: 34]. Но и здесь в самом отчаянно горестном рассказе «Без вести пропавшие» В.И. Белов находит в себе силы обратиться к созерцанию красоты и святости родной земли и в это счастливое мгновение утешиться душой: «Три года я с помощью своих друзей Анатолия Заболоцкого и Валерия Страхова спасал то, что осталось от нашей церкви. Однажды ранним утром, когда устанавливал самодельный дубовый крест, стоя на качающихся лесах, я взглянул окрест… То, что я увидел, никто не видел не менее ста тридцати лет. Птицы летали не вверху, а внизу. Подкова озера, окаймленная кустами и мшистыми лывками, оказалась маленькой и какой-то по-детски беззащитной. Вода без малейшего искажения отражала голубизну бездонного неба. Все вокруг было в солнечном золоте, в утреннем зеленом тепле, в тишине и в каком-то странном и даже счастливом спокойствии» [3: 36].
Однако и в этот счастливый момент, когда храм восстановлен и венчается крестом, а созидающий его человек с его высоты созерцает родную землю, и в этот счастливый момент ему, русскому человеку, дано понять, насколько шатко его счастье и как краток его покой: «И вдруг … Крохотная площадка, на которой я стоял, и четыре жиденькие, сколоченные из обрезной сороковки стойки вздрогнули, накренились. Холодный и резкий вихрь сильно ударил откуда-то с юга. Он с минуту, может быть, с полминуты давил на меня, свистя в моих не очень надежных высотных сооружениях. Затем сбросил на крышу храма обрезок доски и пропал, исчез так же неожиданно, как появился. Изумленный, даже не успев испугаться, я стоял на коленях и держался за крест, который только что закреплял в гнезде. … Что это было? Не знаю и до сих пор. Одно знаю твердо и ясно: в моем рассказе нет ни слова вымысла, как в небе в то утро не было ни единого облачка» [3: 36-37]. В эту живописную картину, которая наполнена также и музыкальным звучанием, вплетается символическим мотив тщетности наших человеческих дел без спасительной силы Креста.
Крест, на котором был распят Иисус Христос – Спаситель и Утешитель, спасает человека от гибели. С этой мысли, которая выражена прикровенно, начинается и повесть «Невозвратные годы». Автор рассуждает о том, что основное настроение книги воспоминаний ему хотелось бы передать эпиграфом – словами А.С. Пушкина из стихотворения «Птичка»: «Я стал доступен утешению; За что на Бога мне роптать?» [2: 3]. Однако уже через две страницы В.И. Белов пишет: «Теперь <…> я четко осознаю трагичность каждой человеческой жизни. Для меня самоочевидна эта трагичность, независимо от жизненной продолжительности» [2: 6].
Вот она русская грусть, будь то поэзия А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова, Н.А. Некрасова, С.А. Есенина, Н.М. Рубцова, Ю.П. Кузнецова или проза В.И. Белова! Это именно такая грусть, какой ее прозорливо определили святитель Тихон Задонский, а затем историк В.О. Ключевский в приведенных выше словах [5: 439]. В повести «Невозвратные годы» писатель осмысливает человеческую жизнь в этом ключе. Радость и грусть всегда рядом в его воспоминаниях о детстве. Даже в его юношеских стихах, которые В.И. Белов упоминает здесь, они стоят рядом: «Родился усталым и грустным, веселым и сильным умру» [2: 10]. Смысл этих строк писатель связывает с православным представлением о подвиге святых, которые духовно побеждают не только тяготы земной жизни, но и саму смерть: «По своему опыту знаю, ощущаю, как годы прессуются во временные пласты. Эти пласты давят на человека в настоящем. Мне кажется, они и будут давить, пока человек жив, пока способен ощущать физическую тяжесть. И тем сильнее, чем дольше человек живет. (Правда, у монахов такая тяжесть, по моим предположениям, из физической медленно преобразуется в духовную, а у святых физическая вообще истлевает …)» [2: 9-10]. В акафистах, посвященных Богородице, есть созвучная этим мыслям писателя строка: «Радуйся, скорбь нашу в радость претворяющая; радуйся, несумненною надеждою нас увеселяющая» [1: 6-7].
Писатель печалится о несовершенстве жизни своих земляков, о том, что, по слову святителя Тихона, «христиане высокое и небесное звание имеют, но того звания достойно ходити не могут, немощию плоти воспящаеми» [8: 764]. А главная немощь плоти, и не только плоти, но и духа, у земляков – пьянство, которое особенно сильно поразило русского крестьянина после страшной войны, тяжелого колхозного труда, а затем «перестройки». В.И. Белов грустно размышляет о разных сторонах нашей неустроенности: о несправедливом притеснении колхозников и их несвободе, о гибели мужского населения деревень на фронте, о нищете и голоде в военную и послевоенную пору, об утрате православной веры и разрушении храмов, а в последние годы – о гибели деревень, сельского хозяйства и традиционной крестьянской культуры, о бегстве крестьян в города. И всё это на фоне телевизионного веселия и бесконечных праздников плоти, а не души. Невольно опять вспоминается С.А. Есенин:
Друзья! Друзья!
Какой раскол в стране,
Какая грусть в кипении весёлом!
Эта русская грусть о правде жизни – характерная особенность нашей жизни и литературы. Известный философ Владимир Соловьев писал более ста лет назад справедливые слова: «Помимо внешних благ, о которых должно заботиться государство, народ наш хочет еще совсем другого. Он хочет правды, т.е. согласия между действительною жизнью и той истиной, в которую он верит [7: 331].
К сожалению, за годы богоборчества в XX веке вера в Иисуса Христа как в Истину перестала быть всенародной, что привело к раздроблению народного самосознания. Об этом также печалится В.И. Белов. Он неоднократно обращается к одной мысли: «Писателем я стал … не из удовольствия, а по необходимости, слишком накипело на сердце, молчать стало невтерпеж, горечь душила» [2: 57]. Размышляя о своей неизбежной кончине, писатель со скорбью говорит сам себе: «Не спеши … Когда ты выплачешь всю горечь, выскажешь всю обиду за свой народ, тогда тебе ничего не останется, как умереть. И умрешь, потому что нечего будет делать. А выскажешь ли так много, выплачешь ли?…» [2: 23].
Главным источником духовной силы, не позволяющей писателю впасть в уныние и безысходность, была живая, неутраченная, связь со своим крестьянским родом и идеалами Святой Руси. Автор с грустью и любовью вспоминает своих родных – мать, отца, крестных, братьев, сестер, односельчан: «И плачу, и молюсь по ним, и все время поминаю их родные бессмертные души» (выделено В.И. Беловым) [2: 170]. Особенно дороги автору воспоминания о бабушке Фомишне, которая безропотно и мудро управляла домашним хозяйством большой семьи, нянчила, а главное – воспитывала внуков. Светлой грустью веет от этих воспоминаний: «Звучат, звучат в моей душе молитвенные и колыбельные мелодии бабушки Фомишны. Поскрипывает подвешенная на березовом очепе драночная зыбка … Прядет Фомишна куделю и качает, качает ногой за веревочку, привязанную к черемуховому облучку. Напевно, слегка печально, тихо Фомишна поет «Утушку»: Утушка да луговая, Где же ты, где ночевала?…» [2: 63]. Печальной была вдовья судьба многих крестьянок: «То, что она (Фомишна), как и моя мама, осталась вдовой, было, по-видимому, делом отнюдь не случайным: почти все деревенские женщины, которых я помню, были вдовами …» [2: 14]. Не дождалась Александра Фоминишна и сына, погибшего в войну на берегу смоленской реки Царевич. Могила бабушки затерялась среди других безымянных холмиков деревенского кладбища. С печалью В.И. Белов говорит: «И сейчас я тщетно ищу это место, ищу и не могу найти». Только звучат в душе теплые бабушкины слова, с любовью обращенные к внуку: «Батюшко, батюшко …» [2: 17].
С художественной проницательностью В.И. Белов воспроизводит духовный облик своих родственников из соседней деревни Алферовской – «род Перьят». Запомнились они односельчанам тем, что «были Перьята слишком «простые», совсем бесхитростные. <…> Рассказывали, что даже хлебный амбар у них не запирался: Перьята надеялись то на Бога, то на чистую совесть земляков. <…> Особенно любили у Перьёнка гостей. Родственников или чужих, это было для них не так уж и важно. В праздники или в будни, тоже не так важно» [2: 38]. Писатель грустит об ушедших крестьянах-праведниках и затем делает обобщение: «Рассказывая сейчас про этот род, я думаю о России. Вернее, о Святой Руси, воспетой Некрасовым, Блоком, Тютчевым, Твардовским» [2: 46]. В.И. Белов предполагает, что такие натуры жили в этом краю не случайно: «О, как богат этот участок Святой Руси! Богат историческими событиями … А сколько русских святых подвизалось в здешних местах …» [2: 68].
В повести В.И. Белова «Невозвратные годы» затронута грустная тема утраты в течение жизни целомудренного восприятия мира, свойственного младенчеству: «Оно состояло из радости, спокойствия, блаженства, полной гармонии и ещё чего-то необъяснимого и прекрасного» [2: 4]. К этой теме обращаются многие наши писатели. Отец Павел Флоренский, вспоминая детство, как богослов, осмысливает это состояние: «Детское восприятие преодолевает раздробленность мира изнутри. Тут утверждается существенное единство мира, не мотивируемое тем или другим общим признаком, а непосредственно ощущаемое, когда сливаешься душою с воспринимаемыми явлениями. Это есть мировосприятие мистическое» (Выделено П.Ф.) [8: 727]. Для В.И. Белова эти детские впечатления и чувства также были священными, поэтому он считает, что «первые, ещё неосмысленные впечатления, полученные в младенчестве и во время раннего детства, остаются главными на всю жизнь» [2: 4]. Со словами писателя перекликается и глубокое суждение Флоренского, когда он вспоминает свое мировидение в детстве: «И я знаю тверже, чем знаю все другое, узнанное впоследствии, что то мое познание истиннее и глубже, хотя и ушло от меня, – ушло, а все-таки навеки со мной» [8: 690]. Все творчество В.И. Белова подтверждает справедливость этого нравственного закона нашей жизни.
В заключение еще раз вернемся к размышлению В.О. Ключевского об особенностях русской грусти, которые так свойственны прозе В.И. Белова: «Источник грусти – не торжество нелепой действительности над разумом и не протест последнего против первой, а торжество печального сердца над своею печалью, примиряющее с грустной действительностью» [с. 437]. Повести В.И. Белова «Невозвратные годы» свойственна грустная задумчивость, проникнутая этим «торжеством печального сердца над своею печалью». Н.А. Некрасов в свое время посвятил теме грустной задумчивости русского народа стихотворение «Тишина», в котором есть такие пророческие и многозначительные строки:
Над всей Россией тишина,
Но – не предшественница сна:
Ей солнце правды в очи блещет,
И думу думает она….

Литература
1. Акафист Пресвятой Богородице пред иконой её «Казанская». – Клин: Христианская жизнь, 2011. – 32 с.
2. Белов В.И. Невозвратные годы. – СПб.: Политехника, 2005. – 192 с.
3. Белов В.И. Без вести пропавшие. Рассказы и повесть. – Вологда, 1997. – 192 с.
4. Венгеров С.А. В чем очарование русской литературы XIX века? // Венгеров С.А. Собрание сочинений, т. IV, 1919 г. OCR Biografia.Ru
5. Ключевский В.О. Грусть (Памяти М.Ю. Лермонтова, умер 15июля 1841 г.) // Ключевский В.О. Исторические портреты. Деятели исторической мысли. / Сост., вступ. Ст. и примеч. В.А. Александрова. – М.: Правда, 1991. – 624 с. С. 427-444.
6. Ницше Ф. Сочинения в 2 т., М.: Мысль, 1990.
7. Соловьев В. С. Национальный вопрос в России // Соловьев В. С. Сочинения в двух томах. Том 1. Философская публицистика. М.: Изд-во «Правда», 1989. – 687 с.
8. Схиархимандрит Иоанн (Маслов). Симфония по творениям святителя Тихона Задонского. – М., 1996.
9. Флоренский П.А. Детям моим. Воспоминания прошлых дней. // Флоренский П.А. Имена. Сочинения. – М.: ЗАО Изд-во ЭКСМО-Пресс; Харьков: Изд-во Фолио, 1998. – 912 с. С. 663-882.

