Слово писателя Поэзия Проза Тема Новости
Слово писателя
23.02.2018
Виктор Бараков
0
14
Виктор Бараков:
АРМЕЙСКИЕ МИНИАТЮРЫ Полный вариант (Предисловие Ирины Калус)

Русский солдат, как известно, в воде не тонет и в огне не горит. Во всякой сложной ситуации сварит «кашу из топора» — таковы герои этих миниатюр.

Мимо них проплывают лица сменяющих друг друга «генеральных секретарей»;

их отправляют дежурить на «ЧК», на «дискотеку» или даже на «луноход»;

товарищи полковники читают их письма, написанные матерям, устраивают внеплановые проверки по тревоге;

герои сдают экзамены, подготовившись за одну ночь лучше, чем зарубежные коллеги за неделю;

чутко распознают своих и «не совсем своих» в пёстром армейском компоте и безошибочно делают свой выбор — раз и навсегда в пользу своей Родины.

И только кое-где в записях армейской тетради мелькают «ужасные вести»: например, о том, что «через неделю Шурик был отправлен в Афганистан»…

В остальном кажется, что героям всё нипочём — природное обаяние, здоровый цинизм и смекалка всегда верно служат русскому солдату.

А что удивительного? Самоконтроль.

«О, я, я, зельбстконтролле!»

 

Ирина КАЛУС (ГРЕЧАНИК), доктор филологических наук, профессор кафедры русской литературы МГГУ им. М.А. Шолохова, старший научный сотрудник Шолоховского центра, член Союза писателей России, главный редактор журнала любителей русской словесности «Парус».

 

 

«Нам, гагарам…»

 

17 ноября 1982 года капитан Гагара, командир батареи ПВО учебной части под Харьковом, проснулся рано: позавчера страна простилась с генеральным секретарем Леонидом Ильичом Брежневым, а сегодня надо было заменить его большой портрет над аркой у входа в батарею.

Вооружившись складной лестницей, Гагара, — широченный грек со смоляными волосами, темными глазами и трубным голосом, — снял фото почившего генсека, отдал его солдату, а на освободившееся место деловито повесил рамку с изображением нового генерального — Юрия Владимировича Андропова.

— Нам, гагарам, недоступно наслажденье битвой жизни… — напевал он себе под нос, но так громко, что в самых дальних углах казармы можно было услышать его бас.

9 февраля 1984 года Андропов умер. Спустя неделю Гагара, мрачный и взъерошенный, то ли от слухов, то ли от недосыпа, молча, но с видимым раздражением прикрепил на насиженное место портрет полумертвого Константина Устиновича Черненко, немного успокоился, проверив издалека свою работу, и угрожающе просипел:

— Нам, гагарам, недоступно наслажденье…

10 марта 1985 года умер Черненко. Через три дня Гагара, уже ставший майором, возмущенно стуча сапогами по деревянному полу, приволок лестницу, снял портрет, грохоча на всю казарму:

— Вот ведь, мать, какое дело, к нам, гагарам, прилетело!.. — И взял из рук прапорщика завернутый в серую бумагу прямоугольник.

— Сейчас Горбачева повесит! — Шептались солдаты, но промахнулись: майор раскрыл «новинку» — это была всем знакомая фотография Владимира Ильича Ленина. Энергичное движение рук — и вождь мирового пролетариата устремил строгий взор в сторону умывальной комнаты.

— Ну, все! — Гагара с облегчением выдохнул воздух, складывая лестницу и, беря ее подмышку, протрубил:

— Больше сюда лезть не придется — этот точно не умрет, всем ясно?! Будет висеть здесь вечно! — И, подхватив из рук помощника перевернутое лицо покойного секретаря, бодро зашагал к выходу:

— Нам, гагарам…

 

Луноход

 

5 декабря 1982 года мы приняли присягу. Ушли в прошлое домашние тапочки неумех, стиравших небрежно намотанными портянками ступни до кровавых мозолей; зажили исколотые иголками пальцы, по нескольку раз пришивавшие подворотнички; были отремонтированы шинели, сожженные снизу дрожавшими в руках спичками — бахрому убирать тоже надо уметь. Пора было идти в первый наряд.

На следующий день круглый, как глобус, старший прапорщик Бондарь выстроил в казарме одетых по полной форме испуганных и тонкошеих новоиспеченных солдат, уже сменивших поголовное лысое сияние на бодрый пушок:

— Первый наряд — как первая брачная ночь, орлы мои недоделанные! Сегодня я добрый: наряды выберете сами… Кто желает идти на ЧК?

Казарма стушевалась. ЧК… Лубянка… Дзержинский… Желающих не оказалось.

— Так, все ясно. Ты, ты и ты — шагом марш на чистку картошки.

Из первой шеренги вышли трое и нескладно зашагали к выходу.

— Кто хочет на дискотеку?

Лес рук! Все радостно вытянули серые суконные рукава в надежде оказаться в числе счастливчиков.

Все, да не все. Я не стал поднимать руку, чувствуя подвох.

— Вот ты, ты и ты; и, пожалуй, ты еще — идете в столовую мыть диски. Тарелки будете драить всю ночь!

Унылый строй ушел в том же направлении.

— Кто пойдет на луноход?

Я, встрепенувшись, решил: вот он, мой звездный час! Со мной изъявили желание идти еще двое любителей космических путешествий.

— Вам сначала в каптерку! — Прапорщик вернул нас с полпути.

«Каптеранг» выдал выцветшее, белесое, почти прозрачное, будто вымоченное в хлорке, странно пахнущее солдатское обмундирование, вручил каждому по совковой лопате и повел нас на самую окраину военного городка.

Через десять минут мы стояли у лунохода. Это была и впрямь похожая на космический аппарат старая шестиколесная тележка из-под ракет, доверху наполненная содержимым… всех отхожих мест части.

Мы сели в бортовой ЗИЛ, взявший на буксир зловонное чудовище, и отправились на свалку. Целый день мы долбили и месили «лунный грунт», проклиная себя за глупость и легкомыслие. Мы уже видели картину будущего нашего позора, и не ошиблись: над нами смеялась вся батарея.

Впрочем, одно комфортное преимущество у нас было.

Обедали мы отдельно.

 

Шурик

 

На окраине нашей части стоял одноэтажный домик из белого кирпича. Его окна были зарешечены, а входная железная дверь закрывалась на два замка. Мы еще не знали, что это пункт военной цензуры — были заняты другим: ходили в наряды, борясь со сном и голодом, заучивали параграфы устава, занимались физподготовкой и знакомились с техникой. Первые месяцы службы — самые изматывающие.

Совсем редкими были минуты отдыха — нам позволялось сидеть в Ленинской комнате, на стенах которой висели патриотические плакаты и лики вождей, а в красном углу, — красном потому, что он был занавешен красной материей, — стоял белый бюст главного вождя. Здесь мы, сидя за столами, сочиняли письма.

Самым большим любителем сочинительства был Шурик, — солдат неизвестной национальности, нескладный альбинос в рыжих конопушках. На самом деле его звали Василий Шуряк, но прозвище вытеснило его подлинное имя. Да и как иначе: Шурик был посмешищем и тоской батареи. За что он ни брался — все валилось из его длинных крючковатых рук: картошку чистить он не умел, тарелки мыть — тоже, а к оружию его не подпускали после первого же караула — Шурик, не проснувшись, во время тревоги выскочил навстречу дежурному майору не с автоматом, а с лопатой в руке. О строевой подготовке и говорить нечего — на наши занятия приходили смотреть, как на цирковое представление. Солировал, конечно же, Шурик.

С восьми до девяти часов вечера (до программы «Время») нам предоставлялся так называемый личный час, но не всегда — иногда начальство усаживало солдат на табуретки и проводило политические занятия прямо в коридоре.

Во время одного из таких политзанятий и произошло событие, о котором еще долго говорили в части.

К нам пожаловал сам замполит, полковник Фантик, — его фамилия была причудливой и редкой даже для Украины.

Фантик был толст, самодоволен и медлителен. Его губы, похожие на галушки, презрительно сжимались, а черные бегающие глазки невозможно было поймать взглядом.

Полковник прокашлялся, вытащил из-за пузатого кителя лист бумаги и учительским тоном произнес:

— Некоторые из вас не до конца представляют, что такое воинская служба. И потому позволяют себе…

Тут Фантик споткнулся, задумался, пожевал губами и продолжил:

— Неуставные письма.

Батарейные остриженные головы насторожились и перестали раскачиваться.

— Рядовой Шуряк, встаньте!

Шурик резко поднялся, с шумом опрокинув табуретку. Полковник, поморщившись, не глядя на него, развернул листок:

— Вот что пишет рядовой Шуряк своей маме…

По рядам пронесся легкий шелест.

— Здравствуй, мамо! Все у меня хорошо, добрая моя! Я тебе уже говорил, что служим мы в страшно секретной части — учимся сбивать самолеты, вертолеты и прочие… неразборчиво… Я уже получил первый классный разряд!

Табуретки заскрипели от ерзанья: значок первого разряда был только у старшего сержанта Молотилко — он, приподнявшись и выпучив глаза, хотел что-то сказать Шурику, но, глянув на полковника, передумал и опустился на свое место.

— После учений меня благодарил генерал Карелин — сказал, что таким снайпером часть может гордиться. Еще бы! Я сбил несколько мишеней с первого выстрела!

Солдаты не выдержали и загоготали. Полковник Фантик нахмурился, но не остановился:

— Скажу тебе по секрету, мамо: мы уже были в Афганистане, — ездили на месяц, — и там я сразу уничтожил несколько самолетов. Наверное, мне дадут орден.

Батарея хохотала уже в полный голос: солдаты, откинувшись в стороны, давились от смеха: «Во дает!» Даже капитан Гагара вытирал слезы — у моджахедов самолеты не летали даже в сладких снах полевых командиров.

— А вообще меня здесь любят!

Кто-то упал с табурета. На Шурика больно было смотреть — он, криво опустив голову, вздрагивал плечами. Ноги его дрожали.

— В столовой мне дают три порции масла — говорят, что такому богатырю не жалко.

В казарме гремело настоящее веселье: солдаты падали друг другу на руки, сержанты ржали, а капитан Гагара даже стал чихать от смеха.

— Пока кончаю письмо. Целую, мамо!

Фантик свернул листок в трубочку и, угрожая Шурику и нам, запищал фальцетом:

— Вы у меня не смеяться, а плакать будете! Развели тут… неразборчиво… мутотень.

Полковник повернулся и в сопровождении пунцового капитана Гагары отбыл из казармы. Вслед за его тяжелыми шагами удалялось куда-то вдаль и затухающее, уже тревожное, многоголосье.

Через неделю Шурик был отправлен в Афганистан.

 

Андрюша

 

Зимой 1983 года Андропов стал «закручивать гайки»: объявил кампанию по борьбе с тунеядцами и разгильдяями. Милиционеры с дружинниками стали требовать паспорта у прохожих на улицах, прерывали показы в кинозалах во время дневных сеансов и выясняли, есть прогульщики или нет? Директора заводов, школ и НИИ лично стояли в проходных и «засекали» опоздавших. Иногда даже фотографировали для доски «почета».

Докатилась эта волна и до нашей учебной части. Рано утром на контрольно-пропускной пункт неожиданно явился генерал-майор Карелин и, отодвинув в сторону дежурного офицера и выгнав солдат наряда на улицу, с подавленной злостью заявил:

— Я сам сяду за пульт!

Ближе к рабочему часу через КПП боком стали просачиваться изумленные старшие и младшие офицеры, прапорщики и наемные гражданские. Карелин сидел насупившись и грозно двигал бровями.

Ровно в восемь командир части решительно нажал на красную кнопку и закрыл вход и автомобильные ворота. Через минуту за ручку стали дергать и чертыхаться.

— Приходить надо вовремя! — взревел в ответ генерал. — Без взысканий не обойдетесь!

Дежурный, поправив бесполезную красную повязку на рукаве кителя, тоскливо глядел в окно: офицеры на улице, услыхав хорошо знакомый бас, стояли кучкой и не знали, что делать. Кто-то закурил от безысходности, а остальные, опустив головы, повернули в сторону панельных домов и холостяцкого общежития. Еще через пятнадцать минут к воротам, неспешно постукивая каблучками, стали подходить дамы: библиотекарь, медички и продавщица в солдатском кафе, в просторечии — «чепке». Сначала они мягко стучали ладошками по железной плите, а потом забарабанили всерьез:

— Вы что там, заснули?

— Это вы слишком долго спите!

Генеральский рык не смутил «гражданок»:

— Неправда, мы на работу не опаздываем.

— Устав надо читать!

— Еще чего. Открывайте немедленно, нас люди ждут!

Генерал-майор держался стойко, но от женской ругани стал покрываться пятнами:

— Всех уволю!

— А мы будем жаловаться! — огрызались дамы.

Минуты через две они, сгрудившись, стали о чем-то шушукаться:

— Валя, иди!

От стайки отделилась статная и всем известная женщина — зубной врач санчасти, подруга генеральши. Их часто видели вместе: жена генерала в дорогой белой шубе прогуливалась по главной улице с коляской, в которой спала любимая внучка, и всегда весело болтала с врачихой, как водится, по пустякам.

Карелин удивленно вскинул брови: за дверью все затихло. По его лицу пробежала тень, но он не сдвинулся с места. Вдруг у входа послышался шелест и кто-то ласковым, но непреклонным голосом произнес:

— Андрюша, открой ворота!..

Генерал вздрогнул, потом покраснел, как девушка, и, помедлив немного, со вздохом сожаления нажал на пульт.

Под громыхающий железный звук вытянувшиеся в струнку солдаты проводили взглядом фигуру Карелина, нетвердой походкой направившегося к штабу. Так они впервые узнали, как зовут по имени «товарища генерала»…

 

Отпуск на родину

 

Январь 1984 года выдался морозным и хмурым. Стальное небо висело над головами, никак не желая меняться. Старшие офицеры сутками не вылезали из передвижных зенитных комплексов, спрятанных в металлических ангарах — готовились к самому плохому.

В один из вечеров я пришел навестить земляка, младшего сержанта Агафонова, служившего киномехаником в клубе. В его будке, занимавшей одной стороной половину балкона, а второй — почти висевшей под потолком, на самодельной электроплитке бурлил чай, на столе валялись разбросанные журналы «Военная авиация» и «Мир космонавтики», стены были облеплены вырезанными из них же цветными фотографиями бомбардировщиков и истребителей, а в углах пылились круглые контейнеры из-под кинолент.

