Вологодский литератор

официальный сайт
10.01.2020
3
48

Сергей Багров НЕВИДИМЫЙ ПОЕДИНОК

Думал ли я, что когда-нибудь побываю на “Красной Пахре», в дачном селении за  Москвой, где во второй половине прошлого века обитала писательская элита. Мало того, оказался я и в уютном  особняке, хозяином которого был  Владимир Федорович Тендряков, неутомимый спорщик и правдолюбец, прогремевший на весь Советский Союз  повестями “Тройка, семерка, туз», «Чудотворная», «Апостольская командировка”,”Затмение”, “Покушение на миражи” и рядом других тревожащих душу произведений, вызвавших  жаркое  обсуждение буквально во всех регионах страны.

Владимир Федорович был неутомимым тружеником письменного стола. Сидел за ним с утра до вечерних потемок. Прерывался разве на часовую пробежку в соседнем лесу, дабы размять засидевшиеся суставы. Или принять живших  где-то с ним по соседству Юрия Трифонова, Александра Твардовского, Владимира Солоухина, Евгения Евтушенко, Зиновия Гердта, Беллу Ахмадулину, Юрия Нагибина, Александра Галича. Принять по одному, а то и всех вместе не только как желанных гостей, но и как высший цвет отечественной  культуры. Обсуждения, споры, сердечные  песни, мудрый  тост и звон хрусталя –  все здесь было искренне и открыто, словно на празднике, и дом Тендрякова  становился буквально   клубом для тех, кто держал над людскими  душами   власть.  Были здесь и те литераторы-новички, которых мало кто знал, однако они надеялись, что и их однажды страна  услышит.

Я тоже надеялся. Потому и приехал в Пахру, чтобы принять  от высокого мэтра рекомендацию для вступления в Союз писателей СССР. Владимир Федорович к приезду моему был готов. Сразу увел меня на второй этаж, где был его кабинет.

Я удивился большому письменному столу, имевшему полукруглый вырез-овал. В этот  вырез-овал Тендряков вместе с креслом не просто вместился, а как бы вплыл, образовав нечто едино общее со столом. Сразу же стал читать документ, ради которого я  и приехал:

“Знаком с творчеством С.Багрова по двум книгам “Колесом дорога” и “Сорочье поле”. Несмотря на то, что автор пока еще ищет свой путь, можно без оглядок говорить о недюжинных задатках художника, о наличии  серьезного таланта. Его обрисовка героев скупая и ёмкая. Язык точный, яркий, без сусальной красочности. Порой поражает способность Багрова в одну строку уложить объемную картину. То, в чем Чехов видел высокое мастерство – через горлышко разбитой бутылки передать лунную ночь – уже присуще Багрову. В любом его произведении чувствуется  стремление к отстаиванию человеческих ценностей, активная неприязнь ко всему наносному, к духовно-мусорному. Наконец, едва ли не самое важное достоинство – народность, не навязчивая, не искусственная, органическая. Удивительное знание быта, удивительны речевые характеристики.

За одно то, что Багров сделал, может без оговорок быть принят в члены Союза. Но –  и вряд ли я тут ошибусь – он подает еще большие надежды на будущее, а это, считаю, должно приниматься во внимание в первую очередь.

       В. Ф. Тендряков, Москва. 8.11.1978 г.”

 

Всего один вечер я находился у Тендрякова. Он сразу и удивил, спросив: есть ли у меня в хозяйстве собака?

– В детстве была, – вспомнил я, – молоденькая овчарка. Я очень ее любил. И она любила меня. О, как печалился я, когда она заболела. Глядел в ее оливковые глаза, а в них такая преданность и тоска, что я не выдерживал. Плакал. Слезы мои падали на нее. Она их облизывала, как назначенное  лекарство. Умерла моя Альма. Честное слово, я до сих пор ее вспоминаю не как животное, а как человека, и всё ругаю себя, что не мог отвести от нее приставучую  хворь.

– Душа человеческая и душа собачья. В чем-то они одинаковы, – сказал Тендряков.- Потому   о собаке сейчас я тебя и спросил, что хочу, чтоб и ты о собаке  меня  послушал.

Тендряков достал из стола готовую  рукопись. И начал читать.”Хлеб для собаки”. Так назвал он свою небольшую повесть, где речь шла  о ссылаемых кулаках, которые должны были следовать по этапу. Но на одной из станций они отстали от  поезда и стали думать, куда им теперь? Надо б домой,  на родину, где родились. Однако никто туда не уехал. Помешал возвращению   голод. Полное отсутствие еды превратило когда-то цветущих людей или   в шатающихся  скелетов,  или в  разбухших, как самовары, скитальцев-бродяг. Жизнь и тех, и других зависела от корочки хлеба. Найдут ее, значит, сегодня живут. Не найдут – неизвестно,  где встретят новое утро. То ли на пустыре возле станции, то ли на тряской повозке, в  какой всех, кто помер,    переправляют на край поселка, где вырыта  яма с торчащими из  нее  фрагментами  тел.