ГЛАС НАРОДА

ГЛАС НАРОДА:

“ПРОТИВНО, МЕРЗКО НА ДУШЕ. БОЛЕЕ ДОБАВИТЬ НЕЧЕГО…”

Егор Воротников29.08.2018 в 16:07
Как всегда – обычная демагогия и враньё , типа мы сделали , мы сделаем и ничего нового. А как же прогрессивная шкала подоходного налога? А то что пол экономики в тени? А скрытая безработица? А работающие нищие, которые на свою зарплату не могут прожить? C этим со всем как быть?
Юрий Мусатов29.08.2018 в 16:06
Разворовали пенсионный фонд, страна воров, надоело, нужно выходить на улицу! Все партии против повышения ПВ, но единая Россия у нас решает всё, их большинство. Выбрали правительство и ПРЕЗИДЕНТА? Что же перед выборами не стали повышать ПВ ? , понятно почему, все верили в Царька! Теперь держим удар в спину! Дай бог всем дожить до пенсии!
Опять Енот29.08.2018 в 16:05
Мужики, в основном, живут до 57-62 лет, а на пенсию в 65. Путин шутник почище нацистского “доктора смерть”, Йозефа Менгеле!
Алексей Б29.08.2018 в 13:17
Царьку – ИМПИЧМЕНТ. Грош цена его обещаниям.
Власть явно не хочет заниматься выводом бизнеса из тени, борьбой с серыми заработными платами, легализацией самозанятости, борьбой с тунеядством. Пошли по самому простому пути – брать больше с тех кто и так легально работает и сознательно платит все налоги.
Андрей
Он же сказал, что прежние обещания были до 2008 года и они уже не действительные.. Сейчас он дает новые обещания: два дня на диспансеризацию мужикам с 60 до 65… и по 1000 рублей прибавка к пенсии в год…. Да на друга Сечина смотреть не надо… он бедный зависит от волатильности на нефть и газ….ПОЗОР такому сумасброду….Россия вперед..
Дмитрий Кинёв29.08.2018 в 13:35
Противно, мерзко на душе. Более добавить нечего…
“РФ” – это Россия феодальная или рабовладельческая федерация???
Кажется он всерьез верит, что ему действительно верят?
Программист Егорова
Я лично не надеялась . 2 сентября митинги см. сайт КПРФ
Амстафф Гера29.08.2018 в 13:34
Только вчера говорил-“На первом месте по нефти,вторые по газу и лесу,третьи по углю и т.д.”Народу в стране всё меньше,скоро весь передохнет,а денег всё равно не хватает..
434343 43434
После речи Утина еще больше убедился что 9 сентября Нужно обязательно идти и Голосовать ЗА КОММУНИСТОВ

Analyze It Yourself

29.08.2018 в 15:46

Увы, но это не поможет, так просто от корыта они не оторвутся…
Вячеслав Крикунов29.08.2018 в 13:32
больше пяти минут не выдержал, выключил
Комментарий удален модератором
Виталий К_29.08.2018 в 13:35
Путин – мы тебе,твоим родным и родственникам это НИКОГДА,НИКОГДА не забудем !!!
Михаил Владимирович
До поры, до времени! Все когда-то заканчивается и то, что положили возвращается!
Оля Меркулова
К сожалению, и Путину и его родственникам плевать на нас, как и родственникам Ельцина.
Александр Б29.08.2018 в 13:33
Плевок в лицо всем своим гражданам,
Как можно поверить в то, что нет денег в стране на пенсии при таких зарплатах депутатов, госслужащих, топ-менеджеров, членов правительства и т.д. Как можно в это поверить если строятся не нужные стадионы, проводятся дорогие не нужные выборы, содержаться не нужный парламентские партии?
Для начала вводим прогрессивную шкалу налогов, потом уменьшаем министерские зарплаты и высшего менеджмента, определяем обязательную норму прибыли, корпорациям которая должна быть потрачена в стране на создание новых производств и начинаем возрождать госсектор экономики. Это так на вскидку, а так путей много, но самый лучший, это правительство в отставку вместе с такими министрами.
Пенсионный фонд не справляется??? А вы вспомните сколько раз за последние годы оттуда воровали деньги и не находили следы этого воровства. Я не верю в то что в такой системе нельзя найти вора. – вор это представитель власти обладающий силой и его боятся. Поэтому прокуратура и не может найти ворующего – она его защищает. А зарплата начальника пенсионного фонда измеряемая четырьмя миллионами рублей в месяц.- это что такое. А все остальные приближенные к этой кормушке тоже нехилые зарплаты имеют- за чей счет спрашивается – вы ох . ли . Вот и все объяснять дальше нечего – просто представители власти являющиеся законотворцами превратили закон в орудие грабежа.

Александр Кремков

29.08.2018 в 15:41

Я бы добавил: упразднить ПФР и создание Государственный Пенсионный Банк.
Николай Соловьёв29.08.2018 в 13:38
Денег государству не хватает! Ай-ай-ай! А на яхты, виллы и Куршевель они из воздуха берутся?
святое не трожь
В тот-то и дело. Пенсионная реформа – это попытка решить экономические проблемы за счет НЕБОГАТЫХ граждан. Ведь богатым абсолютно все равно – какой пенсионный возраст, общий стаж и т.п. Но именно ОНИ,их ставленники у власти. Поэтому стараются богатых НЕ ТРОГАТЬ. Во всем ЦИВИЛИЗОВАННОМ мире развита ПРОГРЕССИВНАЯ система налогообложения, в России – плоская. Но сделать как во всем мире нельзя – удар по БОГАТЫМ. Поэтому выезжают на простых россиянах, честных трудягах… Деньги в стране есть ! Только вот в народную казну попадают ОСТАТКИ от продажи полезных ископаемых, сырья, металлов, удобрений. А основная часть принадлежит ХОЗЯЕВАМ России – владельцам заводов, газет, пароходов, нефти, газа … Плюс – юмористам, шоуменам, “светской” и “креативной” тусовке, депутатам и главам. А народ просто их обслуживает, таща на своем горбу. Может пора СБРОСИТЬ ??!!
Яхты трогать нельзя. Они у наших самые большие в мире. Надо этим гордиться.

Павел Матвеев29.08.2018 в 13:35

случись война отечественной не будет, народ за такую власть подыхать не будет, кто вас защищать будет или сами сдадитесь-
(https://news.rambler.ru/community/40674292-proyasnil-itog-obrascheniya-putina-k-rossiyanam/comments/)
Наталия Попова-Яшина

Наталия Попова-Яшина:

ЗАПАСАЕМСЯ СВЕТОМ

«Земля моя любимая, Вологодская!

Люди добрые, многотерпеливые, воины верные, трудолюбы извечные!

Говорок родной, окающий, милый сердцу моему!

Сосны красностволые, не гнущиеся ни перед какой бедой, берёзы – утешение души человеческой, заповедные вязы на Тёмном мысу, забывчивый Липин Бор, Угор Бобришный – горе и радость моё!

Бедные наши медведи и зайцы, жаждущие, как всё живое, доброты людской и ласки!

Мир вам всем! Мира и счастья желаю вам в новом году, бодрости и радостей, любви и согласия! Новой славы и новых свершений! Бог на помощь вам, труд на пользу! Да процветает земля, породившая и вырастившая нас, а мы – её надёжные и верные сыны навеки!

И я – ваш поэт. Я ныне живу со счастливым ощущением в душе, что в каждом городе на вологодской земле, в каждой деревне, в каждом лесном посёлке есть у меня близкие люди, родственники, хоть один, да есть. А вологодские литераторы, молодые талантливые прозаики и поэты – мои родные братья. Пусть им дружно живётся и хорошо пишется в новом году!

За ваше здоровье, матери и отцы и дети наши! С Новым годом!..»

Такими словами Александр Яшин прощался с земляками, словами любви, предан­ности, добрых пожеланий, которые остаются в силе на все времена и поколения. НА ВЕКИ ВЕЧНЫЕ.

Это новогоднее поздравление Александра Яшина своим землякам, напечатано первого января 1968 года в вологодской газете «Красный север». Через пол­года – 11 июля 1968 года он ушёл в жизнь вечную. Его поэзия, во многом исповедальная, привела его к настоящей Исповеди и Причастию.

Почти все стихотворения Александра Яшина имеют не один, а многоуровневый смысл, более глубокий, чем просто сюжетный, описательный. Таково и его стихотворение «ЗАПАСАЕМСЯ СВЕТОМ».

Родился поэт на Вологодской земле, но ли­те­ратурную дея­тельность начинал в Архангельске – там вышла его первая книга сти­хов «Песни Северу». Он назвал её «пробой пера», но многие темы уже тогда были заложены в ней, так же как и в следующей книге «Северянка». И всё дальнейшее твор­чество его – это песни Северу, воспевание его: природы, людей, деревни, об укладе жизни которой он говорил более полувека назад на Мосфильме, где обсуждали его киносценарий по повести «Си­ро­та», что о деревне надо говорить в стихах, в прозе, в театре, в кино – везде.

Ещё в 1960-м году Яшин написал удивительную повесть о последней жительнице деревни на Новозере, Устинье, прозванной Бабой-Ягой. Устинья впервые видела, как умирает целая деревня. Яшин тогда уже предвидел это, когда деревня ещё жила, ещё сеяла хлеб, лён, доила коров, рожала чу́дных детей, пела песни, сочиняла частушки, пряла пряжу, ткала половики, водила хороводы на деревенских угорах, носила яркие домотканые и из ситца сшитые сара­фаны – парочки, с которыми долго не хотела расставаться. Все эти впе­чат­ления вобрал в себя маленький мальчик Шура Попов. Всё это и стало Запасом Света, про­не­сён­ного им через всю жизнь.

И, конечно, природа. Любовь к ней родилась вместе с ним. И хотя природа северная, суровая, но такая, что он её называет «зелёной благодатью», она почти в каждом его стихотворении присутствует. Он признаётся ей в любви, тоскует вдали, как о чело­ве­ке: «Тянет в край, где я родился, к детству»; «Больше не могу! Надо бежать, В Северную тай­гу, В зелёную благодать»; «Я давно на родине не был, Много в сердце скопил тоски»; «Никакие парки Подмосковья Не заменят мне моих лесов».

Где-то природа бывает и торжественнее и, может быть, пышнее, ярче, но его слова: «Да, только здесь, на Севере моём, Такие дали и такие зори», превращают всё виденное им на родине в сказочную кар­ти­ну: леса – нехоженые, птичьи голоса – неслыханные, камен­ные склоны – невиданные. «Здесь, словно в сказке, каждая тропа Вас к роднику выводит непременно. Здесь каждая деревня так люба, Как будто в ней красоты всей вселенной». И это не преувеличение, не гипербола. Родина – это всё самое красивое, доброе, родное, любимое.  И наша русская бревенчатая  изба построена, оказывается, не просто так, а по законам золотого сечения…

Всё впитала его душа, его поэзия: нетронутая красота природы, окружавшая заблу­див­­шуюся в лесах деревню, люди – крестьяне, облагораживавшие быт своим трудом, на­род­­ным творчеством. Предметы хозяйственного обихода – глиняные, деревянные, до­мот­­ка­­ные, которые теперь мы помещаем в музеи. Сельская страда. Поездки на дальние се­но­ко­­сы, посиделки с песнями, праздничные хороводы. Девушки – краса очей, парни, пля­сав­шие под гармонь и ходившие на бурого с рогатиной. Престольные праздники – в каждой де­ревне свой.

В стихотворении «Не умру» раненый солдат вспоминает именно такую деревню: «Просторны тёсом крытые дворы, В холмистом поле широки загоны. Как многолюдны свадьбы и пиры, Как сарафаны девичьи пестры, Каким достоинством полны поклоны!»

Деревня – опора нашей жизни, исток её. Жители каменных городов – тоже бывшие жители деревень. Деревня питает нас не только продуктами, главное питает нас всеми своими богатствами, жизненной мудростью – духовно. Богатство природы даёт нам не только дрова, грибы, ягоды,  дичь, но главное – врачует душу.

В рассказе «Угощаю рябиной» Яшин писал: «Я не знаю другого рабочего места, кроме земли, которое бы так облагораживало и умиротворяло человека».

И удивительно, что видя и предсказывая исчезновение деревни, он всё-таки верил, что деревня не умрёт. В повести «Баба Яга» героиня  Устинья не умирает, она уезжает на рус­ской печи в сказку. А в первом варианте маленькой поэмы «ПРИСКАЗКИ», начи­на­ю­щей­ся с картины вселенской метели, изба – образ Ноева ковчега: «Метель вертела землю, Па­дал снег… Всё чаще деревянные лопаты Прокладывали к низким окнам свет. Чуть про­яс­неет, Скрипнет журавель – Урвут воды хозяйки из колодца, И вновь сорвётся с привязи ме­тель, И снова рёв По всей земле несётся. Счастлив тот путник, что нашёл окно, Ус­ло­вил­ся заране о ночлеге… В избе, как в бане, Жарко и темно И душно, словно в Ноевом ков­чеге». Вот цена деревни – не много, не мало, а ковчег – спасение жизни человека.

Изба – Ноев ковчег. Тесно, душно – все собрались, плетут сети, слушают сказку. Тем­но – от лучины или керосиновой лампы немного света. Ковчег  – образ Спасения.

И не один раз встречаются у него в творчестве Библейско-Евангельские образы. Богомольная была его бабушка по отцу, Авдотья Павловна Попова, ходившая на Соловки пешком – ей Яшин и посвятил это дивное живописное стихотворение «ПРИСКАЗКИ», в котором и просит благословения у своей бабушки на жизнь, на творчество. От неё и возвышенно-сказочное восприятие всего.

Яшин именно воспевает свой край: «И, уж конечно, нет нигде людей Такой души, и прямоты, и силы, И девушек таких вот, строгих, милых, Как здесь в лесах, На родине моей». И в конце деликатно, словно просит прощения у людей, родившихся в других местах. Мол, если б он родился в другом месте, то всё неповторимое, как чудо, перенеслось бы в те, другие края, которые для него стали бы родиной, как и для них.

Стихотворения первого периода творчества особенно возвышенны, чисты – они словно богатая вышивка… «Мне надо вернуться к вологодскому началу», – говорил он впоследствии.

«Откуда я родом? Я родом из детства», – отвечает на свой вопрос замечательный лётчик-писатель Антуан де Сент Экзюпери.  Достоевский об этом пишет:  «Нет в жизни человека ничего важнее, ничего нужнее и полезнее, чем вынесенное из детства светлое и тёплое воспоминание, такое ясное и доброе».  Да каждый человек может подтвердить эту мысль. Никто мимо своего детства пройти не может…

Это и есть тот ЗАПАС СВЕТА, душевного, духовного, того впечатления целого мира Природы и уклада жизни северной деревни во всём своём проявлении, который освещал всю жизнь писателя. Деревни, о которых он писал: «Здесь каждая деревня так люба, Как будто в ней красоты всей вселенной».

Теперь дали всему сухое название: Малая родина или совсем уж непоэтично Нечерноземье. А Яшин никогда не употреблял такие казённые слова. Для него его родина была Вселенной, вмещая в себя всё, что необходимо человеку, чтобы жить её Светом. И как только ему этого Света не хватало, он возвращался на родину хоть на недолгое время. Снова за Запасом Света, буквально пополнить его.

Даже если и споткнётся человек на трудном жизненном пути – уроки детства, ра­дост­ные впечатления беззлобного детства, запас любви, полученной им от родных, вспом­нят­ся им как завет и  не дадут сбиться с праведного пути, поддержат, поднимут, воз­вра­тят.

Замечательно об этом сказал один из самых любимых писателей Александра Яшина, Ни­ко­­лай Васильевич Гоголь: «Забирайте же с собою в путь, выходя из мягких юношеских лет в суровое ожесточающее мужество, забирайте с собою все человеческие движения, не остав­ляйте их на дороге, не поды́мите потом!» Как бы ни сложилась жизнь человека в зрелые годы – детство, юность определяют и освещают её до конца, всегда оставаясь краеугольным камнем, основой. Родина, родительский дом, обстановка, люди, окружающая природа – на всю жизнь остаются с человеком.