Агафонов, схватив меня за рукав, потащил к смотровому окошку и приложил палец к губам — мы осторожно приникли к пустой квадратной прорези.

Зал внизу был заполнен погонами, а на сцене, за длинным столом, покрытым зеленым сукном, расположились лампасы.

Командир части, генерал-майор Карелин, даже сидя, был на голову выше всех остальных — он славился в армии не только своим ростом, но и железобетонным характером.

После доклада замполита, озабоченно перечислившего грозные числа и характеристики вплотную придвинутых к нашим границам натовских «Першингов», слово взял генерал Карелин:

— Приказываю командирам всех подразделений с завтрашнего дня перейти на усиленный режим службы.

Затем, оглядев зал, он завершил речь неожиданно глухо и проникновенно:

— Война стучится в наши двери!

Через сутки зенитная часть была поднята по тревоге. Мы, наспех намотав портянки, напялили на себя шинели и загрохотали сапогами — капитан Гагара и старший прапорщик Бондарь подгоняли нас трехэтажными комплиментами. Прискакав на полевую позицию, солдаты ринулись к своим боевым машинам. В моей голове звучали генеральские слова: «Если за сорок пять минут не приведете установки в полную боевую готовность — можете считать себя трупами!»

Машина контроля, за которую я отвечал, затарахтела быстро — дизель автономной электростанции оживил кунг* за пять минут. Сидя в тепле и переключая тумблеры, я поглядывал в узкие окошки по бокам: на улице творилось что-то невообразимое. Красный, как рак, капитан Гагара, потеряв перчатки, размахивал розовыми ладонями во все стороны; старший прапорщик Бондарь, словно лев, бросался от одной машины к другой, рыча на солдат так громко, что даже мне были слышны обрывки его команд.

В батарее назревала катастрофа: не заводились трехосные ЗИЛы — у них, как назло, сели аккумуляторы.

Генерал Карелин, объезжая на своем УАЗе шеренги ПЗРК «Оса», неотвратимо приближался к нам.

В лихорадочной спешке вдруг наступила пауза — солдаты стали двигаться осмысленно. Оказывается, кто-то нашел выход: догадался соединить тросами «умершие» грузовики и прицепить их к моему ЗИЛу.

Минут через семь меня стало трясти из стороны в сторону — водитель, насилуя завывающий двигатель, тащил за собой всех остальных, стремясь успеть скрыться от всевидящих генеральских очей.

С пригорка спустился темно-зеленый УАЗик — генерал вышел из внедорожника и стал зорко всматриваться вдаль: над крышами низких кирпичных хранилищ медленно проплывали кабины наших машин.

Карелин мысленно сличил «боевые единицы» со списком и, удовлетворенный, вернулся обратно в джип.

Через несколько дней наша батарея была признана лучшей — она единственная успела уложиться в норматив. Мне, как комсоргу, был предоставлен отпуск на родину.

Все остальные молча считали себя трупами.

 

* — кузов унифицированный нулевого габарита.

 

                                                                      Самоконтроль

 

На учебном полигоне Киевской военной зенитно-ракетной академии под Борисполем в преддверии экзаменов царило оживление: офицеры переходили от одной ракетной установки к другой, прапорщики следили за порядком, а сержанты и солдаты обслуги сбились с ног, показывая слушателям расположение жизненно важных систем.

Шел июль 1983 года. Солдаты-первогодки «дывились» пестроте офицерских мундиров: тут были негры-кубинцы, щеголявшие своей причудливой латиноамериканской формой, чехословаки в зеленых кителях и немцы из ГДР, от вида фуражек которых советские военнослужащие вздрагивали — так они были похожи на гитлеровские.

Мне как сержанту машины по проверке ракет зенитного комплекса «Оса» предстоял нелегкий день: надо было показать «академикам» сложную техническую операцию под названием «самоконтроль».

Первыми в кунг по хлипкой лесенке поднялись кубинцы. Бортовая ленточная ЭВМ не произвела на них впечатления — они широко улыбались, сверкая белыми зубами, невпопад кивали головами, слушая мои объяснения, и веселились сами по себе.

Чехословаки говорили по-русски лучше; кажется, все понимали, даже щелкнули пару раз тумблерами на щитке.

Больше всех мне понравились немцы, — они пришли со словарями и справочниками, вникали во все детали и слушались меня беспрекословно: каждый из них провел операцию лично, и не по одному разу.

Я приободрился и даже решил показать свои знания немецкого:

— По-русски комплексная проверка называется «самоконтроль», а по-немецки: «зельбстконтролле».

Они радостно откликнулись:

— О, я, я, зельбстконтролле!

Неделя пролетела, как ракета над горизонтом. Негры продолжали веселиться и гоготать, чехи и словаки появлялись у меня урывками, а в палаточный городок приходили только ночевать — в соседнем украинском селе Старое у них завелись зазнобы. Гости из Германии продолжали грызть гранит военной науки.

Наши офицеры отсутствовали. Мое беспокойство постепенно переросло в ужас: экзамен приближался, как воздушная мишень в прицеле зенитной установки, а советских слушателей не было и в помине.

Поздним вечером накануне испытаний они, наконец, явились: помятые, рассеянные, бледные, — то ли от перепития, то ли от недопития:

— Ну, что, зема, показывай, куда тут тыкать!

Я окончательно упал духом.

Утром следующего дня грянул экзамен. Комиссия проверяла знания, а я наблюдал все со стороны, — следил за приборами.

Кубинцы веселой гурьбой были отправлены на пересдачу, чехи выглядели блекло, а немцы все как один получили хорошие оценки.

Наших офицеров было не узнать: чистые, выглаженные, подтянутые, они отвечали на вопросы быстро, четко, по-военному.

Экзамен они сдали на «отлично»…

18.02.2018
Виктор Бараков
0
21
Феликс Кузнецов (22.02.1931 - 15.10.2016):
«МЕТА ОБЛАСТИ – ВОЛОГОДСКИЕ ПИСАТЕЛИ»

В1999 году в Вологде в здании филармонии (бывшего дворянского собрания) состоялся пленум Союза писателей России. Тема его была следующей: «Вологодская литературная школа: народность, традиции, слово в русской культуре». Василий Белов в своей речи выступил против термина «Вологодская литературная школа» и призвал считать её частью великой русской литературы. Феликс Кузнецов не согласился с классиком и произнес слово в защиту этого понятия. Во время его выступления Василий Белов неоднократно дополнял репликами те или иные положения Феликса Кузнецова. Текст воссоздан на основе видеозаписи, любезно предоставленной давним другом вологодских писателей Александром Алексичевым. Выступление Ф.Ф. Кузнецова публикуется впервые.

 

РЕЧЬ ФЕЛИКСА КУЗНЕЦОВА НА ПЛЕНУМЕ СОЮЗА ПИСАТЕЛЕЙ РОССИИ В ВОЛОГДЕ 9 ДЕКАБРЯ 1999 ГОДА

 

Василий Иванович, конечно, вот это название, не знаю, кто придумал, наверное, судя по почерку, Игорь Ляпин: «Вологодская литературная школа» и так далее. Наверное, неудачно. Но куда уйдешь от такого факта. Вот есть, к примеру, такое словосочетание, – Игорь, не обижайся, – «вологодское масло». Как это современная молодежь говорит: лейбл, лайбл, я не знаю. Уже отметка вот такая. То есть, вологодское масло – это то, что известно всему миру. (Реплика Василия Белова: «Вологодская иконопись есть!»). Вологодская иконопись. Вологодский конвой. И вот такая же мета области – вологодские писатели. Я вам скажу, что… существует понятие литературного гнезда? Это можно? (Василий Белов: «Конечно!»). У нас Север: Архангельск, Вологда – литературное гнездо.

Вот я набросал по памяти кое-что тут… Писахов, Шергин, Абрамов, Яшин, Рубцов, Сергей Орлов, Романов Саша, Коротаев, Шириков. Я беру тех пока, кого нет с нами, понимаете… Коничев. (Василий Белов: «Протопоп Аввакум тоже наш!»). Тем более. Сюда же входят даже такие писатели, как Тендряков, он считал себя вологодским писателем (1). Ну, и Пиляр, к примеру. (Василий Белов: «Архиепископа Никона знаешь?»). Да. Ну, вот видишь, никуда и не уйдешь от того факта, что существует эта тайна: почему вот эти места дали такую блистательную плеяду писателей? Так же, как когда-то Орловская земля. А причина в следующем. Есть такой хороший писатель и очень хороший фольклорист Дмитрий Балашов. У него есть книга, – не исторический роман, а фольклорное исследование, – вот такая огромная, толстенная книга. Называется «Вологодская свадьба», как у Яшина рассказ (2). Он несколько месяцев сидел на моей малой родине, – а я родился не в Тотьме, а на Кокшеньге, – это, стало быть, Тарнога, и записывал там, в недавние, сравнительно, годы, лет тридцать после войны, обряды северной, вологодской свадьбы. Они во многом совпадают с тем, что написал Яшин, поскольку его родные места – Никольский район, к северо-востоку, это одно место. Так вот, в наших местах на Кокшеньге я разговаривал со старыми женщинами в кокошниках. Кокошники еще были в деревне! На моей памяти! И сарафаны домотканые. А уж в довоенной одежде… я и сам ходил в рубахе и в синих штанах. Но это приметы быта. Но ведь эти места были заповедным хранилищем (или резервацией) народного русского языка. Я скажу, что когда читаешь вологодские бухтины и по рассказам представляешь мать Василия Ивановича Белова, ты понимаешь природу беловского языка. Это помазание Божие, которое идет от народа, из недр. И тайна в том, что здесь кладезь русского народного языка. И поэтому чего уж так чураться, что вы вологодские, ничего в этом худого нет. Наоборот, я считаю, что властям надо гордиться, потому что литература Вологодчины и Архангелогородчины – это то, с чем наши северные области входят в народную жизнь, и это огромный вклад. И скажу, что отсюда же ведь и Шолохов. Потому что донская казачья народная речь, диалекты северные и казачьи – самые старые, старинные, в века уходящие диалекты русского языка. И богатство, красочность, яркость южного говора и нашего северного говора, – причем многое сходится, как ни странно, – это та естественная почва, из которой растет великая литература. Я скажу, что сегодня у нас в стране, по моему убеждению, на мой взгляд, может, не все согласятся, есть два писателя, всего два писателя шолоховской силы и шолоховского, если можно так сказать, образа, из его рукава шинели вышедшие. Это Василий Иванович Белов и Валентин Григорьевич Распутин. И что бы мне ни говорили, и как бы, скажем, Петр Проскурин не обижался на меня, почему я о нем ни строчки не написал в жизни, ну, никуда не денешься от того факта, что между этими писателями и прозой Проскурина, к примеру, стоит не преходящая грань. Потому что, в одном случае, есть блистательный текст, есть мелодия, слышат мелодию, а в другом случае – нет, не слышат мелодию. Вот, я лишен музыкального слуха, но у меня с детства была мечта научиться играть на гармошке. Я был плясуном, еще в университете брал призы за русскую пляску, и очень хотел быть гармонистом, потому что гармонист – первый парень в деревне. И я за два года заработал, купил себе гармонь. Медные планки, красавица гармошка, а научиться я никак не мог играть на ней. Я учился как: мне ребята показывали переборы, и я научился переборам с правой стороны и с левой стороны, а свести басы и голоса я никак не мог. Просто беда, трагедия. Вот так же в литературе. Есть люди, которые могут свести басы и голоса, а есть люди, которые берут, а гармонии не получается. Так вот, конечно, самым великим писателем ХХ века, я-то считаю, что и самым великим русским писателем, мировым писателем ХХ века был, конечно, Михаил Александрович Шолохов, и «Тихий Дон» его. В очередной раз я его причитал… невозможно читать без слез и без непреходящего и постоянного душевного волнения. И, конечно, великий грех на душу взяли на себя, святотатство совершили те, кто при жизни Михаила Александровича отнял у него «Тихий Дон», объявил его на весь мир преступником, плагиатором, требовал суда и отъема у него Нобелевской премии.

По найденной рукописи (3) видишь, какая это была огромная работа, и ты видишь расхождения, и вся эта работа шла в направлении все большей точности, емкости, лаконизма, выразительности, я бы сказал, как медные скрижали на стене. Вот он к этому стремился. При всем том, что это такое природное богатство, такая корневая народная южнорусская речь, такая сила идет от этого… И мы смогли, наконец, слава Богу, достать деньги (4), выкупить эту рукопись и начать работу по ее изучению с тем, чтобы готовить, наконец, академическое собрание сочинений Шолохова.

 

ПРИМЕЧАНИЯ:

 

  1. Владимир Федорович Тендряков (1923 – 1984) по месту рождения (деревня Макаровская) был вологжанином, но с вологодскими писателями и с родной землей связь не поддерживал, жил в Москве, свою малую родину посетил всего один раз.
  2. Книга Дмитрия Балашова (1927 – 2000) называется «Русская свадьба» (Русская свадьба. Свадебный обряд на Верхней и Средней Кокшеньге и на Уфтюге (Тарногский район Вологодской области). М. , 1985. 390 с., ил.), а «Вологодскую свадьбу» её автор Александр Яшин называл то очерком, то повестью.
  3. Потерянная рукопись «Тихого Дона» М.А. Шолохова была найдена в конце 1990-х годов.
  4. Рукопись «Тихого Дона» была выкуплена у родственников великого писателя Ф.Ф. Кузнецовым, тогда директором ИМЛИ, на деньги тогдашнего Председателя правительства России В.В. Путина. В противном случае рукопись могла оказаться за границей.

      Публикация и примечания Виктора БАРАКОВА

13.02.2018
Виктор Бараков
1
88
Виктор Бараков:
СУДЬБА

Областная делегация подъехала к зданию Российской государственной библиотеки. Наш автобус еле-еле протиснулся в её ворота с Воздвиженки, едва не задев возмущенно гудящие иномарки, и остановился во дворике с клумбой, присыпанной тонким пухом оттепельного снега.

Мы впервые оказались в чреве «Ленинки», запутанной в своих коридорах до такой степени, что гостей пришлось чуть ли не за руку вести по лестницам среди стеллажей, заполненных чёрными и коричневыми книгами. Деревянные перила лестниц, старинный паркет и зелёные ковры, приглушавшие звуки шагов, словно перенесли нас во времена основательной и богатой сталинской архитектуры. Усилили это впечатление и розовые, с серыми прожилками, мраморные колонны, подпиравшие высокий потолок конференц-зала.