В противовес  умирающим выселенцам, писатель рисует  портрет   благополучного мальчика из семьи районного прокурора. Мальчик с ранимой и совестливой душой, хотел бы кому-то из голодающих  и помочь. Однако было несчастных очень уж  много. Всех не  накормишь, и он выбирает лишь одного. Однако в последний момент обнаруживает, что самым заброшенным  существом в их поселке стала   гонимая всеми и отовсюду больная собака. Дать хлеб собаке. Тот самый хлеб, который он  воровски уносит  из  дома.

Последние страницы повести буквально кричат о крайней  несправедливости, на которую кулаки-изгнанники, как и собака, обречены, и не знают, как им отныне существовать.

И еще один щекотливый  момент, касающийся сына местного прокурора. Мальчик   как бы  спрашивает  у нас, читающих эту повесть: как ему  быть? Что сказать своей совести, чтобы та не казнила его за не отданный хлеб, без которого кто-то сегодня из бедолаг  расстанется с жизнью?

Господи! – вскрикивает  душа. Помоги нам увидеть перед собой нормальную   местность. Без голодающих  в этом мире. Без растерянных и забитых.

Уезжал я в тот вечер от Тендрякова с  тихой грустью. Грусть эта спрашивала меня о чем-то  пропущенном в нашей жизни.  Однако я ей в ответ – ни словца.  Мало того, Тендряков, пока мы шли к станции, показывал взмахом руки:

– Места здесь, хоть и красивые, но в печали. Вон за Пахрой тот самый лес, где Кутузов встречался с Наполеоном. Много косточек французских и русских осталось в этом лесу. А вон  среди старого сада и бывший дворец, где помещица Дарья Николаевна Салтыкова собственноручно   отправила на тот свет 120 придворных девиц.

– Страшно, – заметил я.

Тендряков согласен со мной:

– Что верно, то верно. Обыкновенного человека страх пугает. Необыкновенного – выводит на поединок с тем, кто сеет вокруг себя этот страх…

Всю обратную дорогу, пока я  ехал домой,   в голове перекручивал вещие   слова Тендрякова. Да и сам он мне виделся не похожим на всех. Что там ни говори, человек он бывалый.  На войну уходил в 41-м…

Кстати, о том, как он воевал, Тендряков вспоминать   не любил. Для него было более главным не то, как люди друг в друга стреляли, а то, как они, рискуя собой, возводили  мирную  жизнь. Этой жизни и отдал он все свои молодые и зрелые годы, став писателем первой величины.

…Сколько лет пролетело  с тех пор, как я вслушивался  в чуть запальчивый  баритон писателя-полемиста, как ощущал  пожатие жесткой его руки, как вспоминал одно   из глубинных  его суждений:

– Нет сплошь плохих, так же как нет и сплошь хороших людей. Хорошее есть у всех. И плохое – у всех. Но в разных пропорциях. И  еще, из тех, кто рядом со мной, я выбираю надежных. Кто  такие они, знает каждый. Знает и тех, кто мешает нам жить. Для меня, например, это  пролазы и жулики всех мастей. Отогнать бы их всех.  Приблизить же тех, кто готов схватиться  один на один хоть с самой    сатаной…

avatar
2 Comment threads
1 Thread replies
0 Followers
 
Most reacted comment
Hottest comment thread
3 Comment authors
Сергей БагровЛюдмила ЯцкевичВаня Попов Recent comment authors
сначала новые сначала старые
Ваня Попов
Гость
Ваня Попов

Проклятый гундяями за “Чудотворную”, вознесённый до небес монархистами за “Хлеб для собаки”, бедный Тендряков – весенний перевёртыш, герой предрассветного часа, одна из первых ласточек перестройки, указавшая путь последышам.
“Люди друг в друга стреляли”. У Астафьева в повести “Где-то гремит война” тоже “люди друг в друга стреляют”… Петрович, не подражай худшим образцам писателей-вологодцев. На войне люди, как известно, стреляют в нелюдей…

Людмила Яцкевич
Гость
Людмила Яцкевич

Уважаемый Сергей Петрович, Вы – живая история вологодской литературы. Пора всё написанное Вами о наших писателях объединить в книгу и издать её для всеобщей пользы.
А то уже появились самозванцы – “писатели-деревенщики”, которые нагло пишут свою лживую историю якобы вологодской литературы.

Сергей Багров
Гость
Сергей Багров

Здравствуйте уважаемая Людмила Григорьевна! Во-первых спасибо Вам за рецензию.Очень Вы обо мне хорошо сказали. А книгу о вологжанах в общем-то я приготовил.Лежит. Ждет удобного случая, чтоб печатать. Может,действительно ее надо выпустить. Правда, я очень плохой выпускальщик. Что касается воришек, очень уж вероломно и подло с их стороны. Я думаю, однажды они сами себя накажут.
С. Банров. 10.1.20 г.