Все стихи Яшина о природе – одушевлённые. И «Босиком по земле», и «Лесные дуги», и «Не верю, что звери не говорят», и «Лесосека», и другие. Кулик, на которого он случайно наткнулся в болоте, и старается успокоить птицу: «…Я на него взглянул любя И – мимо, мимо без оглядки… Сиди, родимый, Всё в порядке, Я просто не видал тебя». С такой любовью и жалостью к зверям, птицам, пониманием их страха: «Взлететь иль нет? А вдруг замечу, Со всем хозяйством загублю?» И такое, кажется, практичное в своём рассуждении, сравнение города и природы «Всё для человека» – как хорошо жить в лесу! Всё дано нам Всевышним, а мы не пользуемся, запираем себя в каменные мешки.

А вот дивное подытоживание впечатлений жизни на земле. «Чего ещё сердце просит?» Какие чудеса он видел? «Я видел большую воду – Апрельский разлив и спад, И как журавли в непогоду Домой под обстрел летят». И впрямь чудеса! Такая тяга к дому, на родину. Мало того, что в непогоду, под дождь и ветер машут своими намокшими крыльями, да ещё и под обстрел, невзирая на все трудности, опасность для своей жизни. Но остаться без родины, без дома – ещё бо́льшая опасность и для птиц, и для людей.

Что же ещё видел поэт чудесного в своей жизни? Рассказывает сказку: «Я видел, как из-под снега, размытого добела, Неведомого побега Проклёвывалась игла. Под­снеж­ни­ков появленье, берёзовых почек рост Я сравнивал по значенью С рожденьем новейших звёзд» Поэт и нас призывает увидеть и узнать эти чудеса, не принять за обыденное. Это диво дивное, так же как и его стихотворения – так о них говорил Валентин Распутин.

Это всё Свет, Свет очищающий и питающий душу, понимающую, что у всего этого есть Творец – причина всего мирозданья, которое поэт мог видеть через степной цветок с пу­шистой желтизною, вставший перед ним виденьем детства, когда он раненный лежал… Из Света детства вырастает и взрослая поэзия Яшина. Многие стихотворения нельзя раз­де­лить точно на взрослые и детские и на разделы, они могут быть и там, и там, именно из-за своей неодноплановости.

Из этого Запаса Света, всего светлого, рождалась светлая поэзия и проза. Надо ска­зать, что Яшин не  в розовых очках рисовал всё: действительность суровее, жизнь порой тя­жела, но он умел отделять высокое от низкого, преходящего. И всегда высокое было надо всем – высоко. Это подтверждают такие строчки:

 

Я родился́ в тринадцатом году

Нет, не в избе и даже не в постели,

А на гумне, в углу, на холоду,

Но в золочёной был крещён купели.

 

Радость жизни заодно с природой, все впечатления, полученные в детстве и свет от них перекрывают всю бедность и горечь сиротства и невесёлой жизни с отчимом. Когда в его семье дети подросли, он отправил их на лето в деревню к бабушке со словами: «Жить в России и не знать деревни нельзя!»

С годами поэзия усложняется философским смыслом, словно подтекстом, рас­кры­ва­ющим всю сложность земного существования и его собственного. Но всегда на высоте: «Не верю, что звери не говорят». Много можно привести в пример. Читайте!

Стихи вырастают, напитанные впечатлениями детства, родины, утреннего Запаса Све­­­­т­а. Многие приезжая на Бобришный Угор[1] – редкой красоты место, где высоко над Юг-рекой стоит его избушка, встречающая всех добром, воочию видят то, о чём он пи­­шет в своих произведениях. Сам Яшин писал: «Посещение родины любимого поэта в ка­кой-то сте­­­пени заменяет нам личное знакомство с ним. Вы приобщаетесь к истокам его твор­чества…»

Люди записывают в книгу свои впечатления: «Впер­вые посетили заповедный уголок русской природы. Покорены его красотой!!!»; « Рад был поклониться Бобришному Угору. Понятнее Россия и Вологодчина, душа России»; «Благодарим за то, что мы тоже смогли прикоснуться к чуду»; «Светлой душе – светлая память! Приходящим сюда – удивленье и благость…»; «Не знаю, что написать. То, что чувствую, не передать словами. Нужно побыть здесь, постоять под соснами у памятника, зайти в дом… Становится как-то спокойно и радостно, и хочется жить»; «Замечательному русскому поэту Александру Яшину – слава! Пусть у каждого в сердце будет свой Бобришный Угор!». И: «Здравствуй, Александр Яковлевич. Здравствуй всегда!. Читатель».

 

Открывается книга «Запасаемся светом» удивительной маленькой повестью в стихах, отточенной в красоте своей словесно-музыкальной живописью, – «ПРИСКАЗКИ».  Затем глава детских стихов «ЗЫБКА» – так он хотел назвать свою детскую книгу. Была заведена папка с надписью «Детская книга», куда такие стихи собирались.

В 1960-м году в Вологде вышла книга стихотворений «ТЕБЕ, ЛЮБИМАЯ!», посвящённая Вологде. Так и называется другая глава.  Все названия даны самим Яшиным. Либо строчкой из его стихотворения, либо по записи в дневнике, например, «РОДНОМУ ЛЕСУ». «ЗЕМЛЯ БОГАТЫРЕЙ» представляет стихи военного периода или после­во­ен­ного, но на военную тему. А. Яшин воевал на трёх фронтах.

Особая глава: «СВЕЖИЙ ХЛЕБ». Так писать о хлебе насущном, как о чуде, мог толь­ко крестьянин. Крестьянин-поэт. «Едва под дождём и солнцем рачительным Иголочки выбьются из земли, А мы уже говорим почтительно О травке об этой: Хлеба пошли!»

И его слова: «С хлебом горе не беда – Не забудьте, мол, какого Стоил этот хлеб труда!..» нам надо не забывать.

Глава «В НЕСМЕТНОМ НАШЕМ БОГАТСТВЕ» названа по очень важному стихотворению, начинающемуся этими же словами. О каком богатстве говорит поэт? Не о материальном, которое мы продаём всему миру: нефть, газ, лес и т.д. Говорит о Слове, которое несёт такой глубокий смысл, правду, истину – Совесть, Честь, Отечество, Верность, Братство. И мы должны нести эти слова в жизнь, в мир, следуя им как Заповедям, тогда всё будет постепенно налаживаться в нашем Отечестве. И этот Запас Светлых Слов он получил в детстве: «Меня добру учила вся родня, Дед за неправду взыскивал с пристрастьем… Живи по чести, С совестью в согласье!..» А совесть, как известно глас Божий в человеке. Это небольшое стихотворение звучит как гимн, на который мы должны ориентироваться в жизни. Чеканные слова…

Есть стихотворения и о творчестве, и о вере, и о душе. Есть и лирика, и политика. Радост­ные и печальные размышления, поиски своего пути в бездорожье. Яшин всегда много работал над словом, поэтому и нам надо читать не поверхностно, а вчитываясь в суть слова, вглубь.

Одна глава – особенная: «СТРОФЫ». Обычно он доводил свою работу – стихи, прозу, как он говорил, «до кондиции», а тут строфы, разбросанные по всем дневникам, брошенные или готовые литературно, но не попавшие при жизни в печать. Они дают живую картину его дум, чаяний, настроений. Наброски будущего стихотворения, образ ещё не родившегося стиха или готовое стихотворение, которое по каким-то соображениям он отложил, не стал никуда включать. Может быть и по цензурным соображениям…

Тема лирики проходит через всю жизнь, через всё творчество. Он постоянно ищет это «ЛИРИЧЕСКОЕ БЕСПОКОЙСТВО», считая, что оно поможет ему в творчестве.

Глава «О ПОЭЗИИ». Начиная с самых ранних лет, Александр Яшин всегда считал, что его творчество – служение своему Отечеству, Народу.

Во второй части книги – проза писателя. Произведения, оказавшие огромное влия­ние и на литературу советского периода и на жизнь самого Яшина. К каждому произ­ве­де­нию даётся небольшое пояснение в виде приложения.

«ВОЛОГОДСКАЯ СВАДЬБА» впервые была напечатана в журнале «Новый мир» в 1962г. Прилагаем несколько писем по поводу неё, которые могут объяснить, какие события происходили вокруг её появления, мнения нескольких писателей и земляков.

Рассказ «РЫЧАГИ» был напечатан в альманахе «Литературная Москва» №2 за 1956 год. Альманах вскоре закрыли и рассказ не издавался более тридцати лет, – на него был наложен запрет. Об этом Яшин сказал: «Плохо, когда правду называют крамолой».

К сожалению, когда стало можно, издатели начали печатать в сборниках произ­ве­дения А.Яшина, пользуясь текстами из интернета, внесёнными по старым изданиям. Но очень многие стихотворения и проза печатались в советское время с купюрами.

В данном издании тексты выверены по последней правке автора. Когда выходила очеред­ная книга А. Яшина, он вносил правку уже в неё. Это касается и «Рычагов», и даже «Во­логодской свадьбы». Чтобы её напечатать в государственном издательстве «Ху­до­жест­венная литература», в своё время собирались целые редколлегии вместе с членами ко­миссии по литературному наследию писателя. В. Солоухин как председатель такой ко­мис­сии возглавил подобную редколлегию, яростно отстаивая возможность впервые вклю­чить «Вологодскую свадьбу» в первый том Собрания сочинений А. Яшина.  В «СЛАД­КОМ ОСТРОВЕ» была изъята целая глава «Волны шумят». Здесь эта глава впервые пред­став­лена читателю, дополняя весь цикл.

В эту книгу включены и некоторые стихотворения из ранних книг Яшина, представляющие художественную ценность как часть его творчества, тем более, что они  поддерживают определённые темы.

В книге отзывов на Бобришном Угоре есть ещё надпись: «В Доме Отца Моего обителей много. В одной из обителей небесных нашёл свой приют раб Божий Александр. Он любил Бога, Россию и людей, любящих Россию. Упокой, Господи, душу раба Твоего Александра в селениях Твоих»

Читайте, погружайтесь в красоту и глубину поэзии и прозы выдающегося писателя-классика Александра Яшина, уроженца вологодской области, вашего земляка, улыбнитесь его мягкому юмору, проникнитесь его переживаниям за родную землю, нашу Россию. На­пол­няйтесь светом его произведений. Радуйтесь, что в России есть такой замечательный пи­сатель, сын Отечества, полюбите его, как он когда-то в своих ранних тетрадях писал на по­лях: «Господи, полюби меня!» И Господь его возлюбил – дал ему чуткую любящую ду­шу и великий талант, который поэт вернул своим творчеством сторицей.

(http://ruskline.ru/analitika/2018/08/2018-08-27/zapasaemsya_svetom/)

Сергей Багров

Сергей Багров:

НЕПОНЯТКИ

В леспромхозовских  поселках страны в пору их расцвета, павшую на времена правления Хрущева и Брежнева, проживало более двух миллионов человек. Сейчас, от силы, одна четвертая от этой величины. Убыль населения продолжается и поныне. Причина одна – вырублен лес, других заработков в поселке  нет. В данном очерке  автор пытается  нарисовать картину жизни сегодняшнего поселка.   Нельзя допустить, утверждает он, чтобы  земли  тех, кто на них живет, стали ненужными, и хозяевами их будут   чужие, те,  кто способен   не только  лес, но и  всю Россию продать  с молотка.