И этот запах, неповторимый библиотечный запах!.. Кто побывал здесь хотя бы раз, навсегда запомнит дух, исходящий от многомиллионных страниц прошедших эпох.

Библиотеки чем-то похожи на кладбища… Металлические полки с надписями «Политпросвещение», «Марксизм-Ленинизм», «Политэкономия», вроде бы, подтверждали эту мысль, но… не торопись, бренный человек: кто знает, может, пригодятся ещё эти кладовые.

До события, повсеместно называемого презентацией, оставались целых три часа, и нас отправили в столовую, нисколько не изменившуюся с того дня, когда я в первый раз открыл массивные двери главной в своей жизни библиотеки. Тридцать лет назад я так же боялся поскользнуться на уходящих в подвал ступенях, отполированных ногами учёных мужей, так же стоял в очереди, выбирая еду подешевле… И столики те же, и подносы, и нетерпеливая женщина-кассир по-прежнему грозно сидит на своём непреходящем возвышении.

На втором этаже каталогов уже нет, но неизменные читальные залы с деревянными стульями ждут теперь уже редких посетителей…

Кажется, ещё вчера я искал твою причёску в главном читальном зале… Как сейчас вижу: светлые волосы, озорной взгляд из-под ресниц, девичья открытость будущему счастью… Как же я хотел рассказать всё о твоей душе, бесценней которой тогда для меня не было ничего! Когда ты, воздушная и нежная, вставала из-за стола и, прижав к маленькой груди стопку книг, шла в коротком голубом платье по длинному ковру, всё моё существо таяло…

Мы бродили по зимним столичным улицам, о чём-то бесконечно говорили, а я тайком любовался тобой. Однажды ты явилась в библиотеку в новой белоснежной дублёнке, похожей на те, в которых ходят снегурочки, и я с невольной ревностью заметил, какими взглядами провожают тебя юноши и мужчины…

Помню холодный московский вечер… Мы спаслись от мороза в метро «Кропоткинская», и ты, прислонясь спиной к колонне, ждала, как сейчас понимаю, поцелуя, играя глазами и мысленно вопрошая: «Ну, что же ты?..»

Я так и не решился поцеловать тебя тогда, так и не смог переступить через восхищение и преклонение пред тобой. И сейчас, в глубине времени, бесконечно жалею об этом.

Никакие знания не перевесят опыт жизни, никакие успехи не заменят того мига, когда золотые искорки вспыхивают в глазах той самой единственной, всем сердцем желанной и неуловимой…

Прости за это, судьба. Кто знает, поступи я тогда по-иному, жизнь повернула бы в другую сторону. А может, всё повторилось бы так, как задумано не нами, а Тем, кто ведает будущим… Всё равно, прости.

Хотя забыть тот небесный зал, и то видение в голубом платье я не смогу даже за пределом, после которого наступит вечность.

 2018 г.

04.02.2018
Виктор Бараков
0
30
Юрий Максин:
РАБ МАШИННЫЙ

Бываешь в различных городах России и замечаешь, что чаще всего, особенно на въезде, встречаются вывески «Автозапчасти», «Шиномонтаж», «Автомойка». Бывает, что эти магазины и сервисные центры соседствуют с храмами, что наводит на грустные размышления.

И во всех этих и многих других «конторах» автомобилист обязан своевременно побывать и отдать должное своему новому господину – Автомобилю.

Современный человек обязан хорошо трудиться, чтобы «накормить» бензином, обуть, намыть, подлечить своего железного, бездушного господина Автомобиля, заплатить за него налоги.

А господин этот – всё круче. Обходится всё дороже, всё больше привязывает к себе душу человека, как будто стремится переселить её из человеческого тела в своё – железное.

«Ой, ли!» – скажете вы. Душа человеческая нечто иное. Ей не нужны автомобили. Но что же тогда в человеке делает его явным рабом машин как не душа?

Вот и подошли мы к тому, что у души человеческой есть светлые и тёмные стороны. И тёмные стараются загасить светлые.

Помните, раньше говорили: автомобиль – не роскошь, а средство передвижения. Но со временем из просто средства передвижения он с помощью человека становился всё более роскошным, теша тем самым самолюбие его обладателя – одну из тёмных сторон души человеческой.

Машины становятся всё дороже, значит, они сумели подчинить себе  даже деньги. А через них – этого тайного посредника всех тайных дел – ещё больше закабалить человека.

У машины нет любви к человеку, а он за своего «железного коня» готов пойти на преступление. Раб, полюбивший своё рабство, – это что-то новое в подлунном мире. Нынешний человек – это раб машинного мира, и больше всего им управляет Автомобиль. Пришлось даже придумать специальные правила движения по дорогам, потому что и на дорогах главным стал господин Автомобиль.

Свет в душе человека ещё теплится. Творец, Бог Отец, дал ему земной рай. Когда человеку захотелось стать господином рая, а не его частицей, тёмные силы души стали изобретать винтик за винтиком, гаечку за гаечкой, гаечку присоединили к болту и… начали появляться орудия господства одной человеческой особи над другой.

Но чем сложнее становилась техника, тем удивительней становились отношения господина-раба с рабом-господином. Планета Земля покрылась сетью бензоколонок. Человек нынче работает на бензин. Сам он его не потребляет, бензин потребляет его бездушное средство передвижения. И от цены на нефть стало зависеть благосостояние человечества. А выхлопные газы от сожжённого в чреве господина Автомобиля бензина уже отравили планету, она начала задыхаться.

Люди! На что вы надеетесь, когда приглашаете священника освятить своего железного господина? Лучше от этого он не станет.

Задумайтесь, почему, зачем, для чего вы посланы в мир, и откуда у вас душа. Не унижайте её, не будьте рабами машин.

22.01.2018
Виктор Бараков
0
97
Виктор Бараков:
РАССКАЗ ОТЦА

Родился я в феврале 1941-го, за четыре месяца до войны. Отец (мы звали его – татька) был красавец, плясун, волосы – смоль ядреная, боевой, спуску никому не давал.

Мамка – скромная, незаметная (училась писать в школе для взрослых), а отец и вовсе нигде не учился.

Перед войной он работал в лесу. Когда беда эта случилась, хотел идти, но им выдали «бронь» и дали задание тесать деревянные приклады для винтовок и автоматов.

Отец рвался воевать, но его не отпускали, и только в 1943-м дали добро.

Был на Западном фронте, вечером возвращался из леса, не пригнулся, и его снайпер ударил выше колена разрывной пулей. В госпитале ногу ампутировали.

Я помню, как его привезли на телеге. Встречала вся деревня. Плакали, радовались – хоть без ноги, но живой. Деревня осталась без мужиков, к отцу шли за помощью и советом.

Он научился чинить обувь (сапоги, валенки), потом сам шил сапоги.

Когда приходила повестка из военкомата (хоть и безногий, но был на учете), то ехал на комиссию. Привозил протез. Встанет перед зеркалом, покрутится, потопает, отстегивает и… «Лучше из его кожи сошью сапог!» – держать протез было нечем!..

Жили мы бедно, вместо лампы жгли лучину, да и керосин бывал в продаже редко. Зимой спали дольше – ночи длинные, а летом все работали, чтобы накопить трудодни. Хлеба в магазине давали двести граммов на человека, и хлеб с припёком, тяжелый. Это был паёк. Да еще продавец обвешивал. Один раз, помню, обвесил, так отец схватил за грудки продавца (мужик был) и – костылем по хребту! Сильно переживал, напился, пришлось брать лошадь и везти домой.

По этому поводу была частушка негласная:

 

Сталин пишет телеграмму:

Надо сдать по килограмму!

Ну, как мне вы….. килограмм,

Если ем по двести грамм?

 

Отец без работы не сидел. В колхозе охранял клеверное поле, чтобы не воровали. Ходил в лес, ставил петли на зайца, капканы на лису. И ведь это все на одной ноге! Делал лыжи для школы и для нас. Помню, как искали с ним нужную березу или осину. Кололи, щепали, парили, гнули на специальном бало, сушили в печи. Крепления для валенок были из ремней. Тяжело работать на одной ноге, но он был упрямый, настойчивый.

Отец был строгий, но добрый. Меня он никогда не бил. Помню, перекладывали крышу тесовую. Я отвлекся (приятели звали куда-то), спустился и пошел, так он от злости размахнулся и бросил в меня костыль, и он попал точно вдоль спины. Мне было смешно, а ему не до смеха – надо делать дело и спускаться с крыши.

С братьями мы жили как все. Старший, Геннадий, был уже взрослый, а со Стасиком мы часто скандалили. Иногда нас наказывали ремнем, а если за столом – то ложкой по лбу. Я заплачу, и под стол, а отец говорит: «Один уже наелся!»

Чай мы пили из самовара. Он еще кипит, а отец наливает чай в стакан и пьет.

Мама за отцом ухаживала, любила. Я, как младший, с ней проводил много времени. Она стряпала, а я облизывал квашонки, корчаги, все вкусное доставалось мне.

Брата Стасика призвали  на флот. Служил в Североморске. Раз приехал в отпуск, привез с собой ракеты, из ракетницы палил в небо у колхозного клуба. Девки – веером, ребятня тоже. Вернулся, женился, дети. Жена молодая стала гулять с другими, запил. На сплаве леса выпили какую-то дрянь, и он умер.

А вот Геннадия помню мало. Однажды из Кобыльской школы приходит бумага: «Где ваш сын?» Оказывается, Генка доходил до конца деревни и сидел у деда Юшки, играл с ним в карты, а потом «возвращался» из школы. На голодный желудок пройти семь километров… это оправдывает.

Семь классов, колхоз, армия… Геннадий прошел все. Львов – в увольнение ходить только группами! Упал сверху кирпич – одного русского нет… Грузия, Пицунда, войска правительственной связи. Сочи, дача Сталина. Стерлитамак – авария на машине, госпиталь. Чуть не женился на дочери начальника госпиталя… А потом – домой! Ходил по гостям, – у нас так принято, – решил жениться на Кате, а она дальняя родственница. Но женился, свадьба была – красота! Народ мелочь бросает, прячет, бьют горшки, заставляют невесту подметать. Но это, конечно, на второй день. Первый – милые шли в горницу…

Детство было тяжелое, но помнится хорошее. В пять – шесть лет я уже зарабатывал трудодни для семьи – открывал и закрывал ворота, чтобы скот не выходил в поле. Особенно тяжкие годы были после войны. Голод! Ели все, что можно было жевать: жмых для животных, траву, пестики, клевер. Грибы и ягоды – это роскошь.

Мама была телятницей, так я караулил телят, хотя ноги кое-как носили. Живот от травы был большой, болел все время.

Все, что дома имели, облагалось налогом,  а проще – натурой. Куры есть – сдай яйца; поросенок – шкуру, мясо; овцы – шерсть; корова своя – сдай молоко. Несу на заготпункт и плачу – есть хочется. Мама рыдала, видя все это, а требовали!

Летом ночи короткие, только уснул – уже будит мама: «Вставай, дитятко, надо лошадь ловить – и на работу». А лошадь как будто знает – прячется, замрет в лесу, рядом ходишь, а не видишь. Ходишь босиком, ногам холодно – роса.

В 1948 году пошел в первый класс Слободской начальной школы. Учился хорошо, даже отлично. Нравилось. Первая учительница, Пахомовская Павла Дмитриевна, любила меня. Десяток лет спустя показывала мои тетради, гордилась, хотя писать приходилось даже на газетах между строк.

Школа маленькая, малокомплектная. Два учителя, техничка. Тут и учились, тут и обедали, тут и хороводы водили, тут и физкультурой занимались… Эти годы не забыть!

В пятый класс я пошел в семилетку в Кобыльск. Снимали жилье на зимнее время. Старался ходить домой, на лыжах. Лыж не жалел, часто их ломал – прыгали с сугробов, даже с крыши!

Семь классов окончил уже со скромными оценками. Думал, все равно оставаться в колхозе, а это без перспективы.

По весне по нашей реке Юг приходили пароходы, и мы мечтали стать речниками. Пропускали уроки, ходили на пристань, на дровяной склад, где они «заправлялись» дровами. Получали нагоняи от классного руководителя и родителей за прогулы.

В 1953-м, в марте, пятого числа, просыпаюсь – напротив на колхозном правлении висит флаг, перечеркнутый черной лентой. Пришли в школу, а там линейка траурная – умер Сталин! Речи со слезами. Мы тоже плакали: «Как же будем жить без него?»

Потом арест: «Берия вышел из доверия, не хотел жить в Кремле, так сиди в тюрьме». Наступила чехарда: то один у власти (Маленков), потом раскрыли заговор (Молотов, Маленков и примкнувший к ним Шепилов). Был у власти и Булганин, потом Хрущев. Он всех колхозников разорил налогами, так что пришлось отказаться от коровы и заводить козу, чтобы было молоко.

По окончании школы решили родители отпустить меня в Великий Устюг – поступать в речное училище. Отвез меня отец на лошади до аэродрома в Кичменгский Городок. За три рубля на Ан-2 долетел до Устюга и поселился в общежитии. Готовился капитально. Залезу на чердак и готовлюсь.

Из нашей школы приехали четыре парня. После военной комиссии и экзаменов поступил я один. Вернулся домой. Мы с Толей Кокшаровым сели на попутную, проехали километров семьдесят из ста, машина засела, мы шоферу сначала помогали, потом не выдержали и пошли пешком. Питались, чем Бог послал, в основном ягодами.

Дома были уверены, что я не поступил. Так и встретили. Я промолчал. Утром приходит бригадир из колхоза и говорит: «Раз не поступил, тогда на сенокос». Дали мне кобылу, которая долго не запрягалась. Она на мосту испугалась опустившихся граблей и рванула. Я понял, что еще чуть-чуть, и она меня угробит – развернулся на граблях и съехал по ним на землю. Кобыла одурела от грохота, доскакала до Рыбино и остановилась у ворот, которые закрыл видевший все это безобразие бригадир… Все! Я сказал, что поступил. Все были рады за меня.

К первому сентября прибыл в училище. Стали нас одевать в форму. Старшина спросил: «Какой размер ноги?» Я не знал – обувь шил отец. « – Ну, а год рождения?»  « – 1941-й».  « – Тогда сорок первый размер!»

В строю я стоял последним, так называемый шкентиль (сто тридцать семь с половиной сантиметров!). Выдали шинель, я при ходьбе её полы приступал. Резать нельзя. Когда упал на лестнице, ребята уговорили обрезать. Обрезал, а за год вырос на тринадцать сантиметров! Девчата говорили, что коротышка идет. Старшина не реагировал, шинель не менял…

Учился нормально. В 1957 году на зимних каникулах нас поощрили за самодеятельность (я пел в хоре) отдыхом в пансионате. Но мне почему-то страшно захотелось увидеть отца и мать. Я не поехал в дом отдыха, а с другом Рафаилом на лыжах пошел домой. Рафаил подморозил большой палец ноги, я уберегся. Пришел домой, а там отец меня ждет – он был при смерти! Похоронили его одиннадцатого февраля…

Вернулся в Устюг, мне 16 лет, получил фото на паспорт – не узнал себя (так перенес смерть отца). Дальше – учеба, курсантская жизнь. Увольнения, зимой катки, танцы в училище.

В 1957 году на принятие присяги нас направили в Североморск. Жили на барже на берегу залива. Один раз попали в милицию. Мы шли в речной форме, а у них понятия нет, что есть такие курсанты. Вот они нас и загребли и часа два держали, пока не выяснили, кто мы.

Каждую навигацию были на практике, иногда занимали свободные должности матроса или рулевого. Помню Архангельск, порт, пароход «Производственник». Я – матрос, рядом кочегар, бывший зек, весь в татуировках. Говорит: «Ты, сынок, иди, спи, а я заварю чифир и спать не буду сутки».

С капитаном пошли в диспетчерскую, проходили мимо парохода, а там «концерт»! На носу сидит парень и рашпилем якорь точит. Ему сказали: «Глянь, якорь-то совсем тупой, надо наточить». Капитан возмутился, а матросы ржут: «Учим, мол, жизни».

Следующую практику проходили на пароходе «Александр Невский». Пошли с плотом в Архангельск, а нас на лодке послали за продуктами в какой-то поселок на берегу. Кто-то нашел там огон (обрубленную петлю от металлического троса). Вернулись, садимся в лодку, и Толик, шутник, берет его и надевает на голову рулевому Николаю. Раз – и огон на плечах! Всем смешно. Доехали до парохода, все ржут, и Николай тоже. Но когда стали снимать – беда: уши мешают! И в баню водили, мылили, что только не делали – не снимается! Сели обедать – никто не ест, все давятся от смеха, а Николай чуть не плачет. Стали пилить ножовочным полотном этот трос, а он сорок миллиметров! Кое-как освободили.

Потом этому бедному Николаю пришла повестка из райвоенкомата. Повез его на большой моторной лодке на пристань Черевково, на пассажирский пароход до Котласа. Стал возвращаться – навалился туман. Слышу гудки: «Иду в тумане!» Повернул на сигнал. Вдруг услышал сигнал сзади. Разворачиваюсь. Слышу опять сзади. Заблудился в тумане. И вдруг – нос парохода!! Я ухватился за кронштейны и держусь, мотор выключил. Колеса парохода тянут под себя, я кричу – бесполезно, никто не слышит от шума. Ухватился за привальный брус, повис на нем и отпустил лодку под пароходные колеса. Они стали стучать по лодке, качая судно. Капитан выскочил на правый мостик весь белый, а я кричу: «Я жив!» Прибежали, вытащили. Лодку потом списали под каким-то предлогом. Случай этот остался между нами.

В 1959 году перед выпуском нас распределили по специальностям на стажировку. Я оказался в Севастополе. Мы служили курсантами для присвоения офицерских званий. В феврале был выпуск. Приехал министр речного флота Зосима Иванович Шашков, выпускник нашего училища, вручил военные билеты.

Друзья разъехались кто куда: на Вятку, на Онежское озеро, на Каму… Я, как комсорг ввода, не распределялся, мне дали право выбора. Я остался в Великом Устюге штурманом.

Первая самостоятельная навигация прошла на пароходе «Куйбышев», был вторым штурманом. Работали в основном на транзите (дальние рейсы). По весне водили баржи с сухогрузом и наливные баржи в боковые реки: Юг, Луза, Пинега. Навигация в них – одна-две недели. Делалось все быстро, чтобы не остаться в обмелевшей реке.

Водил баржи и по родной реке Юг, останавливался недалеко от дома, на ночь. Стучу. Мама: « – Кто там, крещёной?»  « – Я, мама». « – Ой, как же это?»

На обратном пути брали состав порожних барж в Енангске. Все наши слободские мужики побывали у меня на пароходе. Радовались за меня, гордились.

Вторую навигацию, 1961-го года (я уже был женат) точно не забуду, и вот почему… В ночь с 15-го на 16-е мая мы шли в Великий Устюг, вели методом толкания баржу с мазутом. По пути получили приказ вернуться в Котлас. Решили идти другим маршрутом. Капитан развернул пароход, дошли до бонов, направляющих молевой лес в пролет моста, а бон не отходил, и капитан решил подвернуть под него, чтобы зайти в судоходный пролет. Течение нас сразу бросило на железнодорожный мост. Зазвучал сигнал тревоги, баржу сразу оторвало от удара, сами стали крениться на правый борт. Было около часа ночи. Я только что приехал из Устюга с документами на всю команду – делал временную прописку и отметки для военкомата. Я спал, когда со стены на меня упало зеркало.  Сорвался – и наверх. Капитан сказал: «Спасай документы и вещи!» Мы будили спящих и гнали их наверх. Пароход правым бортом уходил в воду. Часть команды отправили на лодке. Сами по устою моста (там были скобы) поднялись на мост, где нас принимали солдаты железнодорожной охраны. Было очень холодно, многие выскочили из кают почти голыми, солдаты помогали согреться. Всех пострадавших отправили в Котласский речной порт, сняли показания, выдали аванс и послали в Устюг, в управление. Пока мы ехали, каких только небылиц про нашу аварию не наговорили! Хорошо, что жена ничего не знала.

Команду распределили по другим судам. Я пошел на пароход «Козьма Минин» третьим штурманом. А потом родился ты. Дальше сам всё знаешь…

10.01.2018
Виктор Бараков
0
71
Людмила Яцкевич:
«СВЕТЕ ТИХИЙ…» (Поэтические созерцания Божьего мира нашими поэтами)

Святой Иоанн Златоуст в своей книге «Беседы на псалмы» говорит, что исповедание Господа бывает двоякого рода: «оно есть или сознание  собственных грехов, или приношение благодарности Богу». Говоря о благодарении Бога, он далее советует: «… увещеваю тебя, освободись от житейской многозаботливости и постоянно занимайся … размышлениями и возвещай ежедневно совершающиеся чудеса Божии … Жизнь исполнена таких чудес, и, с чего бы ты ни начал, с неба ли, или  с земли, или с воздуха, или с животных, или с семян, или с растений, – везде найдёшь обильное начало для повествования … Не безумно ли поэтому при таком обилии предметов для повествования, которые могут доставить нам и удовольствие, и пользу, и благо для души, погружать ум свой в грязь, занимаясь рассказами о любостяжании и хищении?» [8, c. 124].

Поэтическое созерцание сродни религиозному. Обращаясь к многозаботливому современному человеку, вологодский поэт бодрым, решительным голосом призывает его отойти от бесконечных «важных дел» и увидеть красоту мира Божия –  услышать «природы золотое слово»:

АПРЕЛЬ

                                                            Не ври, что  занят

                                                            Важным делом.

                                                            Взгляни!

                                                           Апрель земле

                                                           Дал весть –

                                                           Цветут сады!

                                                           И в царстве белом

                                                           Стихов, как запахов,

                                                           Не счесть!

                                                           Всё –  неразгаданно!

                                                           Всё – ново!

                                                           Объёмно, как на витраже.

                                                           Природы

                                                           Золотое слово

                                                           Ждёт продолжения

                                                           В душе!

Геннадий Сазонов [16, с. 169]

 

Душа  истинного поэта в момент творческого горения преображается и стремится освободиться от всего наносного, греховного. Отец Сергий Булгаков писал об этом: «Лишь краем души касаемся мы жизни Церкви, отягчённые грехом, затемнённые «психологизмом», но даже и из таких касаний почерпаем силу, которая живит и оплодотворяет творчество» [4, с. 3].

Это родство поэтического творчества и религиозного созерцания обнаруживается в образах, проникнутых духовной силой. Так, например, в произведениях русских поэтов, православных по своему мировидению, постоянно встречаем традиционный поэтический мотив: образ сокровенного времени, когда  лирический герой среди наступающего мрака созерцает свет вечерней зари, звездного неба, зари утренней как благую весть о Свете Невечернем. Один из первых в поэзии XIX века обратился к этой теме  православный мыслитель и поэт А.С. Хомяков [20, с. 132]:

 

Вечерняя песня

Солнце скрылось; дымятся долины;

                                 Медленно сходят к ночлегу стада;

                                   Чуть шевелятся лесные вершины,

                                   Чуть шевелится вода.

 

                                   Ветер приносит прохладу ночную;

                                   Тихою славой горят небеса …

                                   Братья, оставим работу дневную,

В песни сольём голоса …

 

Ночь на востоке с вечерней звездою;

Тихо сияет струёй золотою

Западный край.

 

Господи, путь наш меж камней и терний,

Путь наш во мраке … Ты, Свет Невечерний,

Нас осияй!

 

В мгле полунощной, в полуденном зное,

В скорби и радости, в сладком покое,

В тяжкой борьбе –

Всюду сияние Солнца Святого,

Божия мудрость и слава и слово,

Слава тебе!

 

Культурный источник этого поэтического мотива – молитва из вечерней службы «Свете Тихий»:

«Свете Тихий святыя славы Безсмертнаго Отца Небеснаго, Святаго, Блаженнаго, Иисусе Христе! Пришедше на запад солнца, видевше свет вечерний, поем Отца, Сына и Святаго Духа, Бога. Достоин еси во вся времена пет быти гласы преподобными, Сыне Божий, живот даяй, темже мир Тя славит» [6, с. 9].

Эта песнь – церковнославянский перевод с греческого оригинала одного из древнейших гимнов ранней Христианской Церкви: Φῶς ἱλαρὸν ἁγίας δόξης ἀθανάτου Πατρός, οὐρανίου, ἁγίου, μάκαρος, Ἰησοῦ Χριστέ, ἐλθόντες ἐπὶ τὴν ἡλίου δύσιν, ἰδόντες φῶς ἐσπερινόν, ὑμνοῦμεν Πατέρα, Υἱόν, καὶ ἅγιον Πνεῦμα, Θεόν. Ἄξιόν σε ἐν πᾶσι καιροῖς ὑμνεῖσθαι φωναῖς αἰσίαις, Υἱὲ Θεοῦ, ζωὴν ὁ διδούς· διὸ ὁ κόσμος σὲ δοξάζει.

В русской поэзии есть произведения, в которых описывается состояние лирического героя во время всенощного бдения в храме, когда поётся эта  молитва. Об этом, например, стихотворение молодого А.И. Бунина, вспоминающего свои детские религиозные переживания [5]:

Любил я в детстве сумрак в храме,
Любил вечернею порой
Его, сияющий огнями,
Перед молящейся толпой;
Любил я всенощное бденье,
Когда в напевах и словах
Звучит покорное смиренье
И покаяние в грехах.
Безмолвно, где-нибудь в притворе,
Я становился за толпой;
Я приносил туда с собой
В душе и радости и горе;
И в час, когда хор тихо пел
О “Свете Тихом“,- в умиленье
Я забывал свои волненья
И сердцем радостно светлел…

Это благодатное чувство передаётся и в стихотворении поэтессы П. Соловьёвой:

В сельском храме простом, убогом,
Свет вечерний на лике строгом,
К ветхой ризе он льнёт, алеет,
Вздох молитвы под сводом реет.

Меркнут окна, чуть рдеют главы
«Свете Тихий Святыя Славы…»
Вторят росы, вздыхают травы
«Свете Тихий Святыя Славы…»

Широко распространённый  в русской поэзии образ тихого света также восходит к молитве «Свете тихий». Этот христианский символ благодатного состояния встречается, например, у Н. Огарева:

Проснулся звук в ночи немой —
То звон заутрени несется,
То с детства слуху звук святой.
О! как отрадно в душу льется
Опять торжественный покой,
Слеза дрожит, колено гнётся,
И я молюся, мне легко,
И грудь вздыхает широко.
Не всё, не всё, о Боже, нет!
Не всё в душе тоска сгубила.
На дне её есть тихий свет,
На дне её ещё есть сила;
Я тайной верою согрет,
И что бы жизнь мне ни сулила,
Спокойно я взгляну вокруг —
И ясен взор, и светел дух…

Исследованию семантики и поэтики молитвенного образа Свете Тихий в русской поэзии XIX века посвящена диссертация О.А. Сергеевой.  Автор отмечает: «Русская поэзия откликается на «Свете Тихий» большим количеством текстов, насчитывающим несколько десятков» [18, с. 136].

В начале XX века  в русской литературе, философии и богословии усиливается мистическое осмысление образа «Свете Тихий», что, по всей вероятности,  связано с распространением символизма в искусстве и появлением таких выдающихся богословов, как Сергей Булгаков и Павел Флоренский, и таких поэтов-мистиков как Владимир Соловьев, Александр Блок, Андрей Белый, Николай Клюев.

«Вечер и утро особенно благодатны, – отмечает  П.А. Флоренский  в своём письме к В.В. Розанову. И далее вспоминает свои духовные созерцания летнего вечера, который  плавного переходил в короткую ночь, а затем – в утро [19, с. 17-23]. Как художник, он описывает и всенощную службу в Троице-Сергиевой Лавре:

«… Вечерело. Золотые лучи ликовали, и торжественным гимном Эдему звучало Солнце. … Из алтарного окна видны были чёткие дали, и Лавра высилась как горний  Иерусалим. Всенощная… «Свете Тихий» совпадало с закатом. Пышно нисходило умирающее Солнце. Сплетались и расплетались древние, как мир, напевы; сплетались и расплетались ленты голубого фимиама. Ритмически пульсировало чтение канона. Что-то в полутьме вспоминалось, эдемское, и грусть потери таинственно зажигалась радостью возврата. И на «Слава Тебе, показавшему нам Свет»  знаменательно приходилось наступление тьмы внешней, которая тоже есть свет, и Звезда Вечерняя сияла тогда в алтарное окно, а в сердце опять восходила неувядаемая радость …  Тайна вечера соединялась с тайной утра, и обе были одно. И концы сливаются. Ночь вселенной воспринимается как не-сущая. Утро нового мира продолжает тот, первозданный вечер: «и бысть вечер, и бысть утро, день первый…»  «Утро» и «вечер», ночи же будто и не бывало» [19, с. 23-24].