Галанову – 60. День рождения с выходом на заслуженный отдых. Радоваться бы ему. Но Илья Арсеньевич  равнодушен. Как если бы вышел из пустоты. В пустоту и попал. Ещё неделю назад собирался в город пенсию оформлять. И вдруг, в день большого футбола, который встретила с радостью вся страна, с газетных страниц, с телевизоров, со всех средств массовой информации  ко всем кандидатам в пенсионеры посыпались  упредительные   глаголы: подождите! Наберитесь терпения!    Не спешите  вливаться в  братство пенсионеров! Как служили родному отечеству, так и служите.  Продолжайте привычную жизнь.
Очень Галанову непонятно: это как продолжать, коли он зарплату  свою с Нового года не получает? Чья-то  влиятельная   рука  прошлась по бюджету лесхоза, сократив его чуть ли не вдвое. Галанова известили об этом через письмо, сообщив о том, что должность его сокращается , и он отныне уже не лесник.
А как же быть с лесом, ежели он с   того самого года, когда дед Галанова  Илья Саввич был в доброй   силе и руками своей семьи посадил целый бор? Кто будет его охранять, коли нет лесника?
Илья Арсеньевич не умел зарабатывать деньги. А мог бы. Сколько раз уходил он от сладких соблазнов, с какими его уговаривали  пустить  в дедов бор, чтоб спилить в нем десяток-другой  товарных стволов!  Просили об этом и горожане, и посельчане.   Он,  разумеется, мог бы  их и пустить.  И надо-то было для этого лишь глаза призакрыть, не заметив  того, как лесное сырьё уплывает туда, где берет верх невидимая    нажива. И ему бы от этой наживы был солидный   кусок. Но Илья Арсеньевич ни в какую.
По полёту фантазии в голове был Галанов почти  романтик. Он и жизнь свою устраивал, словно сказку.  Не желал, чтобы где-то с ним рядом рос  измученный  лес.  Хотелось  его переделать, преобразить. Дабы всё  негожее  стало в нем гожим.
Там, где   шумели рабочие лесосеки, откуда был взят  спелый ельник, он и  затеял устроить будущий бор. Но, чтобы бор заиграл бронзовыми стволами, мхом-беломошником и колючими ярусами ветвей, нужны были деньги.
Нуждались в деньгах и временные посадки, где бы могли расти грузди, рыжики и волнушки. К грибному делу сманило  Галанова    общество женщин. Говорили ему не раз:
– Живём в лесу, а грибов не видим. Ты бы, Илья, эдако место для нас нашёл, где бы они стояли мостами…
Мест таких  в лесу нет. Но устроить их   можно. Для этого нужен был трактор. Нужен и опытный тракторист. Однако, где их   сегодня найдёшь?   Разве в городе.  Но за деньги, которых лесник в наличии не имел.
Несчастные деньги.  Будь они трижды неладны. Ничего-то без них уже стало нельзя.
 Выход из положения, как ни странно, но Галанов   нашёл в гибридах Сибирского абрикоса. Как-то по осени  у вологодского садовода Осокина он приобрёл косточки этого фрукта.  Посеял их у себя в огороде. Целую грядку. Сеянцы выросли в то же лето.
На стареньком Жигулёнке Галанов  отправился в город. И стал продавать. Разбирали растения чуть ли не в драку. Ещё бы! Кое-кто в их районе уже испробовал эту редкость. Вкус такой же, как у южного абрикоса, только плоды в два раза мельче. И урожай  снимай не по третьему  году, а по шестому. С деревца – по ведёрку. Это и соблазнило жителей города стать покупателями  реликта.
Абрикосовых денег хватило, чтоб заказать  день работы трактора с трактористом. Так была вспахана меж болотом и бором  расчищенная низина, куда Галанов с ребятами местной школы перенёс молодые берёзки, под которыми  и должны пойти в рост   заказанные  грибы.
Собирался Галанов пахоту повторить –  сделать новый  заказ на трактор и тракториста. Да вышел конфуз, а там  – и сама неприятность.
Сеянцы  абрикоса он продавал на районном базаре. Трижды сюда приезжал. Хотел приехать ещё пару раз. И не мог. Один из барыг некто Шура Касиворубин, круглоголовый мордоворот с жирным брюхом, какое держали помочи брюк 62 размера, кто тоже сбывал устойчивые к морозам  осокинские гибриды, увидев у лесника  расценки на этикетках, жёстко предупредил:
– Продаёшь саженец свой  за 40 рублей. А ты продавай за 200. Аб было на равных. Как у меня. Не сделаешь – пожалеешь.
Не внял Галанов  голосу спекулянта. И, как результат – лишился средства передвижения. В одну из сентябрьских ночей проснулся он вместе с супругой от пламени во дворе, какое опряло его удаленький Жигулёнок. Не стало машины. Не   стало и выездов на базар.
В отчаянии Илья Арсеньевич подался было в райцентр. Стал ходить по конторам и службам, которые были связаны с лесом. Хотел найти патриотов природы, кто бы пошёл навстречу ему и дал на такое дело тыщёнку-другую. Многие, как и водится, отказали. Тыщёнка-другая самим пригодится. Да и к чему им лишняя канитель. И всё-таки в будущее своё не все глядели крохотными   глазами. Иные в рождающемся бору  заранее видели красоту и даже зону массового гулянья, куда можно выехать, как  выезжают компаниями на отдых, чтоб походить среди сосен, попутно грибков поднабрать, а то и ночь провести рядом с речкой, надышавшись туманами и цветами. Обещали Галанову крепко подумать, и может действительно пособить. Но пособить не сегодня. Потом. Когда будут лишние  деньги.
Бывший директор лесхоза, теперь глава обанкротившихся хозяйств Вадим Николаевич Чумаков денег тоже, считай, не имел. Но искал их тщательно и усердно.  Было время, когда он руководил межрайонным лесхозом. Как много чего эта должность ему обещала. Однако пришлось уйти по собственному желанию. Попался на сделке с предпринимателем из Калуги, куда отправил вагончик стройлеса. Был обличен как  производственный расхититель. Должен был состояться и суд. Но от следствия и суда отвел влиятельный покровитель. 4 года с тех пор прошло. 4 года поиска кресла, откуда бы снова можно руководить.  И вот повезло. Сейчас Вадим Николаевич – шеф,  чье ведомство курирует убыточные хозяйства ушедших в небытие колхозов и лесопунктов. В том Чумакову еще подфартило, что  контора   имела автомашины и трактор. Был и нужный ещё  человечек, кто управлял всеми видами транспорта, включая машину, трактор и автокран. Вот через этого человечка он и решил поправить  финансовые дела. Для чего и послал разнодельца к Борзенину в Моховое.
Послал после встречи своей с лесником. Увидев в своем кабинете Галанов , кого знал по совместной ещё работе в лесхозе, он  попытался понять, спросив мысленно у себя: “Нужен ты мне? Или не нужен?”, что равносильно было: “Имеешь в своем Моховом лес-лесочек? Если имеешь, то я с тобой с удовольствием пообщаюсь…”
Илья  Арсеньевич лесником уже не был. Однако сказал, как лесник, который в курсе  всего, что происходит в лесном хозяйстве:
– Лес выборочный имеем. Но тот, что в массиве, этого нет. Сами знаете. Всё подчистую взяли. Лишь осина с берёзой в силе. А она вам зачем? Не дрова же заготовлять.
Вадим Николаевич согласился:
– Правильно. Не дрова. Нужны ель и сосна. А где они ныне? Перевелись. Хозяйствовать не умеем. Надо бы так работать, чтобы хозяйство, которое лес вырубает, само бы его и выращивало.
– Вот, вот, – подхватил Галанов. – Мой дед именно так и старался. Требовал с мужика: ёлку свалил, ёлку  и посади. Но когда это было? Сто лет назад. В 20-е годы. А что от тех пор мы имеем сейчас?
– Боры, – подсказал Чумаков.
– Но боры недоспелые, – поправил его Галанов, – им стоять  ещё надо.  Да и жалко их. Такая неповторимость! С них бы только писать картины.
– Знаю, знаю, – согласен был Чумаков. – Неповторимость, как я понимаю, надо, надо беречь. Абы кто на неё тёмной ночью не замахнулся. Убережём её, как ты думаешь?
– Всенепременно! – заверил Галанов. – Мало того, к  нашим мачтовым великаншам добавим детёнышей с маточной грядки.
Чумаков немного насторожился:
– В каком это смысле?
– Плугами бы нам – на наши запущенные угодья! – открылся Галанов.- Распахать бы их и посеять сосняк.
– Новый лес?
– Новый лес!
– А где ты его возьмёшь?
– Да хотя бы в моём огороде. Каждый год по стакану  семян высеваю.
Чумаков, когда надо,  умел  выражаться красиво и крупно:
 – Дело такое. Считай, государственного размаха. По всей бы России его. А люди для этого где?
– С людьми всё в порядке. Школьники у меня. Который год помогают. Хоть шишки в лесу собирать. Хоть шелушить их на семена. Кое-кто даже вон ямки копать по пахоте наловчился. В одном заковыка – нет трактора у меня. Нету и тракториста…
Чумаков смотрел, смотрел на сидевшего против него одетого  в серый пиджак и футболку под ним поджарого человека, перекатывая в уме нечто спрятанное от всех, чем неплохо бы было воспользоваться, пока обстоятельства позволяли. Лицо его с короткими усиками под носом и  чёлкой чёрных волос, опущенной косо по лбу, было сосредоточенным и серьёзным, и вдруг по нему  пробежала думающая улыбка, а следом за ней и азартный порыв страстного  человека, который всё, что ни делает, делает лишь  с расчётом.
– Будет тебе  и то, и другое! – выпалил с жаром. Отчего Илья Арсеньевич даже вздрогнул. – Завтра же и получишь! Слово даю! Сажай себе всем на радость!..
Галанов смутился. Не ожидал такой широты  от главы убыточного хозяйства. Смутился и испугался, задумавшись о деньгах, которые предстоит отдать за пахотную работу. Подождал, глотая застрявшую в горле слюну. А потом малым голосом не спросил, а прошелестел:
– Во скоко мне это выльется? Имею в виду рублей?
– Ноль целых и ноль десятых! – Чумаков сиял моложавой кожей лица, сиял и коротенькими усами и даже крылышком чёрных волос, спускавшимся с головы  куда-то к правому веку. – Или мы не великороссы? Не понимаем друг друга? Сегодня я тебя выручаю! Завтра – ты! По-братски! Как и должно быть на щедрой Руси! Или не так?
– Так…
Уходил из конторы Илья Арсеньевич окрылённым. И домой добирался, весь заряженный на задор. Ехал себе на попутке, бок обок с шофёром, таким же заряженным на невесть откуда взявшуюся приятность. Ехал и шёпотом:
– Эх, любо, братцы, любо. Любо, братцы, жить…
 Шофёр покосился на  лесника:
– Вроде тверёзый, а ну-ко-ты, льёшь, как скворец! Даже слушать тебя  занятно…
                                                          2
 Слово своё Вадим Николаевич не нарушил. На другой день, далеко ещё до обеда против дома Галановых  остановился голубенький Беларусь с поднятым плугом. Тракторист назвал себя Васей Блиновым. Был он маленький, круглоглазый с крепкими жилистыми руками. Сразу и дело себе затребовал:
– Пахать, говоришь? Это мы можем! Показывай: где, чего, сколько?..
Тракторист оказался парнем сообразительным, спорым, имевшим опыт того, как надо ходить на колеснике среди хлама и лома, не попадая лемехами на камни. Галанов  сидел с ним рядом, с опаской  оглядываясь назад в  тракторное   оконце, проверяя: нет ли где  пропусков и огрехов? Разумеется, были не взятые  плугом пропущенные участки из-за крепких корней, перекрутивших подзол на всю его глубину, и лемех не мог ничего с ними сделать. Но это было преодолимо.  В любые пахотные изъяны  предстояло врубаться остро заточенным топором, который всегда торчал у Галанова за спиной.
Лесную землю пахать, с одного  сворачивая машину от попадавших навстречу пней и подросших деревьев,   было не только трудно, но порою и невозможно. Тем не менее, быстренький Вася был готов ко всему. Не унывал, даже если колёса трактора  дико визжали среди кустолома, а то и подскакивали над ним. Хуже всего, когда впереди, как змея, выпрыгивал трос, норовя хлестнуть по радиатору или кабине. Тут уж дай колеснику остановку.
Галанов соскакивал вниз. Пытался вырвать трос  из чрева земли. Вася мог бы сидеть за своим рулевым колесом, но он, переполненный  соучастием, тоже спрыгивал вниз, чтоб  не в две, а в четыре руки выбрать из плоти  земли металлическую  прыгунью.
Да. Работа была далеко не гладкой. Не как у колхозного пахаря в чистом поле. Вот почему местные мужики, мальчики и старушки не любили ходить  на старые лесосеки по ягоды и грибы. Здесь не только ногу можно сломать, но и попасть, как в капкан, в неожиданную ловушку.
Беларусь то и дело сбавлял без того черепашью скорость, а то и стоял, как идол, не зная, в какую сторону двигаться дальше. Как память о произволе, там и сям рыжели ржавые траки машин, смятые коники, стойки и даже скелеты трелевочных тракторов. Один из таких скелетов оказался вверху, метрах в трех от земли, в нагромождениях мертвых елок, и там, построив себе гнездо, поселился прилётный ворон. Галанов видел его не раз, когда  ходил сюда с наберухой по малину. Он и сейчас там живёт, таская туда время от времени плачущих зайцев.
Здесь, в первый свой выезд при виде летящего ворона, тракторист и оставил свою машину. До утра.
Блинов был  очень уж впечатлительным трактористом, бравшим в голову всё, что видел перед собой. Он даже рот приоткрыл, когда услышал всплеск крыльев, с каким хищный ворон устраивался в кабине.
Илья Арсеньевич к подобным картинкам в лесу был  привычен. Посмотрев на Васю с сочувствием, он снисходительно усмехнулся:
– Завтра вкоряжимся в гарь. Покажу я тебе. Там стоит сукастая ель. А на самом верху её – медвежонок. Вернее, шубняк от него. Залез на дерево и не слез. Заклевали ещё той осенью совы. Словом, завтра увидишь сам…
Почти неделю Блинов урчал своим Беларусем, догоняя зигзагами лесника, который шёл впереди, расчищая, где топором, где простыми руками не͑пролазь лесосеки. И школьники были рядом. Те шли по пахоте с сеянцами сосны, зарывая их в свежие ямки. И воду таскали лейками, находя её в бочажи͑нах, под выворотнями коко͑р. Без полива сеянец  может и не прижиться. И ещё он не может жить без золы. Ту таскали ребята из дома, из бани, находили её и возле кострищ, где ещё летом  удили рыбу заезжие рыболовы.
Ребята вели себя, как бывалые лесоводы. А ведь были когда-то  у них и проколы. Особенно в первые дни. Это с лёгкой руки директорши школы  Марии Васильевны Журавлёвой стали они  проходить лесные уроки труда. Мария Васильевна была женщиной благодушной, в то же время и волевой. Уговаривала Борзенина быть у школьников педагогом. Показывая на мальчиков, Журавлева  вздыхала:
– Ведь мужиками однажды будут, любящими не только жену свою, не   только  детей, но  и  родину-мать.  А  родина  где?  В первую очередь, где родился. Как у многих  из нас – в лесу! Главное, чтоб в груди у них время  от времени пела песня, какую поёт по утрам в любую погоду наш лес. Обижаемый лес. И вот ребятушки наши его   спасают…
Педагог из Галанова – никакой. Но уж очень просила Мария Васильевна. Как сейчас помнил Илья Арсеньевич день своего вмешательства в души  девочек и парнишек. Вид у ребят, пришедших с ним в лес на посадочные работы, был неуверенный, даже жалкий, как если бы их заставят сейчас делать что-то простое и важное, а они этого не умеют.
Кто-то из бойких, с умным личиком шалопая, которому всё и всегда сходит с рук, подделываясь под лодыря, выкривился губами:
– Илья Арсенич, а что, коли я  пачкаться не желаю? Может мне отсюда сразу домой?
Повернулся  Галанов к ребятам. Взял шустрого мальчика за плечо и сурово спросил:
– Это ты сказал?
– Я! – ответил парнишка. Ответил гордо, с вызовом, как равному равный. – А что-о?
– А то, что чеши отсюда!  Лодырям нечего делать в лесу! Отваливай! Ну-у?
Грубо молвил лесник. Это он специально. Чтоб мальчик сразу определился: с кем ему быть? То ли с тем, кто всегда был маленьким, маленьким и остался, маленьким и в будущее войдёт. Или с кем-то другим, хотя бы таким, как лесник, от кого навевает самостоятельностью и силой.
Мальчик смутился и растерялся. Не знает, куда и деваться. А Галанов о нём уже позабыл. Он шёл по пахоте, брал в руки сеянец, расправлял корешки  и, любя, укладывал малыша в прохладную почву. Приговаривая при этом:
– Расти, маломо͑жник! Будь таким же, как я. А потом и повыше меня раз хотя бы в 15, а то и в 20!
Лесник был суров, в тоже время великодушен. Видел, что мальчиков, как и девочек, охватывает порыв: всё делать именно так, как делает он. И это устраивало его.
                                                        3
На пять дней задержался Блинов в посёлке. Днём на вырубке. За рулем, в своем трясущемся  Беларусе. И лесник рядом с ним. То в кабине лесник,  то  в ольхово-осиновом  перело͑ге.  Две версты на восток. Столько же и назад.    За день таких ходов  накопится под десяток.
Иногда он наведывает ребят. Успокаивает девчонок. Те опешили от того, что трактор   прошёлся рубчатым колесом по сплоховавшему зайцу. Тот лежал  в малиннике на спине, перебирая мягкими лапками. Пытается встать. Да никак. Бедный зайчик. Красивенький, молодой, а терпит, воспринимая нелепую смерть, как злую необходимость. От жалости у девчушек даже  слёзы качаются на ресницах.
– Ничего не поделаешь, – утешает Галамов. – Так уж наша природа распорядилась. Кому прыг-скок по  колдобинам, а кому путь-дорога в заячий рай…
Мальчики  спрашивают его:
– А можно мы его похороним?
– Валяйте. Никому от этого хуже не будет. Разве волку.
– Волку?
– Ну да. Он бы ночью этого зайчика – хам! И  сытый.
Домой по вечеру Галамов  ступает пешком.  Вместо него в кабине трактора ребятня. Семеро. Непонятно, как в ней только и разместились. Что-то выведывают у Васи. На его ответы смеются, а то и подсмеиваются над ним.
– Ты, Вася кто? Мужик или парень?
– Парень! – лыбится тракторист.
– А невеста есть у тебя?
– Есть.
– А какая она?
– Красивенькая, как я.
– А как зовут её?
Вася вспомнить не может, как зовут у него невесту. Что ребятам и надо. Снова смеются. Со смехом в селенье и заезжают.
Останавливаются возле благоустроенного барака. Здесь живёт со своей семьёй знаменитый когда-то на всю Вологодчину вальщик леса Иван Никонорович Рамов, друг лесника. Теперь у Рамова  нет работы. И к пенсии он ещё не поспел. Вернее поспел, да, как и Галамов, станет ее получать не сейчас, а лет через пять.   Дабы иметь на житьё какие-то гроши, вместе с женой он привел в порядок не старый ещё барак, где восемь  квартир, которые стали собственностью супругов. Летами во всех квартирах живут туристы. Их в посёлке устраивает и рыбная речка, и оба бора, и то, что здесь можно почувствовать настоящую русскую тишину.
За счёт  туристов Рамовы и живут. И речки ещё, где плещутся окуни и лещи. А также нового леса, в котором после посадки берёз боровики и грузди стали выстраиваться плотами. Был, как подспорье у них и деляночный мёд, за которым Рамов ходил на дальнюю вырубку, где всё лето по очереди цветут одуванчики, мята, малина  с брусникой и колыхающий, как пожар, неистребимый кипрей.  Отсюда пчёлы и добывают прозрачную сладость, пряча её  в высохшие деревья,   куда,  кроме Рамова, они никого не  пускают.
Тракторист для  Рамовых – свет и радость.  Мало того, что он доставил на тракторе из-за речки воз дров, так ещё скатался с хозяином за два бора к клюквенному болоту, откуда притрелевал на тросу сражённый молнией ствол осины, из которого  Рамов выдолбит челн. Будет на чём путешествовать по речушке, доставляя к дому осиновую листву для двух коз. Да и так на лодочке прогуляться вдоль забитых кустами и травами берегов. Всё равно, что  сходить с гармоникой на вечёрку, разглядев свою молодость, как картину, в которой ты сохранился красивым, смелым и молодым.
Интересы у каждого в этом мире неповторимы. Для того же Рамова челн был похож на редкостную  мечту.