Художественное переложение молитвы «Свете Тихий» с церковнославянского  на современный русский язык сделал Константин Бальмонт [2]:

Свете тихий

Свете тихий пречистые славы негасимых сияний Отца,                Свете тихий, сияй нам, сияй нам, Свете тихий, сияй без конца.                Мы пришли до закатного Солнца, свет вечерний увидели мы,                Свете тихий, сияй нам, сияй нам, над великим разлитием тьмы,                Свет вечерний увидев, поем мы — Мать и Сына и Духа-Отца,                Свете тихий, ты жизнь даровал нам. Свете тихий, сияй без конца.                Ты во все времена есть достоин в преподобных хвалениях быть,                Свете тихий, сияй нам, сияй нам, научи нас в сияньях любить.                Свете тихий, весь мир тебя славит, ты, сияя, нисходишь в псалмы,                Ты спокойная радуга мира, над великим разлитием тьмы.                Свете тихий, закатное Солнце, свет вечерний дневного Отца,                Свете тихий, сияй нам чрез ночи, Свете тихий, сияй без конца.  

 

Отголоски молитвы «Свете Тихий» звучат и в символических  «Молитвах» А.А. Блока, особенно в «Вечерней» [3, с. 317]:

Вечерняя

                                   Солнце сходит на запад. Молчанье.

                                   Задремала моя суета.

                                   Окружающих мирно дыханье.

                                   Впереди – огневая черта.

 

                                   Я зову тебя, Смертный Товарищ!

                                   Выходи! Расступайся земля!

                                   На золе прогремевших пожарищ

                                   Я стою, мою жизнь утоляя.

 

                                   Выходи, мою сонь исповедай,

                                   Причасти и уста оботри …

Утоли меня тихой победой

Распылавшейся алой зари.

 

Марина Цветаева использовала образ Свете Тихий в совершенно ином, отличном от первичного, культурном и историко-литературном контексте. Речь идёт о цикле «Стихи к Блоку», который она написала в 1916 году после ложного слуха о смерти поэта. Образы  одного из стихотворений этого цикла навеяны молитвой Свете Тихий и стихотворением Блока, которое мы приводили выше:

Ты проходишь на запад солнца,

                                   Ты увидишь вечерний свет.

                                   Ты проходишь на запад солнца,

                                   И метель заметает след.

 

                                   Мимо окон моих – бесстрастный –

                                   Ты пройдёшь в снеговой тиши,

                                   Божий праведник мой прекрасный,

                                   Свете тихий моей души!

 

                                   Я на душу твою – не зарюсь!

                                   Нерушима твоя стезя.

                                   В руку, бледную от лобзаний,

                                   Не вобью своего гвоздя.

 

                                   И по имени не окликну,

                                   И руками не потянусь,

                                   Восковому, святому лику

                                   Только издали поклонюсь.

 

                                   И под медленным снегом стоя,

                                   Опущусь на колени в снег,

                                   И во имя твое святое

                                   Поцелую вечерний снег  –

 

                                   Там, где поступью величавой

                                   Ты прошёл в гробовой тиши,

                                   Свете тихий – святыя славы

                                   Вседержитель моей души.

[21, с. 39]

 

Лирический сюжет этого удивительно сильного по эмоциональному воздействию стихотворения двоится, он – символически неоднозначен. Для М. Цветаевой Свете Тихий – символ страдающего поэта, которого  она боготворит и память о котором для неё священна.

Таким образом, это стихотворение – яркий пример того, насколько поэзия серебряного века в своём художественном эгоцентризме далеко отошла от  золотого века русской поэзии.

*  *  *

«Природы золотое слово» слышат и глубоко понимают наши вологодские поэты. В их поэтических произведениях тема «Свете тихий» представлена разнообразно как по характеру чувств и образов, так и по духовному уровню проникновения в христианское созерцание Божьего мира.

Если судить только по поэтическому словарю, то ближе всего к церковным молитвам творчество Николай Алексеевич Клюев. Слово свет встречается в его поэзии 65 раз, слово тихий – 40 раз, да ещё 70 раз однокоренные с ним слова (тихо, тиховейно, тишь и др.). Неоднократно употребляются устойчивые обороты «Свете тихий», «Свет Невечерний», «Свет Незаходимый», «Незакатный Свет»,  «Тихий Свет», «немерцающий свет» [13]. Однако при чтении его поэтических произведений обнаруживается, что тема «Свете тихий», по сравнению с церковными молитвами,  разрабатывается поэтом в ином культурно-историческом ключе и в иной, не в аскетической, а в художественной модальности. В отличие от М. Цветаевой, для творчества которой характерен эгоцентризм, поэзия Н. Клюева, певца Святой Руси, отличается христианским этноцентризмом [23, с. 21-27.]. Сам поэт так образно определил  это отличие:

Свете тихий от народного лика

Опочил на моих запятых и точках.

 

Так, особый культурно-религиозный контекст приобретает выражение Свет Невечерний в «Радельных песнях» Н.А. Клюева, которые стилизованы под народные духовные песнопения, но, в отличие от них не имеют ритуального назначения и являются поэтическими произведениями, в которых передаётся религиозное состояние души лирического героя и  его разговор с Богом:

Ты взойди, взойди, Невечерний Свет,

С  земнородными положи завет!

 

Чтоб отныне ли до скончания

Позабылися скорби давние,

 

Чтоб в ночи душе не кручинилось,

В утро белое зла не виделось,

 

Не желтели бы травы тучные,

Ветры веяли б сладкозвучные,

 

От земных сторон смерть бежала бы,

Твари  дышущей смолкли б жалобы.

 

Ты взойди, взойди, Невечерний Свет,–

Необорный меч и стена от бед!

 

Без Тебя, Отец, Вождь, Невеста, Друг,

Не найти  тропы на животный луг.

 

Зарных ангельских не срывать цветов,

Победительных не сплетать венков,

 

Не взыграть в трубу, в гусли горние,

Не завихрить крыл, ярче молнии.

                                                                [9, с. 113-114]

 

Безусловно, это стихотворение-молитва Н.А. Клюева разительно отличается от стихотворений поэтов XIX и начала XX вв., которые мы цитировали выше. Его отличают не только черты поэтики устного народного творчества, но, главным образом, отношение к Святыне, к Богу, который удивительно близок лирическому герою и лишен ореола таинственности. Не берусь судить, что это такое: влияние хлыстовства или наивная народная вера, не знающая ореола католического романтизма? Разобраться в поэзии богословие не всегда может помочь …

В духовном стихе «Брачная песня»  вечерняя молитва  Тихому Свету включает в себя символическую тему брака, который в христианстве понимается как «образ духовного союза Христа с Церковью» [11, с. 58]:

БРАЧНАЯ ПЕСНЯ

 

Белому брату

Хлеб и вино новое

Уготованы.

Помолюсь закату,

Надем рубище суровое

И приду на брак непозванный.

 

Ты узнай меня, Братец

Не отринь меня, одноотчий,

Дай узреть Зари Твоей багрянец,

Покажи мне Солнце после Ночи.

Я пришел к Тебе без боязни,

молоденький и бледный, как былинка,

Укажи мне после тела казни

В Отчие обители тропинку.

Божий Сын, Невидимый Учитель,

Изведи из мира тьмы наружной

Человека – брата своего!

Чтоб горел он, как и Ты, Пресветлый,

Тихим светом в сумраке ночном,

Чтоб белей цветов весенней ветлы

Стала жизнь на поприще людском!

 

Белому брату

Хлеб и вино новое

Уготованы.

Помолюсь закату,

Надем рубище суровое

И приду на брак непозванный.

 

(1910, 1911)           [10, с. 68-69]

И в этом стихотворении наблюдается удивительное сочетание библейских начал с народным духовным стихом и неповторимой клюевской поэтикой. Как и в первом стихотворении, где в обращении к Богу дважды используется традиционное выражение Невечерний свет и символические имена Отец, Вождь, Невеста, Друг, в «Брачной песне» таких наименований несколько: Божий Сын, Невидимый Учитель, Зари Твоей багрянец, Солнце после Ночи, Пресветлый, Тихий свет. И все они образуют лексический ряд, по смыслу связанный с темой  Свете тихий. Библейские образы и символы Клюев осваивает творчески и делает их органической принадлежностью своего поэтического мира.

Вместе с тем, хотелось бы обратить внимание на глубинную связь поэтики Н.А. Клюева  с традициями  древних христианских песнопений. Так, наблюдается удивительное сходство его «Брачной песни» с «Гимном» преподобного Романа Сладкопевца, жившего в VI веке. Далее предлагается отрывок их этого «Гимна» в переводе С.С. Аверинцева:            <…>

Слёзно  молим и просим о милости                     

В предстоящее время возмездия.

                        Боже, Боже. В тот день не отринь меня,

                        Изыми из огня неугасного,

                        Не предай Сатане на ругание,

                        Не соделай бесовским игралищем!

Ибо паче иных, окаяннейший,

Я изжил свою жизнь в беззакониях.

Осквернился и духом и плотию

И что делать мне ныне, не ведаю.

Сего ради взываю о милости,

Как блудница, к стопам припадающая,

Изливаю рыдания тёплые:

Изыми меня, Господи. Господи,

Из глубин моего беззакония,

Яко Пастырь Благий, не оставь меня

Претыкаться о камни погибели.

От страстей обуявших избавь меня

И отверзи мне очи духовные,

Да воззрю я на Лик Твой божественный

И в сердечном веселии вымолвлю:

Подобает Тебе поклонение

Со отцом и Святым Утешителем

И на всякое время хваление,

Милосердный, от твари взывающей.

                                                                                  [14, с. 122-123]

Эти два произведения сближаются не только своим поэтическим и духовным содержанием, но и перекликаются словесно. Ср.:

Роман Сладкопевец: В тот день не отринь меня, / Изыми из огня неугасного… <…> И отверзи мне очи духовные, Да воззрю я на Лик Твой божественный;

Николай Клюев: Не отринь меня, Одноотчий,/ Дай узреть Зари Твоей багрянец, / Покажи мне Солнце после Ночи.

*  *  *

Поэтическое видение Света Невечернего легло в основу стихотворения А. А.Ганина, вологодского поэта и друга С.А. Есенина [7, с. 45]:

Отгони свои думы лукавые,

Полуденного беса молву;

Что-то светятся тучки кудрявые,

Чьи-то тени ложатся в траву.

 

Тает в воздухе поступь неверная,

Не кукует горюша в лесу,

На стволах позолота вечерняя,

И ясней на туманном мысу.

 

Небеса опоясались зорями,

Промелькнул белоснежный наряд.

Погляди, вон опять над сугорами

Наш Учитель и ласковый Брат.

 

Море свеч в небесах засветилося,

Сходят сонмы крылатых гостей,

И на скорби с небесного клироса

Льётся пенье бесплотных детей.

 

Близок свет. Перед радостной встречею

Причащаются травы росой.

Поклонись и мольбой человечьею

Не смути голубиный покой.

 

 

А.А. Ганин не использует  выражений Свете тихий или Свет Невечерний, но живописует ночное ожидание Его прихода и передает особое духовное состояние лирического героя. Образы этого стихотворения наполнены библейским смыслом. Так, выражение бес полуденный (в 1 строфе) заимствовано из 90-м псалма (Пс., 6). Чтобы увидеть чистым сердцем пришествие Света – Иисуса Христа, нужно отогнать от себя «думы лукавые, Полуденного беса молву». Далее лирический сюжет стихотворения соотносится с образами Откровения апостола Иоанна Богослова. Павел Флоренский отмечал: «Эти же тайны, тайна Вечера и  тайна Утра, – грани Времени. Так гласит о том великая летопись мира – Библия. На протяжении от первых глав  Книги Бытия и до последних –  Апокалипсиса развертывается космическая история, – от вечера мира и до утра его» [19, с. 22].

Завершается стихотворение А. Ганина благодарным поклоном милости Божией перед радостной встречей с Ним:

Близок свет. Перед радостной встречею

Причащаются травы росой.

Поклонись и мольбой человечьею

Не смути голубиный покой.

 

Удивительно, но с этим стихотворением, написанным около ста лет назад, перекликается своим духовным содержанием стихотворение в прозе современного вологодского писателя С.П. Багрова [1, с. 32]:

Божья милость

            Дивно было увидеть в ночи, как встаёт из земли, без лучей, без сиянья, огромное алое солнце. Такое бывает только в начале июля. Чёрные крыши домов, застывающая листва, пролетевший с мышью в когтях хищный филин.

            Нет. Земля не погасла. Не к смерти она подбираетсяк воскресению. И спасёт её, как всегда, тихий свет, разливающийся над миром. Православный народ называет его:

Божья милость

 

Разные поэты  –  неповторимые индивидуальности, но все они имеют особое духовное зрение, которое раскрывает перед ними мистический смысл вечера, ночи и утра.

Подобное восприятие времени характерно и для молодого, рано погибшего белозерского поэта Алексея Шадринова (1973-1992). Одинокий странник во мраке  ночи ожидает чудесной встречи с Вечностью,  ждёт прихода Света Невечернего:

Сквозь многий мрак, ветвистый и густой,

                                   Струясь, в лесах четвёртый ветер рыщет.

                                   Луна явилась бледной наготой,

                                   И тени мирные легли на городище.

 

                                   Твой взор к преддверьям вечного приник,

                                   Там продолжалось звёздное круженье.

                                   Ты слышал стонущий гусиный крик,

                                   Как сталь архангела во мгле весенней.

 

                                   Недолгий стан разбив среди холмов

                                   На берегу серебряной и мглистой

                                   Чужой реки, оставленный свой кров

                                   Ты понимал восторженностью чистой.

 

                                   И было страшно в майской синеве,

                                   Как под мечом готовящейся мести,

                                   Предвосхищая эосовый[1] свет,

                                   Багряный луч блуждал по поднебесью.

 

                                   Ты был утешен – странник у костра,

                                   С заката глаз бессонных не смыкая.

                                   Была звезда туманная остра,

                                   Пустующий зенит пересекая.

[22, с. 73-74]

Лирический герой этого стихотворения растворился в тёмных глубинах природы, напряжённо ожидающей наступления Зари, Света, появления Утренней Звезды и освобождения от тяжести ночного мрака. Поэт смог передать то, что возможно передать только музыкой! Тайной остаётся, как мог восемнадцатилетний поэт создать стихотворение, наполненное глубокими библейскими образами и смыслами так же проницательно, как это мы видели и в поэтических произведениях Н. Клюева и А. Ганина!

Читая и перечитывая это стихотворение         А. Шадринова, я вспомнила подобное поэтическое описание ночи у Павла Флоренского. Совпадали эти описания не только по внутреннему настроению, но даже в деталях – тот же далёкий костёр в ночи, звезда Вечерняя и звезда Утренняя…  Но то, что было выражено у молодого поэта прикровенно и только угадывалось, у  духовного писателя выговаривалось открыто эмоционально и явно:

«Порою, вечерами бродил я по холмам и лугам. Набегающая прохлада заката омывала душу от волнения и тревоги. Вспоминалось о том перво-зданном ветерке вечернем, в котором и которым говорил прародителям Создатель их; и это воспоминание пробегало по  спине  прохладным восторгом. Полузабытое и всегда незабвенное золотое время Эдема, как отлетевший сладкий сон, вилось около сердца, трепетало, задевало крылом – и снова улетало, недоступное. Грустилось о былом, былом в веках и где-то вечно живом, живущем и доныне; и благодатная грусть сливалась с влажным сияние Звезды Вечерней, такой бесконечно далёкой, светящей из прозрачных изумрудовых бездн, и такой близкой, заходящей в сердце. Где-то вдали мерцала пастушья теплинка. И милой была она. И милыми были все сидевшие возле. И как ранее, в Звезде Утренней, так и теперь, в Звезде Вечерней, сердце любило – Кого-то» [19, с. 20-21].

Другое стихотворение А. Шадринова «Утро Пасхи» наполнено радостной вестью о воскресшем Христе, который «Вездесущ и незрим, с колокольным каноном грядет». Здесь, в этом светлом стихотворении, поэт, пропуская через глубины свой души образы природы, описывает исчезновение мрака, появление зари  и наступление радостного утра Воскресения Христа:

            В дыме почек зелёном, в тяжелом весеннем дурмане,

                        Укрывается ива, и жизнью овеян покров,

                        И едва различимы средь сумерек мягких, в тумане,

                        Проявляются крыши тяжёлых, дородных домов.

                        Я восстал из уснувших, едва заплескало рассветом,

                        А над церковью Пасха, над кровельным цинком плыла.

                        Восславляем Христа! И кресты возглашают об этом

                        Сизым галочьим роем. Туманы несут кадила…

                       

                        Осветляются веси, кармином восток занавешен,

                        Замерцали луга светом инистых бледных бород.

                        И вторгается в грудь неуёмная весть, что Воскресший,

                        Вездесущ и незрим, с колокольным каноном грядёт.

                                                                                                          [22, c. 74]

 

У И.А. Бунина есть стихотворение с подобным лирическим сюжетом [5]:

 

Христос воскрес! Опять с зарею
Редеет долгой ночи тень,
Опять зажегся над землею
Для новой жизни новый день.

Еще чернеют чащи бора;
Еще в тени его сырюй,
Как зеркала, стоят озера
И дыщат свежестью ночной;

Еще в синеющих долинах
Плывут туманы… Но смотри:
Уже горят на горных льдинах
Лучи огнистые зари!

Они в выси пока сияют,
Недостижимой, как мечта,
Где голоса земли смолкают
И непорочна красота.

Но, с каждым часом приближаясь
Из-за алеющих вершин,
Они заблещут, разгораясь,
И в тьму лесов и в глубь долин;

Они взойдут в красе желанной
И возвестят с высот небес,
Что день настал обетованный,
Что Бог воистину воскрес!

1888 г.

Сравним эти стихотворения, чтобы убедиться, насколько молодой белозерский поэт всё-таки превзошёл классика своей поэтической искренностью, свежестью  образов и, наконец,  самое главное – глубиной  и силой веры в Воскресение Иисуса Христа.  И всё это снова, как и в предыдущем его стихотворении, отразилось в необыкновенном мистическом ритме стихотворения.

*  *  *

Образы Света Невечернего созерцал в вечерней и ночной тиши и Николай Рубцов. Во многих его «ночных» стихотворениях слышна тихая тоска по Небу:

<… > И всё ж прекрасен образ мира,

Когда в ночи равнинных мест

                                   Вдруг вспыхнут все огни эфира,

                                   И льется в душу свет с небес

           

Осознание Божественной тайны мира и прикосновение к ней души поэта в тихий летний вечер – вот основное поэтической чувство, которым проникнуто его стихотворение «Тайна» [15]:

                                   «Чудный месяц плывет над рекою», –

                                   Где-то голос поет молодой.

                                   И над родиной, полной покоя,

                                   Опускается сон золотой!

 

                                   Не пугают разбойничьи лица,

                                   И не мыслят пожары зажечь,

                                   Не кричит сумасшедшая птица,

                                   Не звучит незнакомая речь.

 

                                   Неспокойные тени умерших

                                   Не встают,  не подходят ко мне.

                                   И, тоскуя все меньше и меньше,

                                   Словно Бог, я хожу в тишине.

 

                                   И откуда берётся такое,

                                   Что на ветках мерцает роса,

                                   И над родиной, полной покоя,

                                   Так светлы по ночам небеса!

 

                                   Словно слышится пение хора,

                                   Словно скачут на тройке гонцы,

                                   И в глуши задремавшего бора

                                   Все звенят и звенят бубенцы …

Лирический сюжет этого стихотворения Н.М. Рубцова могут точно передать слова святителя Игнатия Брянчанинова, глубокого знатока человеческой души: «…Всё существо человека погружается в духовное утешительное наслаждение священным миром Христовым, как бы пропитывается и переполняется этим ощущением. Упоённое им, оно делается нечувствительным к стрелам смущения» [17, с. 395].

         Стихотворение «После грозы» воспевает, «как светлую весть», утро,  которое наступит после гибельной ночной грозы [15]:

Ночью я видел:

                                   Ломались берёзы!

                                   Видел: метались цветы!

                                   Гром, рассылающий

                                   Гибель и слёзы,

                                   Всех настигал с высоты!

                                   Как это странно

                                   И всё-таки мудро:

                                   Гром роковой перенесть,

                                   Чтоб удивительно

                                   Светлое утро

                                   Встретить, как светлую весть!

                                   Вспыхнул светящийся

                                   Солнечный веер,

                                   Дышат нектаром цветы,

                                  Влагой  рассеянной

                                  Озеро веет,                           

                                  Полное чистой воды!

 

Образы этого стихотворения Н. Рубцова перекликаются с образами

поэтов, чьи произведения мы рассматривали выше. Сравните: у Н. Рубцова  –  Удивительно / Светлое утро / Встретить, как светлую весть; у А. Ганина – Перед радостной встречею / Причащаются травы росой;  у А. Шадринова в стихотворении «Утро Пасхи»  –  И вторгается в грудь неуёмная весть.

Отголоски библейского мотива «Свет во тьме светит и тьма не объяла его» (Ин. 1, 5) слышатся во многих стихотворениях Н. Рубцова, особенно в стихотворении «Русский огонёк», в котором тихий свет символизирует жизнь и любовь во Христе (В Нём была жизнь, и жизнь была свет человеков.  Ин. 1, 4).

Поэзия Н.М. Рубцова пронизана светом и тишиной духа. Е.Поселянин писал: «Какое это драгоценное свойство настоящей христианской души! Как успокоительно действует на вас, уставшего от докучной, бесплодной суеты, встреча с человеком тихого духа» [12, с. 404].  Вот одно из стихотворений Рубцова – «На озере», в котором обнаруживаются «величественные проявления той драгоценной и священной тишины духа, какую вырабатывает в детях своих христианство» [12, с. 405]:

Светлый покой

                                               Опустился с небес

                                               И посетил мою душу!

                                               Светлый покой,

                                               Простираясь окрест,

                                               Воды объемлет и сушу …

                                               О этот светлый

                                               Покой чародей!

                                               Очарованием смелым

                                               Сделай меж белых

                                               Своих лебедей

                                               Чёрного лебедя – белым!

                                                                                              [15]

 

По своему внутреннему строению это стихотворение напоминает молитву, которая обычно состоит из хвалы Господу, покаяния и прошения.

«Отчаяние беспросветное охватывает душу только неверующего человека, а верующий среди этих обстоятельств обманувшей жизни будет светел, радостен и тих духом» [12, с. 407]. Таким был Н.М. Рубцов в своей поэзии. Читая его стихотворение «Сентябрь», думаешь вслед за Е. Поселянином: «Как драгоценна эта ровная бодрость духа и теплота души, ничем не нарушаемая ясность духовного веселия» [12, с. 419]:

                                               Слава тебе поднебесный

                                               Радостный краткий покой!

                                               Солнечный блеск твой чудесный

                                               С нашей играет рекой,

                                               С рощей играет багряной,

                                               С россыпью ягод в сенях,

                                               Словно бы праздник нагрянул

                                               На златогривых конях!

                                               Радуюсь громкому лаю,

                                               Листьям, корове. Грачу,

                                               И ничего  не желаю,

                                               И ничего не хочу!

                                               И никому неизвестно

                                               То, что, с зимой говоря,

                                               В бездне таится небесной

                                               Ветер и грусть октября …

                                                                                              [15]

 

Почему в душе поэта слагались такие благодатные стихи? Святитель Игнатий Брянчанинов отмечал: «Причина сердечного смущения – неверие; причина сердечного спокойствия, сердечного благодатного мира – вера» [17, с. 395].

Литература

  1. Багров С. П. Божья милость // Вологодский лад. Литературно-

художественный  журнал. – Вологда, 2017. –  № 2.

  1. Бальмонт К. Стихотворения. – М., 2017. – 256 с.
  2. Блок А. Собр. соч. Том четвертый. – М., 1960.
  3. Булгаков С.Н. Свет Невечерний: Созерцания и умозрения. – М.: Республика , 1994.
  4. Бунин А.И. Стихотворения и переводы. – М.: Современник, 1985.
  5. Всенощное бдение и Божественная Литургия (с пояснениями). – М.:

«Синай», 2009.

  1. Ганин А. Стихотворения. Поэмы. Роман. – Архангельск, 1991.
  2. Иоанн Златоуст, свят. Беседы на псалмы. – М.: Православный Свято-Тихоновский гуманитарный университет, 2005. – 640 с.
  3. Клюев Н. Песнослов. – Петроград: Литературно-издательский отдел народного комиссариата по просвещению, 1919.
  4. Клюев Н. Стихотворения. – М.: Художественная литература, 1991.
  5. Полный церковнославянский словарь. Сост. Г. Дьяченко. – М.: «Посад», Издательский отдел Московской Патриархата, 1993.  – 1120 с.   –    ПЦСС
  6. Поселянин Е. Идеалы христианской жизни. – СПб.: Сатис, Держава, 2003.
  7. Поэтический словарь Николая Клюева. Вып. 1: Частотные словоуказатели / Сост. Л.Г. Яцкевич, М.В. Богданова, С.Б. Виноградова, С.Х. Головкина, С.Н. Смольников. – Вологда, 2007.
  8. Роман Сладкопевец, преп. Гимн // Сергей Аверинцев. Собр. соч. Переводы: Многоцветная жемчужина. Пер. с сирийского и греческого. – К.: ДУХ I ЛIТЕРА, 2004.
  9. Рубцов Н. Стихотворения. – М., 2008.
  10. Сазонов Геннадий. Звёздный вечер: избранные стихотворения, поэмы, поэтические циклы. – Вологда: Литературное сообщество писателей России, Вологодское региональное отделение, 2016.
  11. Священник Сергей Молотков. Практическая энциклопедия: Основы правильной духовной жизни: По творениям святителя Игнатия (Брянчанинова). – СПб: Сатис, Держава, 2006.

18. Сергеева О. А. Семантика и поэтика образа Свете Тихий в русской поэзии XIX века: Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук. – СПб., 2005.

  1. Флоренский П.А. На Маковце (из частного письма) // Флоренский П.А. Т.2. У водоразделов мысли. – М., 1990.
  2. Хомяков А.С. Стихотворения и драмы. – М., 1969.
  3. Цветаева М. В полемике с веком. – Новосибирск: Наука. Сиб. отд-ние, 1991.
  4. Шадринов А. Стихотворения и поэмы. – М.: Золотая аллея, Наш современник. – 2001.
  5. Яцкевич Л.Г. Осевое пространство и время в поэзии М. Цветаевой и Н. Клюева // Век и вечность: Марина Цветаева и поэзия XX века. Материалы конференции. Череповец, 2001

[1] Эос  –  в греческой мифологии богиня утренней зари.

02.01.2018
Виктор Бараков
0
33
Юрий Максин:
ТОНКИМ ПЁРЫШКОМ ПИСАТЬ…

Как быстро и как много всего исчезло из нашей жизни в течение одного поколения.

Да, лес рубят – щепки летят, и, снявши голову, по волосам не плачут. И всё же: что имеем – не храним, потерявши – плачем. Пусть не слезами, но всё же плачем горькими, и светлыми воспоминаниями.

В одной из дискуссий по радио весьма доказательно пришли к выводу, что чтение книг развивает детей гораздо лучше, чем электронные игрушки. А иначе и быть не может, ведь при чтении присутствует элемент сотворчества, развивается образное мышление, привлекается личный опыт ребёнка, в электронных же играх выстраивается цепочка логических действий, лишённая сопереживаний героям художественного произведения.

У творчества есть тайна, волшебство вдохновения, которых нет у электронной игры, все её тайны постижимы и преодолимы. Игру можно бесконечно совершенствовать, но для чего? Время, потраченное на азартную игру, несозидательно, а электронные игры – игры суперазартные. По сути, они у ребёнка крадут время детства. Ребёнок, играя в электронную игру, находится в чужой программе, и таким образом с детства его сознание программируется различными «стрелялками», «страшилками» на выполнение чужой, чаще всего агрессивной задачи. Всё это будит в сознании не добрые инстинкты и чувства, а злые, которые разрушают здоровую детскую психику, его добрую душу, с первых дней появления на свет призванную стремиться к добру и свету.

Есть ведь и другие детские игры, когда девочки, например, играют в дочки-матери, мальчики строят игрушечный дом, когда вместе дети участвуют в любительском спектакле, разыгрывая сценки из прочитанных книг. От таких игр расширяется горизонт детской души, а широта души – одно из условий вызревания талантливости ребёнка. Недаром сказано: талантливый человек талантлив во всём. И каждый ребёнок в таких играх вправе найти, выбрать свою роль.

Но не о чтении хотелось бы сейчас сказать, об этом уже много сказано и будем надеяться, что лёд в этом отношении тронулся.