Ну, а что было здесь, в Моховом притягательным для Блинова? Вася и сам не знал. Для него было важно всё сделать так, как велели ему. За это ему платили зарплату. Чумаков  своих подчинённых не обижал. Помня это, Блинов, когда проезжали с осиной вдоль бора, подсчитывал сосны. Сколько их тут? Годятся ли, как товар, который можно сбыть за хорошие деньги? Ради этого он  сюда, собственно,   и приехал. Так хотел Чумаков, задумавший что-то  дерзкое  и лихое, отчего кому-то  в посёлке будет нехорошо. Ему же, Чуме (как его Вася  мысленно называл) будет до сладости упоённо. Благо бор, если стволы его распилить и продать строителям даже за низкую цену, принесёт Чумакову приличный навар.
С заданием шефа справился Вася, как ему кажется, хорошо. Он был доволен самим собою.
Были довольны Васей и Рамовы, у кого он все эти дни ночевал. За вывозку дров и ствола  осины они одарили  Блинова таркой лесного мёда.
И Галановы одарили, но не таркой, а полным ведром. Ибо Вася с  плугом своим прошёл верст 40 по лесосеке. За такую работу тысяч 20 бы надо ему. А тут ничего. Ни копейки не взял Блинов с лесника. Потому с ним Галанов ведром с краями и рассчитался. А мог бы  вообще ничего не платить. Однако совесть была дороже любого меда. Не позволила отпустить работника без расчёта. За мёдом, который копили хозяева на случай приезда  сына, можно снова сходить в лесосеку. А за совестью – никуда. Коли нет её, то и быть тебе до конца своих дней крохобором. Крохобором  Илья Арсеньевич быть боялся.
                                                         4
В окрестностях Мохового два бора. И  оба посажены были руками. Старший бор в трёх километрах к северу от посёлка. В нём  четыреста с чем-то сосен. Вид у бора такой, будто это картина Шишкина, только не красками писаная – живая. Бронзовые стволы, просторные ветви, где поселились сойки и ронжи, там и сям  проблеск жёлтой смолы, и запах, особенный запах, от которого кружится голова, и ты отделяешься от земли, уплывая в зовущие дали, где живёт всё бывшее и святое. И сегодняшнее живёт, возведённое век назад дедушкой лесника, от кого получил он  в наследство проворную  кровь, имя отчество и характер. Бору скоро сто лет. Он готов уже к рубке. Однако думать об этом не только кощунственно, но и дико, как если бы взять и напасть из-за елки в лесу на красивую девушку, собирающую чернику.
Второй дивный бор оставил после себя Арсений Ильич, отец лесника, перед тем как уйти на войну. Сосны вдоль  глубоких ложбин. Сосны вдоль речки Буданги. Деревья вовсе   не великаны, но вид у них  строгий и властный, как у дозорщиков на границе, которые стерегут Моховое, а вместе с ним  и всё то, что, высветив душу, тянется к завтрашнему, как к песне.
Третий бор расположен на вырубках. Те, здесь кипели в  годы  правления Брежнева и Хрущева,  оставляя после себя разрушение и позор, когда лес вырубался подряд, вся земля исхлёстана траками и тросами и повсюду на ней тлела смерть.
В этих местах Галанов и колдовал, рассаживая с ребятами  сеянцы, выращенные из шишек. Будет, будет и здесь русский бор! Да он уже, собственно, есть.  Старшим соснам вот уже   30 годков. Младшим – несколько дней. А, кроме того, на малых холмах стоят вологодские абрикосы. Илья Арсеньевич всех соседей саженцами снабдил. Оставил несколько штук и в собственном огороде. А те, что соседи не разобрали, унёс с ребятами в лес. Там  среди посадок сосны они и растут.   Самым старшим из них 8 лет. Три абрикоса дали в мае цветы. А  по осени и плоды.
Первым с этим известием  прибежал к Галанову   Рамов. Принес хозяину целую кепку деликатесов.
Илья Арсеньевич весел и бодр.  Показывает кивком смеющейся головы на дальний конец своего огорода, где  небольшое,  с рост человека  деревце так и светится солнечными плодами.
 – Еще и в бору такое же, среди сосен!  – молвил Галанов. –  Завтра же ребятне прикажу обобрать, пока птички не поклевали! А косточки от него – в грядку. Хоть в домашнюю, хоть в лесную. Будем жить, Никонорович, не как нам велят, а как  себе сами  постановили….
Два пожилых, робко  тронутых старостью мужика. Ступают по улице вдоль заборов.   Редко такое случается, чтобы так, ни с того, ни с сего, взять да вот и пройтись хозяевами посёлка. Всего скорей, это от доброго  настроения. Душа к душе тянется, видимо, потому, что оба видят завтрашнее  посёлка. Было завтрашнего – чуть-чуть. Зато вчерашнего – очень много.  Грустным взглядом окидывают они щитовые дома, огородные туалеты,  окна в крестах  горбылей  и жердей.    Некому жить сегодня в посёлке. Жило когда-то в нём более  тысячи человек. Сейчас не больше семи десятков. Развалившиеся колодцы. Упавший передом на забор  переломленный  магазин, по крыше которого разбежались весёленькие берёзки. Пустые дворы. На весь посёлок всего две козы. Их держали Рамовы в том финском доме, где обитало когда-то четыре семьи. Здесь же и стая кур с петухом. Петух отличился в схватке с разбойным      орланом, который хотел  разживиться трофейным мяском  отставшей от стаи куры-несушки.  Но встретил сопротивление и еле унёс свои крылья от петуха. Петя  при этом нешуточно пострадал, вывернув в драке красивую шею. Однако, как в лучшие годы свои, остался  при голосе и первую песню свою, как всегда, начинает в 4 утра, поднимая с постелей всех бывших вальщиков леса, всех чокеровщиков, всех  сучкорубов, кто сегодня на пенсии и просыпается  вместе с певцом.
Молодых мужиков нет в посёлке. Уехали, кто куда. Вместе с работой искать  свою долю.  И женихов с невестами нет. Остались в посёлке лишь школьники. 12 учеников, с восьми до тринадцати лет.
Оживает посёлок лишь летом в пору наезда отпускников. У Галановых сын. 40 лет ему. Не женат. Живёт на юге, около моря. Писем не пишет. Мать нет-нет и всплакнет по нему. Леснику ее слезы, как кнут по спине. Жалко супруги. Жалко, кажется, и себя. Иногда в адрес сына обронит горькое слово:
– Мог бы оди͑нова и приехать. Не хочет. На родину – и не хочет. Значит, не в нас. Не в нашу породу. Чужой… Сколько таких, потерявших родину, сейчас шатается по России…
                                                       5
После отъезда  Блинова из Мохового Илья  Арсеньевич  приуныл. Приуныла и Дарья, его жена. Словно все эти дни жил в посёлке не посторонний механизатор, а кто-то родной. И сон в эту ночь был у хозяина неспокойный.
Был понедельник. Ещё и утро не наступило. Всю поселковую улицу покрывали тени предзоревых туч, как вдруг заметалось золото света.  Заметался и крик моторов, с каким проехала  по посёлку колонна тёмных автомашин.
Илья Арсеньевич тут же и встал, сбрасывая одеяло. И сразу – к окну, у которого, опередив его, сидела  взволнованная супруга. Там, за окном – застывшие вдоль дороги заборы, барак с распахнутой дверью, отдушина  финского дома, откуда  белела куриная голова. Там же, как марля, рассеянный воздух, недвижимые рябины, гроздья ягод которых слепо поблескивали средь листьев.
– Чего-то я не пойму? – сказал. – То ли не было ничего. То ли было?
Жена растерянно улыбнулась:
– Было.
– А что было-то?
– Чужие машины. Пять штук. Я их не видела. Только слышала. Голоса-то у всех, как   трубы на пароходе. И куда они в э͑кую рань?
Не поверил Галанов  супруге. Та любила преувеличить. Потому возвратился к кровати и снова заснул. А когда окончательно пробудился, разобрал в поселковой  тиши сквозь открытую створку  окна петушиное: “Ку-ка-ре-е…” Значит, всё, что он видел и слышал сквозь сон, было всего лишь  воображение, какого в натуре могло и не быть.
Однако днём, когда ходил в поисках рыжиков по ольховому густолесью, сквозь заслоны листвы разобрал посторонние звуки, точно кто-то жадный и злой грыз зубами жёсткую древесину.
“Да ведь это они! – пало в голову. – Чёрные лесорубы. Валят дедушкин бор!..”
Он сомкнул кулаки, ощутив, как в них  пролилась не только обида с яростью, но и  скрытная осторожность. Первый нервный   порыв – идти туда, где гуляет разбой, был смят   оглушающим пониманием – он,  бывалый лесник, пуст, как  ивовый куст. Тогда, как они, надо думать, при тех современных стволах, что стреляют и попадают. А того, кого свалят они – не к врачу на лечение, а в зелёный болотный мох.
 Возвратился  Илья Арсеньевич в дом.  Позавтракал  и   на пару с женой стал  сидеть у окна. С нетерпением ждал. Но машины в тот день из лесу не показались.
Рев, с каким они шли, задевая мостами  разрушаемую       дорогу, раздался   во вторник  перед обедом.  Галанов сорвал со стены двустволку. Вышел во двор. Отворив калитку, глядел, как мимо него шли угрюмые  лесовозы. На прицепах, меж металлических стоек рыжели бревна.
Галанов держал ружьё на плече. Было оно бессмысленным, в то же время  и крайне опасным. В кабинах машин сидело по три человека. У кого-то из них оружие, если и было, то, надо думать, не на виду. Похитители леса за  добычей своей в чужие места с пустыми руками не ездят.
Лесовозы ушли, увозя за собой клочья чада и скрип, с каким перекатывался кругляк. Стыдно было Галанову, что он  ничего не сделал, чтоб как-то машины остановить.
И тут  раздался  ещё один гул. От автокрана, который отстал от колонны машин и шел, норовя не попасть в провальные  колеи, какие оставили после себя тяжёлые лесовозы.
В кабине двое:  малолиций, в шлёме, как у танкиста, водила  и рядом с ним  кто-то в спортивной куртке с усами и чёлкой волос  из-под кожаного  берета. Галанова бросило в пот. “Ни дать, ни взять, сам Адольф Гитлер!” – сказал самому себе, узнавая  директора Чумакова, кто когда-то руководил межрайонным  лесхозом.   А теперь  наездами руководит. Наездами на святое,  и никто в этом деле ему   не указ.
Лесник вскинул  ружье. Шофер хотел было остановиться. Но вдруг    передумал. Так велел, наверное, Чумаков. Галанов   еле сдержался, чтоб не нажать на взведённый  курок. Отступил, сделав пару шагов     к дворовой калитке. И опять удивился, узнав в последний момент в водителе Васю Блинова, того  расторопного тракториста, кто пахал у него лесосечную целину. Ну и ну?! Был созидателем, стал бандитом! Вот тебе и на все руки мастер!
Растерялся Галанов, не зная, что и делать ему. И тут учуял в себе  подсказчика. Тот  сидел в нём, как вещий   союзник, который взял и  направил его по разбитой дороге к водоразделу, за которым стоял    дедов бор.
Был бор. И не стало его. Повсюду пни, бревна вразброс, лом ветвей, отдельные, друг на друге зависшие сосны, канистра из-под солярки, холодный пожог, где всю ночь тлел костёр, оберегая погромщиков от прохлады.
Рядом с вырубкой – нетронутые берёзы. Было им лет по тридцать. Спроса на это дерево нет. Потому они и стоят, уверенно выражая всем своим видом здоровье и силу, которые некуда применить.
Появился Галанов в посёлке, наверное, через час. До того, как взойти на крыльцо, достал из кармана мобильник. Набрал 03. Тут же услышал приветливое:
– Дежурный полиции. Что там у вас?
– Это из Мохового. Звонит лесник. У нас тут разбойные лесорубы.
– Так. Дальше?
– Ограбили бор. Вырубили все сосны. Едут с ними в сторону города. Перехватите…
Наутро в среду, сам не зная зачем, Галанов опять направился к бору. Никак не верилось, что столетнего леса  больше не существует. На душе тишина. Тишина и на свежей вырубке, как на погосте, куда привозят, но не увозят. Однако здесь было наоборот. Увезли жизнь деревьев… А что им взамен?..
 Приволокся Галанов в поселок, подавленный и усталый. Повесив ружье, свалился сырым кряжиком на кровать. Провалялся два дня. Лишь на третий, в пятницу  резко встал. Побрился, помылся и, увидев в окне попутный Уазик, помахал шоферу рукой, чтоб его подождал.
Скорее в город! Скорее! Однако скорей не давала дорога. Обе ее колеи, оставшиеся от  машин с украденным лесом, были настолько глубокие, что пугали. В одну из них, наполненную водой от ночного дождя,  Уазик  и провалился.
Шофёр, матюгаясь, выбрался из машины, разжёг на обочине костерок и стал поджидать: кто бы взял  на буксир?
 Галанов направился в город. Пешком. 12 верст. Не так уж и далеко.
Первой, куда он подался, притопав в райцентр, была полицейская служба, располагавшаяся в каменном доме среди палисадниковых берёз.
Молодой, при трех  ремнях лейтенант, был очень предупредителен.
– Вы к кому, молодой человек?
– Спасибо, что “молодым” окрестили, – ответил Галанов. – Я к главному вашему.
– По какому вопросу?
– Я вам звонил. Три дня назад. Просил, чтобы вы колонну машин с круглым лесом перехватили.
– Что за колонна?
– Этого я не знаю. Знаю, что там начальником  Чумаков. Его люди бор вырубили у нас. И уже начали вывозить…
–  Так  это Вас нам надо благодарить! – рассмеялся дежурный. – Такой шум-гам стоял тут у нас! Взяли с поличным этого Чумакова. Собирался было в Череповец. Там ждал его покупатель. Не вышло.  В камере он теперь. Хотите встретиться с ним?
 Галанов поморщился, словно ему предлагали вытереть руки о грязное полотенце, и он брезгливо:
– Нет, не хочу. Лучше скажите, кругляк-то куда с лесовозов  ушёл?
– Пока никуда. Машины не разгружали. Все четыре стоят во дворе лесхоза. И кран там стоит.
– Тогда я туда. К Гусакову! – Галанов назвал  старого инженера, кто заменял временно Чумакова.
– Валяйте, валяйте. Только там теперь  директором-то другой. С позавчерашнего дня. Какой-то молоденький. Из рабочих…
Ветром сдуло  Галанова из полицейского учреждения. В молоденьком,  из рабочих, кто занимал директорский кабинет, Галанов   признал пахаря Васю. Тот  был   в импортном пиджаке, с пробором волос на маленькой голове  и важной строгостью на лице, какая  Васе  не подходила.
– Ага! – Вася, как и Галанов, был  весь в улыбке. В двух словах объяснил, почему он теперь директор:
– Я ведь когда-то заканчивал институт. Должен был работать по специальности. Да не было мест. Вот и пришлось на разных работах. Ты, Илья Арсеньевич, во время к нам! Я только что  от Михалыча. – Вася назвал главу района. – Именно он меня  в командиры на это место и посадил. Разговаривали с ним  о нашем лесном хозяйстве. Об украденном лесе. Вспомнили и тебя. Пришли к одному. То, что у вас Чумаков  порубил – продать опять же в Череповец. Это два миллиона рублей. И всю эту сумму пускаем куда? К вам,  в  Моховое.    На лесопосадки!  Пусть там у вас под твоим началом занимаются этой посадкой не только школьники, но и взрослые, те, кто когда-то лес вырубал. Теперь пусть восстанавливают его.       Правда, надо сначала  долги возвратить. Накопилось их. Жуть.
Галанов  услышал  в Васином голосе колебание, словно тот что-то недоговаривал и хотел это скрыть.
 Свой разговор они продолжили в автокране.   Вася вызвался увезти лесника  в Моховое на нем. За рулем он сам и сидел. Галанов слушал его и слушал. И вдруг угрюмо заволновался, посмотрев на Блинова, как на  смутного   человека, кого хотел бы понять до конца. Потому и спросил, как сквозь что-то мешающее ему:
– Скажи мне, Вася, ты знал,  что наш бор  Чумаков к  расправе приговорил?
– Вроде, знал.
– И никому  об этом?
– Как-то уж так получилось.
– Почему?
Вася смутился:
–  Наверное, побоялся.
Галанов  пожал плечами:
–  Как же тебя, такого несмелого,  Михалыч на   эту   должность определил?
Обиделся Вася.  Ответил    сквозь  зубы:
– Не у меня спрашивай. Я – что? Птица маленького полёта…
– Маленького полёта, – буркнул Галанов, – как курица, значит…
  Дальше ехали молча. Оставалась  почти  половина пути, и тут Вася затормозил. Заняв  почти всю дорогу,  сидел в колее тот самый Уазик, в котором Галанов ехал в райцентр.
Шофер   обреченно горбился  у затухающего костра.
Вася открыл свою дверцу:
– Вытащить, что ли, тебя?
– Вытащи, друг!  Я за это тебе…
– Отставить! – скомандовал Вася и, выбравшись из кабины, помог шофёру  накинуть на крановый крюк приготовленный трос.
Галанов, абы помочь мужикам, тоже выпрыгнул на дорогу. Но помощь его была не нужна.    Он встал в сторонке от колеи, из которой надо было  вырвать  автомобиль.  Две минуты понадобилось на это. И кран задним ходом повёл Уазик к райцентру. Вася взмахом руки позвал Илью Арсеньевича назад, мол, садись, довезу   бедолагу   до ладного места, где не такие  провальные колеи, и снова к тебе, в твоё Моховое.
Галанов мотнул  головой.
– Нет! Нет! – добавил не только  голосом,  но и жестом руки, предлагая Васе не возвращаться. – Я пешедралом.  Пустяшное дело. Не привыкать…
Шел Галанов в заплёсканной грязью  высокой траве, рядом с дорогой.  Шел   в   раздумье. Как это славно, по-старорусски, когда человек попадает в нелепое    положение, и ты не мимо его проходишь, а выручаешь. “Добрый Васька всё-таки человек, – сказал он  себе, – трусоватый, но добрый. Зря я его обидел… Хотя, как сказать. Может быть,  и не  зря. Нельзя служить по очереди: сегодня – вору, завтра – тому,  кто этого вора поймает. Надо кому-нибудь одному… Жить без этой, без непоня̓тки.   Вот и у нас  с супругой непонимание. Как и что теперь нам? Какому богу служить,  абы в бедность не провалиться? Хотя, мы чего? Не такие и бедные.   Что   имеем? Пару тыщёнок. Остались от лучших времен.  Их мы – на хлеб привозной, каким раз в неделю снабжает райцентр. Остальное   возьмем натурой.  В огороде –  овощи и картошка. На речке – свежая рыбка. В лесу – ягоды и  грибы.   Да и мед  местами на вырубках сохранился. Прячется в пнях.   Пчелы для нас, что  летающие  коровы. Можно эдак-то.  Жить своей головой.   Не как велят, а как подскажут нужда и совесть…”
 Смеркалось. Вечер усаживался на землю. Где-то в кустах попискивал рябчик. И вдруг блеснуло. Галанов  даже отпрянул, придерживая шаги. Из-под маточной ели, единственной, что осталась на вырубке от былого, полетела куда-то к небу  ныряющая  луна. Свет её был неверный, однако далёкий, смело прыснувший над дорогой, а потом – по крышам, дворам и пажитям   Мохового, где  сегодня, как и вчера, продолжалась жизнь тех, кому некуда уезжать. “Да и зачем уезжать?” –  удивился Галанов,  примеряя вопрос  к  себе. И  посуровел,  почувствовав правым плечом, а потом и левым мягкую лапку, какой  прикоснулся к нему  лунный лучик, словно благословляя  его ещё на одну созидательную     работу, ту, что пойдёт в разгромленном  дедушкином бору. Работу, которую Вася с Михалычем оценили в два миллиона рублей. “Куда эти деньги? Нам, что ли?  Жителям Мохового? – Галанов заволновался. – Именно так! Тем, кому предстоит  вновь устраивать бор.  А, ежели миллионы-то эти  тю-тю? – притормозил Галанов приятную мысль, заменив ее неприятной.  –  Вася  сказал, что надо сначала долги возвратить.  Кому и за что возвращать, про это он умолчал.  Не скрыт ли тут ход, каким уводят от чистой правды?»
 Илья Арсеньевич не заметил, как сбилась его походка, и он шатнулся, как пьяный, с досадой вымолвив про себя: “Нами можно, как  пешками, поиграть. Оттого мы, как  были без денег. И снова без них…” – Илья Арсеньевич мелко  вздрогнул, стало ему очень-очень  нехорошо, как перед дракой,  в какую его вот-вот затолкают. Однако он взял себя в руки, выправил шаг, чтоб нога ступала увереннее и тверже, и, усмехнувшись, сказал, как постановил:
– Я – кто? Не только дедушкина родня, но и хозяин сегодняшня   положения! Потому и вбиваю в  голову: был у дедушки бор! И опять ему быть!..
То ли вечер вокруг, то ли ночь – не поймёшь. Заколыхали ольховые  ветви. Зашуршала  трава. Возле лужи на повороте дороги поднялся столбиком серый заяц. Кажется, всё в этом мире  было обыденным и привычным,  согласившимся  с тем, что Галанов   сказал, отправляя сказанное туда, где  к нему прислушивались  все  ёлочки-недоростки, все ежики  и зайчишки и еще махонький-махонький, но всегда   воинственный муравей.   Сейчас тот полз по ноге Галанова. Лесник увидел его на колене, почтительно наклонился и, взяв двумя пальцами, перенес путешественника в траву.
 – Обижать нас? – негромко добавил. – Только попробуйте. Не дадимся…
Юрий Максин