У меня в руках учебное пособие для педагогических училищ «Методика чистописания», изданное в 1963 году. В книге вместе с прописями по чистописанию, иллюстрирующими содержание и порядок занятий в I, II и III классах, 200 страниц. Солидное издание. Пробежимся по названиям глав учебного пособия: «Программные требования по чистописанию в советской школе», «Основные качества письма», «Безотрывное письмо», «Гигиена и техника письма», «Методы чистописания», «Наглядность в преподавании чистописания», «Письмо в добукварный период», «Письмо в период обучения грамоте», «Систематические занятия по чистописанию в I классе», «Уроки чистописания во II классе», «Уроки чистописания в III классе», «Закрепление навыка», «Исправление плохих почерков». Как видите, к чистописанию подходили по-научному, серьёзно, понимая значение красивого почерка в жизни человека.

Чистописание начиналось с правильной посадки при письме, со школьной парты, которая значительно отличалась от нынешних столов и стульев. Это было профессионально созданное «орудие труда» школьника, его, можно сказать, рабочий станок.

За время моего обучения в школе на смену перьевым ручкам пришли шариковые. Эта обусловленная временем замена инструмента для письма и положила начало заката эпохи (иначе не скажешь) чистописания в дореволюционной, советской, а затем и в российской школе.

Говорить о том, что такое «нажим» при письме современному школьнику бесполезно, так как перьевой ручки он в глаза не видел. Может быть, придёт время, когда ему и шариковая ручка не понадобится, её заменит «клава», клавиатура то есть.

А теперь о том, что мы потеряли с утратой навыков чистописания (взято из Интернета. – Ю. М.).

Мнение специалистов о влиянии каллиграфии на человека

Известный врач, педагог-новатор, руководитель научно-внедренческой лаборатории, доктор медицинских наук Владимир Филиппович Базарный многие годы исследует влияние на психическое и физическое здоровье детей безотрывного письма шариковой ручкой, сравнивая его с импульсно-нажимным письмом перьевой ручкой. По его мнению, между этими двумя способами имеется коренное отличие в так называемых основах психомоторной механики. В частности, в процессе письма перьевой ручкой ребёнок постепенно вырабатывает моторный автоматизм, сообразный природе его биоритмов: чередования усилий (нажимов) и расслаблений (отрывов). При письме же шариковой ручкой усилию придан режим постоянной мышечной напряженности, угнетающий и разрушающий ритмическую основу в организации непроизвольной моторики.

Китайские же специалисты раскрывают эту тему в ещё более неожиданном ракурсе. В своей статье «Каллиграфия и здоровье» доцент Пекинского института графической коммуникации Юань Пу рассказывает о влиянии каллиграфии на мозговую активность в целом и даже на продолжительность жизни. Считается, что из всех видов произвольных действий акт письма – наиболее сложный и трудоёмкий. Положение пальцев, ладони и запястья для правильного обхвата пера, правильное положение запястья и руки в воздухе при письме, движения пером, – всё это не только тренирует мышцы рук и нервы, но и затрагивает все части тела: пальцы, плечи, спину и ноги. Каллиграфические упражнения по своей сути напоминают гимнастику цигун, которая «изменяет телосложение, двигает суставы». Этот процесс влияет на психическое и физическое здоровье, развивает тончайшие мышцы рук, стимулирует работу мозга и воображение. Процесс письма также восстанавливает дыхание. Каллиграфия заставляет правую мозговую долю чувствовать правильность линий, структуру симметрии, ритм и темп, развивает внимательность, наблюдательность и воображение. Юань Пу пришел к выводу, что студенты, которые изучают каллиграфию, гораздо быстрее остальных воспринимают и запоминают информацию. А то, что каллиграфия продлевает жизнь, – научно доказанный факт. Современный каллиграф Су Цзусиань прожил 110 лет, Дон Шупин жил до 94 лет. Создатель шрифта Ци Гун, современный каллиграф, бывший член Китайской ассоциации каллиграфов, прожил 95 лет.

Другой китайский специалист, профессор Генри Као, делает ещё более смелые выводы на основе проведённых исследований: практически нет таких болезней, которые нельзя было бы вылечить каллиграфией. Результаты показывают, что пациент, практикующий занятия каллиграфическим письмом, испытывает расслабление и эмоциональное спокойствие, выражающиеся в равномерном дыхании, замедлении пульса, снижении кровяного давления и уменьшении мускульного напряжения. Улучшаются ответная реакция, способность к дифференциации и определению фигур, а также способность к ориентации в пространстве. Практические и клинические исследования показали положительное влияние лечения каллиграфическим письмом при поведенческих расстройствах пациентов, страдающих аутизмом, синдромом нарушенного внимания, дефицита внимания и гиперактивностью. Более того, развивалась способность к логическому мышлению, рассуждению у детей с небольшой умственной отсталостью; также укреплялась память, улучшались концентрация, ориентация в пространстве и координация движений у пациентов с болезнью Альцгеймера. В то же время методика была успешно применена к больным с психосоматическими расстройствами при гипертонии и диабете и таких психических заболеваниях, как шизофрения, депрессия и неврозы: у них улучшался эмоциональный фон.

Письмо – один из самых сложных видов деятельности человека. И самый развивающий. На кончиках большого, указательного и среднего пальцев рук, которыми мы пользуемся при письме пером, находятся нервные клетки, которые наиболее связаны с мозгом. Активизируя их, мы развиваем наши речь, мышление, внимание, и при этом формируем такие основополагающие черты характера, как терпение, усердие, аккуратность, точность. При письме шариковой ручкой такого не происходит, что подтверждается научными исследованиями зарубежных и отечественных ученых.

Но не только на Востоке и в Европе изучают влияние каллиграфии на здоровье. О её воздействии на человеческий организм уже давно знают и отечественные специалисты. В течение 15 лет в Петербурге работала школа каллиграфии, созданная группой энтузиастов для детей с отклонениями в умственном развитии. Образовательный процесс в ней основывался на русских методических материалах XIX века. Основной принцип этого процесса заключался в следующем: прежде чем заниматься науками, искусством и ремеслами, необходимо с помощью каллиграфии заложить крепкий фундамент – основу, состоящую из трех важных элементов: терпения, умения работать и волевого импульса. Ученикам запрещалось с 1-го по 11-й класс пользоваться шариковой ручкой. Любой урок начинался с 15 минут занятий каллиграфией. Результат был очевиден уже к 7–8-му классу. Специалисты, глядя на письменные работы учеников, не верили, что так могли писать дети, к тому же с психическими и физическими отклонениями, настолько красивой, чёткой и упорядоченной была форма письма. У этих детей раскрывались способности к математике, поэзии и искусству. После окончания школы многие из них поступали в лучшие вузы Петербурга, получали гранты на обучение за границей. Некоторым ребятам в итоге снимали инвалидность.

В 1980-х годах крупнейшая японская компания, занимающаяся выпуском бытовой и профессиональной электроники, – начиная переходить к нанотехнологиям, провела во многих странах любопытный эксперимент. Искали, какие методики можно использовать в данном регионе и в данной культуре для подготовки специалистов будущего в разных направлениях. Программа длилась долго. Её финансировали более 10 лет.

Когда собрали данные, организаторы эксперимента были потрясены. Всем требованиям в наибольшей мере отвечала каллиграфия. Поэтому компания рекомендовала ввести каллиграфию с 1-го по 11-й класс во всех школах и вузах, независимо от специализации образовательного учреждения. Чтобы сформировать те самые качества, необходимые будущим специалистам в области инновационных технологий.

В современной российской школе на такой предмет, как правописание, выделяется один час в неделю, а во времена Императорского Царскосельского лицея Александр Сергеевич Пушкин занимался каллиграфией 18 часов в неделю.

Да, утраты преследуют человека из поколения в поколение. Только новое, пришедшее на смену, далеко не всегда лучше старого. И утрата в школьной программе предмета «Чистописание» – убедительный тому пример.

Ещё и сейчас 1-го сентября можно услышать по радио: «Тонким пёрышком писать, вычитать и умножать учат в школе, учат в школе, учат в школе…»

Хорошие были песни, правильные. И времени на чистописание хватало.

23.12.2017
Виктор Бараков
0
24
Юрий Павлов:
НАРОДНЫЙ ЗАСТУПНИК

Творчество великого русского писателя Василия Белова вызывало, вызывает и будет вызывать взаимоисключающие оценки. В их основе лежит разное отношение к крестьянскому и традиционно-русскому миру вообще. Произведения Белова – лучший проявитель космополитического и национального самосознания любого человека. Но прежде всего – журналиста, критика, литературоведа, преподавателя вуза, учителя школы, кинорежиссёра, актёра… Именно творческая интеллигенция во многом определяет отношение общества к любому писателю. А это, как говорил Валентин Распутин, страшновато. И вот почему.

В конце XIX века «люди без Отечества» (как точно определил себя и своих единомышленников-западников Белинский) являли преобладающий тип интеллигента. Это дало повод Чехову называть всю интеллигенцию «слизняками и мокрицами» и характеризовать её соответственно: «вялая, апатичная, лениво философствующая, холодная интеллигенция, которая не патриотична, уныла, бесцветна, которая брюзжит и отрицает всё…». Ситуация не изменилась и в дальнейшем. Вот как увидел её в 1999 году Распутин: «…Иркутск – это такой город, который талантлив на интеллигенцию – космополитическую, разумеется, потому что нацио­нальная интеллигенция всегда в меньшинстве».

Василий Белов, несомненно, был причастен к меньшинству. Поэтому все те многочисленные нелепости, дикости, которые говорились и говорятся в его адрес авторами-космополитами, воспринимаются как неизбежная, ожидаемая законо­мерность.

Так, либеральные журналисты, критики, литературоведы последних десятилетий в разговоре о творчестве и личности Белова делают обязательный упор на то, что писателю якобы не хватало образованности, культуры.

«Университетским всезнайкам из интернационалистов» (как их называл Белов), «профессоришкам» (как их величал В. Розанов) и прочей либерально-космополитической пишущей братии Белов, по сути, адресовал следующий вопрос: «А как мне было поступить в университет без аттестата?» И сам на него в два подхода ответил: «Намертво закрыты дороги были, у нас даже паспортов не было, куда денешься? <…> Всё-таки положение крестьян было в моё время почти что крепостное»; «Вот я получил лишь семилетнее образование поначалу, а куда я с ним мог пойти из деревни? Вот стал я счетоводом в колхозе. <…> Ушёл с этой работы в школу ФЗО. Это был мой побег из колхоза. Нас было пятеро у матери. Мы со старшим братом сами дом достроили отцовский <…>. В армии четыре почти года, а потом уже Литературный институт».

Не менее важно обратить внимание и на то, что отметил Ю. Селезнёв ещё в начале 1980-х годов: «В библиотеке Белова тысячи не просто прочитанных, но проработанных томов классиков отечественной и мировой литературы, современных писателей, русских и зарубежных историков, известных и малоизвестных философов, труды по искусству, устному народному творчеству, языкознанию, филологии, этнографии, сельскому хозяйству, экономике, экологии, архитектуре, жизнеописания, мемуары, словари, старые, новые и новейшие журналы…»

И ещё: о главной проблеме образования, становления ребёнка, юноши, молодого человека сказал сам Белов: «Важнее всего в мире, наверное, нравственная сторона дела. Пусть у меня не было аттестата, пусть не было классического образования, а нравственное воспитание я, думаю, сумел получить. И от земляков своих, и особенно от своей матери Анфисы Ивановны. Это навсегда уже осталось во мне».

По словам Белова, к писательству его подтолкнуло желание быть заступником бесправного крестьянства. Это чувство, думаю, объединяет всех авторов деревенской прозы (к ней я, конечно, не отношу, как многие, А. Солженицына и «позднего» В. Астафьева).

Ф. Абрамов ещё в 1968 году (имея в виду себя и исключённого из Союза писателей Солженицына) сделал дневниковую запись, в которой писательство как служение народу осмысляется с сиюминутно-вечных позиций. По мнению Абрамова, выступить в защиту Солженицына легко, ибо требуется мужество на час (этим и займётся, как точно предположил писатель, интеллигенция). Но чтобы быть защитником народа в литературе, необходимо мужество на всю жизнь. И таким мужеством обладали все авторы деревенской прозы с их народоцентризмом, всегда ненавидимым и дискредитируемым космополитической интеллигенцией.

В. Белов говорил, что ему стыдно за своё писательство. Стыдно потому, что, будучи столяром, плотником и т.д., посвятил себя профессии, в которой «приходится выступать в роли учителя». Отсюда особая требовательность к себе как к человеку греховному, не соответствующему идеалу Учителя.

Слово «стыд» очень часто встречается в самооценках В. Белова, в характеристиках героев его произведений, в разной степени нравственно созвучных автору. «Стыд» в мире писателя – это реакция богоподобной сущности человека на тварно-греховные мысли, эмоции, поступки, это чувственно-поведенческая реализация вести от Бога на уровне автора и его героев.

Если Д. Самойлов считал, что его жизненные слабости, его греховность – единственное условие, позволяющее ему профессионально состояться, то В. Белов стыдился своих грехов и их – через литературные персонажи и авторскую позицию – как норму или достоинство не утверждал.

В беседе с В. Бондаренко Белов, ссылаясь на Ф. Тютчева, называет стыдливость не просто чертой русского человека, но и говорит о её божественной природе. Себя же Василий Иванович характеризует так: «А я – русский человек и на самом деле многого стыжусь».

Стыд и стеснительность у Белова – часто сообщающиеся сосуды, чувства, которые отделить друг от друга непросто или невозможно. Так, невстречу с Шергиным Василий Иванович объяснил своей стеснительностью. Обращаясь к В. Бондаренко, Белов говорит, думаю, не только о себе, но и о довольно распространённом типе русского человека допостсоветского времени: «Я всё время собирался сходить к нему (Шергину. – Ю.П.). А стеснялся. Представь себе стеснялся. <…> Всю жизнь стеснительный был. Меня кто хвалит, а я стесняюсь. Вот иду на выставку Ильи Глазунова, а он издали увидел меня <…> и кричит, вот идёт такой-то гениальный Белов. А мне хоть сквозь землю провалиться. <…> Хоть с выставки убегай. Вот и Шергину стыдно было мне как-то помешать, позвонить, сходить к нему со своими разговорами».