Юрий Максин:

В УГОДУ ВРЕМЕНИ

«Времена не выбирают, в них живут и умирают», как сказал современный поэт. И всё же хотелось бы пожить не в «эпоху перемен» и не в эпоху тотальной лжи и манипуляции сознанием. И в стране, где слова и устоявшиеся понятия не подвергаются переоценке, шельмованию, а наоборот, приобретают со временем новые грани, наполняются новыми фактами своей «биографии», и никто их не ставит с ног на голову.

В угоду лживому времени иной раз извлекают и пускают в оборот мысли и афоризмы великих людей, приспосабливая их к сложившейся политической ситуации. И растиражированные из бессовестных уст, бессовестными средствами массовой информации они смущают умы людей неискушённых в противостоянии опытным манипуляторам.

Политику не зря называют делом грязным. В годы перестройки фразу «Патриотизм – последнее прибежище негодяя» активно вбивали в наши головы. И сейчас нет-нет да и услышишь её из уст прозомбированной молодёжи, для которой чужие ценности выше собственных.

Да, есть негодяи, использующие святое понятие любви к Отечеству, к Отчизне в своих целях. Но это вовсе не означает, что патриоты – негодяи, а патриотизм утратил своё истинное значение. Любовь к Отечеству жива и будет жить, покуда бьются человеческие сердца, «пока сердца для чести живы», как сказал другой поэт, великий поэт. А ещё он сказал в письме к другу: «… клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить Отечество, или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог её дал».

А теперь об истории вышеупомянутого афоризма (взято из Интернета. –Ю. М.).

Фразу «Патриотизм – последнее прибежище негодяя», ставшую  афоризмом, произнес доктор Самуэль Джонсон (1709 – 1784), автор знаменитого «Словаря английского языка», в Литературном клубе 7 апреля 1775 года.

Ровно за год до того, к парламентским выборам мая 1774 года, он опубликовал эссе под названием: «Патриот. Обращение к избирателям Великобритании». Эссе представляло собой памфлет (небольшое обличительное полемическое сочинение на общественно-политическую тему. – Ю. М.) в защиту стоявшей тогда у власти политической партии тори (предшественницы современной партии консерваторов) от агитации политической партии вигов (предшественницы либеральной партии).

Поскольку «патриотизм» стал основным лозунгом вигской оппозиции, эссе доктора Джонсона посвящено разоблачению «ложного патриотизма», как проявления политической демагогии, в противопоставлении его патриотизму истинному.

Эссе начинается с утверждения, что место в парламенте могут занимать только истинные патриоты: «Патриот тот, чье публичное поведение определяется одним мотивом – любовью к своей стране…».

Далее Джонсон предостерегает против «ложных внешних признаков» патриотизма, сравнивая «ложных патриотов» с фальшивыми монетами, которые блестят, как настоящие, но отличаются по весу. Он возражает против мнения, что патриотизм обязательно заключается в «резкой и упорной оппозиции» действующей власти. Он обращает внимание, что нередко политики уходят в оппозицию под влиянием ущемленного самолюбия и честолюбия, либо элементарной «надежды пробиться к богатству» (первых он ставит выше, считая, что они, по крайней мере, частично искренни). Он осуждает апелляцию политиков к «толпе», кроме чрезвычайных случаев, считая, что «толпа» неспособна адекватно судить о действиях правительства. В заключение, он призывает нацию «выздороветь от своего заблуждения и объединиться в общем отвращении к тем, кто, обманывая доверчивых мнимым вредом, подчиняя слабых смелой ложью, апеллируя к суждениям невежества и льстя тщеславию посредственности, клевеща на честность и оскорбляя достоинство (…),  присваивают себе имя патриотов».

Таким образом, негодяи по Джонсону – это политические демагоги, играющие на святых для человека понятиях, к которым относится и любовь к Отечеству.

В наше время смысл фразы «Патриотизм – последнее прибежище негодяя» трактуется ещё и следующим образом: не всё пропало даже  у самого пропащего человека, отвергнутого друзьями и обществом, если в его душе сохраняется чувство Родины, в ней его последняя надежда и спасение. Навряд ли. Скорей всего, это дань терпимости в обществе. В народе говорят – горбатого могила исправит. Или чудо произойдёт.

Вспомнилась история другой фразы, которую время также отшлифовало себе в угоду: «Из всех искусств для нас важнейшим является кино». Её называют ленинско-луначарской, так как возникла она в разговоре главы государства с первым наркомом просвещения. Первоначально она прозвучала так: «Пока народ безграмотен, из всех искусств важнейшими для нас являются кино и цирк». Да, оба вида искусств – зрелищные, но со временем кино завоёвывало всё больше и больше зрителей. Его, в отличие от цирка, «крутили» в клубах и домах культуры в самых отдалённых уголках нашей Родины.

Сейчас в каждый дом вошёл телевизор, а для него из всех искусств важнейшим является…реклама. Пришло время торгашей. Как пел известный бард: «…у каждой эпохи свои подрастают леса».

Нынешнее российское общество напоминает детскую игрушку – пирамидку, у которой вынут пронизывающий слои-колёсики стержень. Ветер времени подует сильнее, и покатятся они в разные стороны, верхние – раньше и дальше всех. На месте останутся два-три нижних слоя, самые близкие к родной земле, самые многочисленные в смысле населения, «тяжёлые на подъём».

Из любви к Отчизне формируется единство в обществе. Любовь к Отечеству и есть тот стержень, на который образно говоря и нанизаны слои-колёсики пирамидки, который их объединяет, делает народ народом. Снизу – вверх…

Николай Иванов

Николай Иванов:

ПРОЩАЙТЕ, КАПИТАН

Наш капитан сошел на берег.

И все вдруг поразились: как он мог в течение долгих-долгих лет быть порой един во многих лицах на фрегате «Союз писателей России».

Словно боцман, он добывал провиант для команды. Штурманом прокладывал на каждодневно меняющихся, тасующихся политическими шулерами картах маршрут движения. Метеорологом предсказывал погоду, менявшуюся по воле политиков по сто раз на день. Лоцманом вел корабль среди рифов, айсбергов и скал. Старпомом выбирал бухты, в которых укрывал от разрушительных для судна и губительных для экипажа бурь. Шкипером наполнял ветром паруса, и никто никогда не сможет упрекнуть команду «Союз писателей России» в том, что они висели на мачтах просто лоскутным материалом. Он не выпускал из своих рук штурвал, и он же где по громкой связи, где от человека к человеку передавал необходимые для жизнедеятельности и устойчивости корабля команды.

Наш капитан при этом был и духовником своей многочисленной, достаточно разношерстной и самолюбивой команды, дав ей высоты общения с патриархами Алексием II и Кириллом. Он творил молитву адмиралу Федору Ушакову, и во многом благодаря его стараниям великий флотовождь был причислен к лику святых. Дипломатом вел переговоры в чужих палестинах и родных землях. В своих порой даже труднее. И непрерывно заполнял и заполнял судовой журнал, фиксируя время, прозорливостью и мудростью спасая команду от многих возможных бед.

Это оттачивало его лик, но истончало здоровье.

Соединяя в себе многие ипостаси, он тем не менее работал только в команде.

А еще любил юных гренадеров и ушаковцев, движение которых создавалось и ширилось под его дланью. И ребята пошли в жизнь по пути, выверенному его сединами и его сердцем…

О сходе капитана на берег я узнал у Полярного круга, в селе Ижма. Оно стало своеобразным символом России в сентябре 2010 года, когда потерявший управление Ту-154 с пассажирами на борту должен был, обязан был рухнуть в безбрежной тайге.

Но жил на земле командир вертолетной площадки Сергей Сотников, который 12 лет по собственной инициативе расчищал снег, вырывал бурьян и кустарник, держал без приказов и зарплаты в надлежащем состоянии местный заброшенный аэродром. За неделю до аварийной посадки заставил местного бизнесмена убрать с аэродрома сваленные на бетонку бревна.

И экипаж воспользовался этой микроскопической долей спасения машины и людей, посадив гибнущую «Тушку» на крохотный пятачок, отвоеванный у тайги и продажного времени русским мужиком, просто имевшим совесть.

Союз писателей России под руководством своего капитана тоже стал для России своеобразным аэродромом, когда оголтелые либералы, русофобы всех мастей, дорвавшиеся до власти, презирающие Россию западники свалили наше Отечество в штопор. И для нее так же, как у падавшего Ту-154 под Ижмой, оказался вдруг готовый для аварийной посадки духовный аэродром, который в такие же беспросветные годы, без приказов и зарплат, но очищали от скверны русские писатели. И как в Ижме смог вновь взлететь исправленный умельцами самолет, так и Россия, передохнув у живительного костра своих истинных патриотов, начала новый набор высоты. И всего лишь благодаря самоотверженности тех, кто не предал страну, не засомневался в ней, не опустил руки от бессилия в защите традиционных нравственных ценностей, русского литературного слова, духовного здоровья нации.

И в утренний воскресный час 8 июля на краю ижимского аэродрома, где в это время даже ночью не заходит за горизонт солнце, я, как все писатели России, тихо попрощался с сошедшим на берег капитаном. Нам плыть в безбрежном житейском океане дальше, но утешает одно: на берегу, на котором остался наш капитан, в это время нет ночи, а значит, у него всегда будет светло.

Прощайте, капитан!

(http://rospisatel.ru/ivanov-ganichev.htm)

Сергей Багров

Сергей Багров:

РУБЦОВСКИЙ КОСТЁР

С 19 по 22 июля в городе Тотьма и в Тотемском районе состоится празднование Рубцовского костра. Праздник  стихийный, исключительно народный, организованный зовом сердец  простых тотьмичей. Приедут на него почитатели поэта из города на Неве,  из Вологды и Вологодской области. В  первую очередь из тех мест, где Рубцов когда-то бывал и писал там стихи.
Где будет праздник? Прежде всего, это берег  реки города Тотьмы, Кореповский ров, аллея цветов около Средней школы №1, улицы, выходящие к Сухоне, редакция местной газеты. В редакции поэт встречался с тотемскими газетчиками, играл  в биллиард, шутил и очаровывал журналистов с печатниками только что написанными стихами.
Затем участников праздника ждет  поездка в село Красное. Оттуда 25 километров по старой дороге, какой Рубцов десятки раз торопился в свою Николу. Обязательное посещение Манылова,   самолучшего когда-то на Вологодчине  колхоза, которым руководил легендарный председатель Владимир Анатольевич Жданов. Встречи с теми, кто сегодня живет в Пьянкове, Пузовке и Крутице. Там и сама Никола, где Рубцов в незабываемом 1964 году написал 39 стихотворений.  И, конечно, костер на берегу речки Толшмы. Сколько было этих костров при жизни поэта! Да и после жизни! И вот еще один, на чистейшем белом песке. Огонь, вода и протянувшие свои ветви нестареющие ракиты.
Уверен, что многие из  почитателей великого лирика хотели бы побывать на этом благородном   песке ,  возле трепетного огня, который всех посетивших его озарит посланными  из вечности всполохами мерцаний, а вместе с ними и гласом оживших звуков, какие нам посылает с небес поэт.   Поэтому всем, кому быть у костра, и  всем, кто вдали от него,   я передаю то особое настроение августа   1964 года, когда мы, тогдашние, Николай Рубцов, Иван Серков и Сергей Багров, сидели в гостях у красавицы Толшмы, смотрели сквозь искры огня на иву, склонившуюся над речкой, откуда летела высокая песня, а в ней, словно свет самого Николая Михайловича, пробудившийся  соловей. Поет и поет, славя застенчивую Николу, а вместе с ней  нашу родину, милосердие  и любовь.

Надежда Кондакова

Надежда Кондакова:

Борис Примеров. От свадьбы до похорон Из книги воспоминаний

Занятия в Литинституте в 1968 году начались, как обычно, 1 сентября. Первокурсники к этому дню, естественно, прибыли все, как один. Зато старшие съезжались на учёбу медленно, спрохвала, как любил говаривать мой отец. Правда, осеннее общежитие всё равно гудело, как потревоженный улей. Это прибыли на сессию студенты-заочники, битые жизнью, тёртые в литературных баталиях, имеющие за плечами по несколько разнообразных профессий люди, большинству из них было под 30 и даже за 30 лет. Некоторые уже публиковались, ходили в корифеях у себя на малой родине, другие только мечтали увидеть напечатанным в столичной прессе хотя бы одно своё имя.

Однажды ярко-солнечным днём, ближе к концу сентября, вместе с кем-то из сокурсников я возвращалась из института. На пороге общежития увидела двух незнакомых мне парней, с которыми весело беседовал мой земляк, студент-заочник Валера Кузнецов. Один из них, невысокий, щуплый, с фантастическими в пол-лица синими глазами привлёк, вернее, не мог не привлечь моё внимание. Слишком необычным, слишком непохожим на других было это лицо. В ту же минуту Валера остановил меня за руку: «Это моя землячка Надя Кондакова» – и, кажется, добавил какие-то эпитеты, так легко раздаваемые в юности друг другу… «Надя, познакомься, это Борис Примеров», – продолжил он уже без эпитетов. Я не помню, протянула ли я руку или просто кивнула в ответ, но, скорее всего, смутилась, как смутился и тот, чьи стихи я знала наизусть ещё в Оренбурге, книгой которого «Некошеный дождь» восхищалась, купив её на втором курсе саратовского филфака.

Могла ли я думать, что с этого мгновения жизнь моя, изначально вымечтанная и настроенная на один план, пойдёт совершенно по другому кругу, подвластная року и несущемуся потоку событий, управлять которыми я была уже не вольна… Ни наличествующий «жених», ни друзья юности, ни мама, настроенная этими друзьями против моего избранника, ничего не могли изменить в моей жизни. Через два месяца я стала невестой, а через три – женой Бориса Примерова.

Наше сближение началось так внезапно и так стремительно, что я, кажется, и опомниться не успела, как влюбилась в него до беспамятства. Всё в нём было необычайно и непредсказуемо – мысли о жизни, суждения о литературе, полное пренебрежение к быту – жильё его (а он как старшекурсник и уже знаменитый поэт жил в общежитской комнате один!) напоминало помещение после обыска, всё было в хаотическом беспорядке. Казалось, что судьба послала его навстречу мне специально – для того, чтобы я могла его защитить, спасти от быта, скрыть в коконе женского тепла и домашности, которых у него в жизни до этого явно не было.

Роман как таковой начался у нас в день посвящения в студенты. Был такой праздник, на котором присутствовали и старшекурсники. После официальной части начались танцы. Борис подошёл и пригласил меня на вальс. К моему удивлению, этот нескладный с виду паренёк танцевал изумительно. Он был от природы очень музыкален, любил и знал мировую музыкальную классику, поражал этими знаниями даже специалистов-музыковедов. Слушая радио, он мог угадать не только автора и исполняемое произведение, но и дирижёра.

Домой в тот вечер мы ехали вместе, наперебой читали друг другу стихи – не свои, а просто любимые, живущие в памяти стихи. Больше всего, кажется, Державина и Пушкина. Спецкурс по Пушкину у меня в университете был любимым, а Державина я как раз летом сдала на пятёрку, поэтому мне было легко поражать собеседника своей «эрудицией». А вот у него с этим великим предшественником Пушкина была своя история. На втором, кажется, курсе Примеров пришёл на экзамен по литературе XVIII века к профессору Г.Н. Поспелову, который одновременно был и профессором МГУ. Конечно, качество знаний филологов из МГУ разительно отличалось от познаний «творческих гениев» Литинститута. Преподаватели всегда делали скидку «на талант». Но тут случилось непредвиденное. Примерову по вытянутому билету достался Державин. А он его толком не знал. Начал, по его же словам, бекать-мекать, что-то там плести достаточно косноязычным образом. И вдруг, совершенно неожиданно для себя самого, пожилой профессор расплакался, как ребёнок, резко встал и вышел из аудитории. Потом вернулся, взяв себя в руки. «Как же это вы, талантливый поэт, не читали такого мощного, с блёстками гениальности поэта, как Державин? Вот что, молодой человек, я вам оценку не ставлю, ступайте в библиотеку, и когда всё прочтете, приходите ко мне.» Всю ночь до самого утра Борис читал Державина, был поражён им настолько, что большую часть стихов запомнил наизусть – память у него была превосходная… Через два дня он получил у Поспелова «пять», навсегда влюбившись в этого мощного поэта.

…По воскресеньям мы часто ходили в Останкино, благо оно рядом – в получасе ходьбы прогулочным шагом. Дополнительную прелесть Шереметевскому парку и дому в нём придавали эмигрантские стихи полузапрещённого Ходасевича: «Разве мальчик в Останкино летом танцевавший на дачных балах…» – они рисовали какую-то иную жизнь, столь непохожую на нашу, взывали к какой-то иной музыке и гармонии…

Незаметно для себя самих мы стали неразлучны. И в то же время мама и друзья заваливали меня письмами с требованием на ноябрьские праздники прилететь в Оренбург. Все считали, что ещё можно что-то изменить. Но, как говорили в старину, всевидящее око судьбы уже всё определило.

В октябре Борис с группой писателей отправился в командировку – в Тамбов, и через неделю, в первый же вечер по возвращении, спросил: «А ты могла бы выйти за меня замуж?» Предложение, сделанное в такой странной форме, было немедленно принято. Но и без того я уже знала, что от этого большого, беспомощного и бесконечно талантливого 30-летнего ребёнка мне никуда не деться.

Мы подали заявление в Тимирязевский отдел ЗАГС, что неподалёку от общежития. Весть о том, что Борис Примеров женится, мгновенно облетела Литинститут. И тут выяснилось, что почти одновременно с нами заявления на регистрацию брака подали ещё трое однокурсников Бориса, в частности, талантливый, подававший большие надежды прозаик из Орла Игорь Лободин и мало кому тогда известный, но очень ценимый Борисом поэт Юрий Кузнецов.

Не знаю, уж кому первому пришло это в голову – устроить общую свадьбу, но тогдашний ректор Владимир Фёдорович Пименов, человек добродушный и незлобивый, эту идею подхватил и принялся воплощать в жизнь. В последний момент, правда, Юрий Кузнецов, как человек самостийный, почему-то с этого корабля спрыгнул. Через неделю он со своей избранницей тихо расписались и после сессии уехали на каникулы. А мы, остальные две пары, плыли по течению, неведомо кем организованному. Моих родителей на свадьбе не было по причине семейного траура. Приехала из Оренбурга младшая сестра, тогда ещё школьница. Со стороны Бори были его братья-ростовчане и старшая сестра. Зато у каждой пары были посажённые отец и мать. В нашем случае это – тогдашний проректор Александр Алексеевич, он же Ал. Михайлов, с которым до последних его дней у меня сохранялись трогательные дружеские отношения, и Валентина Александровна Дынник, за которой вился таинственный и притягательный шлейф «возлюбленной Есенина».

Гостями на этой знаменитой студенческой свадьбе, был весь 4-й курс и почти весь преподавательский корпус. А также наиболее близкие друзья Бориса, которые позже стали и моими друзьями. Это Владимир Николаевич Соколов со своей тогдашней женой, яркой манекенщицей Ираидой, которую он отбил у поэта Лугового, и совсем ещё без налёта секретарской бронзовости – темпераментный Егор Исаев с милой и домашней женой Женей. Вместо отсутствующей мамы она бегала со мной по магазинам в поисках свадебного платья, фаты и белых туфелек, которые, как и всё в то время, нужно было ещё достать… Сохранилась единственная и странная фотография из загса – на ней мы с Борисом стоим, застенчивые, торжественные, растерянные, смотрим как бы в разные стороны. Справа от нас – с гривой чёрных кудрей печальный Саша Вампилов (он утонет в Байкале через два с половиной года), а слева – блестящая филологиня и отличница Юля Бойчук, которая, окончив аспирантуру, добровольно уйдёт из жизни, тоже довольно скоро.

Наш брак проживёт 26 лет, 4 месяца и два дня. Закончится он тоже трагической смертью Бориса 5 мая 1995 года.

Что-то хрупкое, изначально непрочное и печальное, видимо, было в самóм замысле нашей с Борисом общей жизни, коль так жестоко и жёстко обошлась судьба со всеми, кто оказался причастен к ней. Даже то наше весёлое и песенное студенческое застолье в самом конце было смазано ужасным происшествием: во время свадьбы в одной из аудиторий попыталась свести счёты с жизнью однокурсница Бориса. Её успели спасти. Слава богу, сами мы узнали об этом много позже…

Если совсем кратко охарактеризовать суть человека (я подчёркиваю это слово, ибо говорю не о профессии!), рядом с которым я прожила четверть века, то наиболее подходящими окажутся слова – «поэт Божьей милостью». Этим объяснялись и неизъяснимая прелесть нашей совместной жизни, и изначально заложенный в ней трагизм.

Не для мира, не для повседневности и уж тем более не для «быта» Бог создаёт своих драгоценных поэтов. Может быть, потому все попытки изменить предначертанное, переиначить судьбу, вписаться в мир, живущий далеко не по небесным правилам, для многих из них заканчиваются трагически.

«Я пришёл на эту землю, чтоб скорей её покинуть» – Есенин написал это в 19 лет. Именно поэтому, опираясь на эти и другие стихи его, Борис Терентьевич считал версию о самоубийстве – состоятельной. Сам он в молодые годы не раз вступал в запретную зону той же темы – раннего и драматического ухода из жизни. («Я в рубашке родился, без рубашки умру…», «У меня весёлое начало и совсем трагический конец» и др.)

Внешне, надо сказать, Борис Примеров тоже выглядел существом не от мира сего. А в минуты, когда ему являлись стихи, вообще мог показаться невменяемым – бегал по квартире, размахивал руками, подпрыгивал, смотрел невидящими глазами, не обращая внимания ни на что и ни на кого вокруг. Подбегал к столу, записывал на ходу разбегающиеся вкривь и вкось строчки так, что порою не мог и прочесть написанного. Со временем я научилась разбирать этот почерк-сумятицу лучше, чем он сам, как научилась понимать, что в нашей семейной истории никогда не будет продуманной логики, жизненного плана и рациональной выстроенности.

Разумеется, появление в Оренбурге такого необычного зятя не могло не расстроить моих родителей, людей вполне земных, чудесных, но далёких от литературы и других творческих профессий. Первое, что решила сделать мама, – заняться перевоспитанием тридцатилетнего человека, ни на минуту не сомневаясь, что это возможно. Я же и в двадцать лет понимала тщетность этих попыток: можно отучить человека от любых пристрастий и привычек, но нельзя поменять его суть. Борис умом тоже догадывался, чего от него хотят, и даже старался «стать, как все», но стараний этих хватало ненадолго. Конфликт этого глубинного непонимания, несовместимости «стихов и прозы» длился всю нашу жизнь. Они и ушли с земли почти одновременно – в один световой год, мои незабвенные родители и мой незабываемый муж. Сострадания к людям, сердечной доброты, честности, бесконечной жажды справедливости и правды на земле – этого Господь отсыпал щедрой мерой всем троим. Но одному он повелел ещё всё это превращать в стихи.

Ну, конечно, в стихи-то его я и влюбилась в 17 лет! А при личном знакомстве только и успела понять: между личностью поэта и тем, что он пишет, – ни малейшего зазора. Так было у лучших из наших классиков. Так должно быть у любого, примеряющего на себя тогу поэта.

Я Русь люблю! А кто не любит?

Но я по-своему, и так,

Что слышат всю Россию люди

На песенных моих устах.

Я к Дону вышел, и отныне

В неподражаемом числе

Необходим я, как святыня,

Одной-единственной земле.

И я не жажду поцелуя,

Я сам, как поцелуй, горю.

И нецелованным умру я,

А может, вовсе не умру!

Вокруг трагической добровольной смерти Бориса Примерова было много фальшивых слухов и недоговоренностей, но никто, кроме самых близких, не знает истинной причины и мотивов происшедшего в те ужасные дни.

Подробно о Борисе Терентьевиче Примерове и нашей с ним 26-летней жизни я рассказываю в книге «Без вранья, но с умолчаниями…», работа над которой подходит к концу. Но сегодня моя память крутится только вокруг тех чёрных дней, которые помню так, словно всё это произошло только вчера.

Борис Примеров – дитя вой­ны. Мальчиком в Ростове он пережил оккупацию, и воспоминания о ней оставались в его сердце – детскими. Например, он отчётливо помнил, как в те годы ему постоянно хотелось чего-нибудь сладкого… как однажды немец угостил их с друзьями шоколадкой… Ужасов и зверств войны он не сохранил в памяти, может быть, потому, что их не видел. Но зато День Победы семилетний пацан запомнил отчётливо! И всю свою жизнь испытывал к фронтовикам какую-то особенную признательность и нежность; со многими прозаиками и поэтами фронтового поколения Борис искренне дружил.

Известие о том, что 50-летие Победы будет праздноваться не на Красной площади, повергло его в шок. Хрупкая от природы нервная система поэта, склонная к депрессиям натура начиная с печальной осени 1993 года неуклонно набирала роковые для него обороты. В лучшие времена дело кончилось бы больницей и через месяц-другой – значительным улучшением общего психофизического состояния организма, но лучших времён уже не было…

Мы с сыном понимали это, но ничего поделать не могли. Новые законы говорили, что лечение таких заболеваний, как депрессия, даже в такой тяжёлой форме, как склонность к суициду, может быть только добровольным. Хотя на моей памяти никто из больных такого рода добровольно лечиться не хотел. Я надеялась на то, что наше переселение в Переделкино, которое Борис так любил, даст толчок положительным эмоциям, и всё как-то обойдётся. Увы… Борис тяжело переживал отсутствие внимания к поэтам-фронтовикам даже накануне 50-летия Победы. Помню, как он, обложившись книгами, читал мне их стихи, живых и ушедших. Потом оказалось, что в те же дни он звонил Николаю Старшинову и в страшном возбуждении читал ему по телефону его стихи и благодарил за Победу… Помню, что он совсем перестал спать – сутки, другие, третьи… Однажды после такой бессонной апрельской ночи он сказал: «Скоро ты узнаешь, какой я сильный!»

В апреле он почти ежедневно ездил в Москву по делам; говорил, что готовит подборку стихов к 9 Мая для какой-то неизвестной мне железнодорожной газеты… Честно говоря, меня должно было это насторожить. Зачем известному поэту печатать свои стихи в какой-то многотиражке, когда их, безусловно, напечатает любая газета, хоть «ЛР» хоть «ЛГ», хоть та же «Завтра», в которой в те времена он был частым гостем?! Не придала я значения и тому факту, что Борис не попросил меня перепечатать на машинке рукопись, как это бывало раньше, ибо всю нашу жизнь я была ему и машинисткой, и редактором, мнение которого он чрезвычайно ценил… Это теперь, долгие четверть века, я цепляюсь памятью за те странные детали, а в той «суматохе выживания», в которой оказались многие из нас в 90-е годы, они просто прошли мимо.

И вот наступило 1 мая, потом 2-е… Борис вновь не спал ни днём, ни ночью. Практически перестал есть. То уходил в лес, то в подавленном настроении бродил по Переделкину; Марина Кудимова видела его одинокую фигуру на краю платформы Мичуринец… Мимо него бешено проносились поезда и электрички. А 3 мая он рано уехал в Москву, но вскоре вернулся в страшно возбуждённом состоянии. «Боря, что случилось?», – спросила я его. «Всё кончено! Ничего уже не исправишь…» – ответил он мне, и синие глаза его стали почти чёрными, как всегда во время печали или ссоры. «Да расскажи же мне, что стряслось! У тебя что-то болит?» «Да… Душа болит. Как они могли перенести парад 50-летия Победы с Красной площади на Поклонную гору?! Это же плевок фронтовикам! Всем – и живым, и мёртвым… И никому они не нужны… Подлецы… все подлецы… И писатели все подлецы, забыли фронтовиков… Никто не знает их стихов… Никому они не нужны… Я Коле Старшинову сказал об этом…»

В сумбурной речи его было столько горечи, столько боли, что я подошла, обняла его голову, стала утешать, говорила, что всё уладится, что надо ему немного подлечить нервы и сразу станет легче… К чаю, налитому мной, он так и не притронулся, руки его дрожали, и когда я их коснулась, они были холодны, как у покойника. Этот холод я знала и раньше, накануне всех его прошлых больниц… (Страшный прилив крови к голове делает холодными конечности – так мне когда-то объяснял это состояние один психоневролог.)

«Но ты скоро узнаешь, какой я сильный, – повторил он фразу, сказанную мне десятью днями раньше, – все это скоро узнают…»

Смысл сказанного открылся уже после похорон, когда кто-то принёс в дом газету «Московский железнодорожник», где в номере, посвящённом 9 Мая, Борис Примеров опубликовал… стихи поэтов-фронтовиков… (не падайте, мои друзья!) под своим именем! Не самые известные их стихи, но то, что это были все до одного стихи поэтов-фронтовиков, причём не самые сильные, не самые известные, мы с сыном поняли сразу, как только увидели газету. Что это был за дикий шаг, теперь не скажет никто, но то, что это был НЕ ПЛАГИАТ, понятно мне и всем, кто близко знал Бориса Терентьевича. Его собственные стихи гораздо сильнее и ярче тех, что были в этой подборке. Что творилось в его возбуждённом сознании, можно только предположить. Он, видимо, посчитал, что мир ахнет от такой дерзости, что своим уходом он «повернёт историю вспять», заставит «подлецов» задуматься о том, что происходит. Заставит новых людей, в том числе издающих газеты, хотя бы знать поэзию, помнить стихи наизусть, как знал и помнил тысячи строк и сотни стихотворений он сам… Гипертрофированное чувство любви к русской литературе, истории и самой родине смешалось в его голове с чувством ответственности за всё происходящее в те годы. И наложилось на болезнь. Честно говоря, я до сих пор мучаюсь от нестерпимой боли, когда всё это вспоминаю, и не могу заставить себя взять в руки ту газету, чтобы поставить все точки над «i».

Сам факт похорон Бориса Терентьевича 10 мая на Переделкинском кладбище под проливным дождём, который обычно случается после того как накануне 9 мая разгоняют тучи над парадной Москвой, помню смутно. Кто и что говорил – не помню вообще. Но до сих пор вижу, как он лежит в гробу – тихий, умиротворённый, без тени страдания на лице, без жутких душевных мучений, терзавших его в последние дни апреля и начала мая, когда он принял роковое решение.

Несмотря на факт само­убийства, мы с сыном написали письмо на имя Святейшего Патриарха Алексия II, представили справку о том, что в течение жизни Борис Терентьевич страдал депрессиями и наблюдался у врача, и получили разрешение на его отпевание. На 9-й день на кладбище в узком кругу друзей состоялось само отпевание…

Как я надеюсь на то, что Господь тоже милосердно простил смятенной душе поэта этот страшный грех! Свидетельствую, что чистота его помыслов и деяний всю жизнь была безупречной. Царствие Небесное тебе, мой дорогой!

(http://lgz.ru/article/-25-26-6649-27-06-2018/boris-primerov-ot-svadby-do-pokhoron/)