При всей своей природной крестьянской стеснительности Белов был дерзким писателем. Сам Василий Иванович это прекрасно осознавал: «Дерзость везде нужна <…> Стесняться можно в быту. А в деле своём, если хочешь сделать что-то настоящее, если замахнулся на громадное, обязательно надо быть дерзким. Вот я и дерзил, как мог».И закономерно, что своих духовно живых героев Белов – через авторские характеристики, внутренние монологи, речь персонажей – обязательно маркирует такими понятиями, как «стыд», «стеснительность», «совесть». Приведу некоторые примеры из «Привычного дела»: «Иван Африканович спал на поленьях: постеснялся даже подложить под голову старый больничный тулуп»; «Катерина, словно стыдясь своей улыбки, застенчиво сказала…»; «Больно она у нас совестливая»; «Стыдно, конечно, было бродишь, как вор, от людей по кустам прячешься»; «Забыл надеть шапку и с великим стыдом, качая головой, вышел на крыльцо. Ему было до того неловко, совестно, что уши долго ещё горели»; «Записали мои стожонки… Стыд. На всю округу ославили».

Творческая дерзость писателя не находила и не находит понимания у космополитической интеллигенции. Л. Ошанин, руководитель семинара, в котором учился Белов в Литературном институте, назвал стихи Василия Ивановича «кулацкими». А. Бочаров, профессор МГУ, уже в 1970-е годы с удивлением сообщает, что «существуют, оказывается, такие люди», как распутинская Анна, беловский Иван Африканович, носовский Савоня. А дальше – больше: «Но как должно быть страшно поверить в их реальность, принять их реальность, примириться с этой реальностью!» Кульминацией научных изысканий профессора является сравнение коровы Рогули с Иваном Африкановичем. По сути, солидаризируются с А. Бочаровым Н. Лейдерман и М. Липовецкий, авторы вузовского учебника XXI века «Современная русская литература: 1950–1990 годы». Они прочитали повесть Белова так: «В сущности, весь сюжет «Привычного дела» представляет собой драматическую историю личности, горько расплачивающейся за «нутряное» существование, за зыбкость своей жизненной позиции…».

«Левые» авторы видели и видят в Иване Африкановиче человека с доличностным сознанием, недочеловека, интересы которого дальше деревенской околицы не простираются… Напомню им: всю войну Иван Африканович находился на передовой, в пехоте, на всех фронтах, «сквозь него шесть пуль прошло». Помимо ордена Славы, у Дрынова есть и орден Красной Звезды, и другие награды (о них, со слов Катерины, говорится без уточнений). О многом свидетельствует и тот факт, что под Смоленском Иван Африканович возглавлял группу, которая была направлена в тыл немцам взорвать мост и взять языка.

Иван Африканович – это вечный тип совестливого амбивалентного русского человека, о котором Вадим Кожинов ещё в 1968 году точно сказал: «Герой Белова нисколько не «лучше» людей, сформированных иными условиями: он только – в силу самого своего образа жизни – обладает единством бытия и сознания – единством практической, мыслительной, нравственной и эстетической жизнедеятельности».

И ещё: «Привычное дело» – это прежде всего повесть о любви, поэтичной, глубокой, настоящей, стыдливой, стеснительной, горячей… Любви между мужчиной и женщиной, любви к детям, дому, природе, животному миру, малой Родине посвящены лучшие страницы произведения. И конечно, Игорь Золотусский прав: «Привычное дело» – «христианская повесть». И в этом, видимо, проявилась самая большая дерзость начинающего писателя.

В «Плотницких рассказах» Василий Белов одним из первых в литературе 60-х годов разрушает советские представления о «бедняках», «кулаках», «коллективизации». Именно из «Плотницких рассказов» выросла грандиозная эпопея Белова «Кануны», «Год великого перелома», «Час шестый».

Трилогия Белова – это гениальное художественное полотно, в котором предельно объективно изображается трагедия, судьба русского крестьянства в XX веке. Более того, это лучшее произведение о коллективизации в отечественной литературе минувшего столетия.

В романе-эпопее Белов мастерски показал, что Сталин, Бухарин, Калинин, Яковлев, Меерсон и другие разноуровневые представители власти (за редким исключением) ненавидят крестьянство. И коллективизацию – политически реализованную ненависть – Белов изображает, в отличие от предшественников и современников, как величайшее преступление XX века, как величайшую трагедию народа. Это видение реализуется и через судьбы десятков героев, и через авторские характеристики. Уже в своей публицистике Белов сравнит коллективизацию с геноцидом.

В то время, когда разные диссиденты – от Андрея Сахарова до Андрея Синявского – ратовали за «социализм с человеческим лицом», конвергенцию, свободу слова, права человека, права национальных и сексуальных меньшинств и тому подобное, Василий Белов видел корни проблем в другом. В «Канунах» (устами Прозорова – одного из наиболее созвучных автору героев) Белов транслирует мысль о примитивности, абсурдности главных постулатов марксизма-ленинизма и называет факторы (национальный, религиозный, семейный), играющие большую роль, чем классовые противоречия.

В. Распутин ещё в 2002 году ёмко и точно выразил главную особенность личности и творчества одного из лучших писателей второй половины ХХ века: «Писательство для Василия Белова – это заступничество за народ перед сильными мира сего и против подлых этого мира. Всё, что написано Василием Ивановичем от «Привычного дела» до «Канунов» и от детских рассказов до публицистики последнего десятилетия, от первой книжки стихов и воспоминаний о Шукшине и Гаврилине, с которыми он был очень дружен, – всё в воспитание, остережение и защиту своего народа».

12.12.2017
Виктор Бараков
1
114
Виктор Бараков:
МНЕ СТЫДНО…

О том, что спортсмены из России решат ехать на олимпийские соревнования, я знал заранее, но мне все равно стыдно. НИ ОДИН из них не проголосовал против этого унижения! Неужели ЭТИ (теперь уже не наши!) спортсмены не читали комментарии в интернете? Неужели не видели результаты опросов, даже официальных? Большинство народа ПРОТИВ, а они все равно едут!.. То ли за деньгами, то ли за очередной дисквалификацией из-за неизвестно откуда появляющихся царапин, то ли за подачкой из Кремля. Белый флаг – это капитуляция, и пусть говорят, что они представляют нашу державу, им никто не поверит.

Я все же ждал, что хоть кто-то встанет и скажет, что ехать сейчас – значит унизить не только себя, а всех нас. Видно, зря надеялся. Понимаю, что ГЛАВНЫЙ им разрешил, и что если бы запретил – все как один его бы поддержали (или нет?)

Мне стыдно за них, стыдно за президента, стыдно за страну. Почему ИМ не стыдно? Неужели спортсмены, как и наши «поп-звёзды», так и не вышли из детсадовского возраста? Или «дети ЕГЭ» – это не просто выражение, а реальность, с которой нам теперь жить?

Почему так больно именно сейчас, хотя унижений после 2014 года было – не счесть? Тут и санкции, и взорванные и сбитые самолеты, и расстрелянный посол, и Донбасс, и Приднестровье, и сюсюканье перед Америкой, и прощение долгов всем и вся, и подозрительные недомолвки о Курилах, и народные деньги, уплывающие в ту же Америку… Унижений простому человеку дано несравнимо больше, чем спортсменам – одна зарплата, похожая на подаяние, чего стоит!..

Дело в том, что мы личное оскорбление готовы простить (по заповеди), но национальное, да ещё так явно, перед всем миром, как плевок в лицо,  – никогда!

Теперь мы убедились ещё раз, что в семье не без урода. Теперь мы знаем, кто есть кто. Горько сознавать, что нация расколота на две неравных части, что раскол этот до добра не доведёт, но, видно, такая у нас судьба.

Впервые не буду наблюдать за олимпийскими играми. Мне просто неинтересно, безразлично, толерантно. В следующий раз они, наверное, выступят под радужным флагом…

10.12.2017
Виктор Бараков
0
19
Владимир Личутин:
СЛОВО О БЕЛОВЕ
Выступление на литературном вечере, посвященном юбилею Вологодской писательской организации
      Первую литературную попытку я назвал «Зимний берег». Написал, отпечатал, сшил капроновой ниткой, цветными карандашами вензелями вывел заглавие. (Я ещё не знал, что так поступают все графоманы). Пришел к приятелям в газету «Ленинский завет», уговорил их послушать и высказать своё мнение. Они внешне не удивились просьбе и не кобенились, сразу согласились устроить чтение, только, дескать, принеси, братишка, белого вина. И нам веселее, и у тебя язык не присохнет к зубам. «Сколько затарить?» – понятливо спросил я. Они по очереди взвесили на ладони рукопись, а было в ней страниц шестьдесят: «Володя, тут без пары не обойтись». Я послушно сбегал в магазин, взял две бутылки «Перцовой» и батон варёной колбасы. (Тогда, в шестьдесят восьмом, колбаса ещё делалась только из мяса, без добавки крахмала, сои и бумаги и так ароматно, завлекающе пахла, аж за версту слыхать. Нынче пришел в московский магазин, взял той же «Докторской» «полкилишка», с подозрением повёл носом, спросил молоденькую продавщицу: «Мяса- то хоть чуточку в колбасе есть?». Она ответила, беззаботно улыбаясь:

« Сегодня про мясо ничего не могу сказать, но иногда немножко бывает».)

Ну, вот: принёс я вина и закуски, для зачину и сугреву, как водится в добрых компаниях, сразу приняли по стопке, крякнули, закусили, воскликнули одобрительно:» Хорошо пошла, стерва!» (Тогда после выпитого, братцы мои, невольно крякалось, ибо водка обжигала подзёбок и так приятно скатывалась в черева, немедленно возбуждая все члены). Я с некоторым сожалением отставил бутылку, вытер ладони о штаны, чтобы не замаслить рукопись, и принялся за повесть. Прочитал страницу и приятель Анатолий, пухлый такой, лысоватый, вдруг бесцеремонно оборвал: «Володя, давай, повторим. А то на трезвую голову трудно понять. Чую, что хорошо написано, но что хорошо, не объяснить». Выпили, закусили… На пятой странице прикончили обе бутылки, друзьям выпитого показалось мало, а колбаса ещё оставалась. Рукопись я сунул в авоську, туда же остатки закуски, и отправились мы в рюмочную… Отзыва я так и не дождался, товарищи, стесняясь, наверное, обидеть меня, усердно отводили глаза… И даже частые рюмки не помогли развязать язык.

На следующий день «Зимний берег» был предан сожжению. На кухоньке в ведре я разложил костерок и в каком-то гипнотическом состоянии, без всякой жалости, с отрешенным видом глядя, как сворачиваются белые листы в обугленные лохмотья, казнил свой труд… А может, и зря погубил едва народившееся дитя. И честное слово, не помню, о чем было то недоношенное в утробе сочинение. И уже никогда не узнать…

А может, смутило меня «Привычное дело» Василия Белова, появившееся в том же «Севере»; помнится, после прочтения весь мой литературный провинциализм тут же осыпался с меня, как шелуха, я увидел, что мои романтические образы, которые я высасываю из пальца, так далеки от окружающей жизни. Мы упорно искали героя на стороне, а Белов, в научение нам, выдернул его из затрапезной вологодской деревеньки, разглядел в невзрачном мужичонке Иване Африкановиче и спел ему поэму той говорей, среди которой я жил с детства, но сторонился её и стыдился, съехав в большие города и чуток хватив науки. Может, и не сам Африканович зацепил душу, сколько его исповедальные причеты совестливой души. Тёмные от пашни и воды, расседавшиеся руки в мозолях и ципках, с кривыми избитыми пальцами, похожими на еловое коренье, а душа-то у человека светлая, и этот свет радостный истекает в грудь не только от святых писаний и молитовок, но больше от клешнятых ладоней, ворочающих горы нескончаемой работы. И ведь не каменеет от неё с годами, но открывается Богу, послушно ступает ему навстречу, прежде чем сойти в землю на долгий отдых. Это и удивило меня, пока неотчетливо, смутными догадками, будто шильцем кольнуло под грудью, – и всё. Вроде бы газетная суета остудила, поглотила это внезапно вспыхнувшее чувство. Прикоснулся к истине, – и отступил, напугавшись. Но случился тайный, не понятый до конца урок, который и пригодился. И в этом свете жалости люди, что окружали меня на Северах, вдруг доверчиво приоткрылись, подались навстречу, пробив сумрак отчуждения, и увиделись иными …

Оказалось, в светлой душе рождаются светлые чувства, высказанные всем нам светлыми словами, возбуждающими в нас дух, и этот дух расширяясь, вовлекает в свои сферы множество сторонних, пока чужих людей, но уже готовых к родству. И это тоже цепь незримая, которая нас оковывает, но мы этой странной добровольной каторгой не тяготимся, но тянемся к ней. Это вспыхивает подзабытое, но тлеющее внутри каждого русского глубинное национальное чувство, как основание натуры, которой необходим миръ. Сама простота излилась из-под пера Василия Белова, и чего на неё закидывать взгляд? но какая сложная она, эта простота, непостижная в своей глубине, вот так же сложен и непонятен в своих устремлениях и переживаниях сам русский народ. Оттого столько шуму и наделало в России « Привычное дело»; без особого сюжета, вроде бы, без интриги, без вспышки чувств: тихая, непритязательная деревенская судьба, «обыкновенная история», о какую и не споткнется бесталанный, безнациональный литератор. Белов подсказал широко известное ещё до Горького, но изрядно подзабытое: о самом сложном можно писать вот так, по- крестьянски просто, певуче, без всяких кулинарных изысков, без пряностей и копченостей, без надрыва и кровопусканий,- но душу-то изымает из груди… Разве не диво?! Помню, что некоторые слова из «Привычного дела» я даже выпевал по слогам, катал на языке, пробуя на вкус, как нечто осязаемое, будто сладкий корень саранки, добытый из весенней пашни…

До прочтения повести Василия Ивановича жизнь деревенская казалась слишком опрощенной, приземленной, «каравой», куда бы мой взгляд ни нацеливался. Ничего-то в ней выдающегося, в этой бытовой зыбучей болотине, в которой легко утонет всякое романтическое чувство. Вот в чем величие и значимость писателя,- он ведь не только пробудил моё внутренне зрение к русскому слову, но он высветил красоту крестьянской жизни посреди матери-сырой земли. То есть, она была всегда, но как бы задрапирована в черные непроницаемые покрова, из-за которых не просвечивало ничего притягательного, волнующего сердце. И мы думали, что там, за мрачными пологами всё глухо, неотзывчиво и ненужно с их грязью, неверием и беспробудным пьянством. Белов же драпировку скинул, а там алмазы и жемчуга! Вот я и очнулся и с новым чувством стал ездить по Северам, и жизнь моя внутренняя преобразилась ещё неведомо для меня.

Это нынче Белов, при концах дней своих, печалится, что так поздно приник к Богу: «Эх, кабы раньше мне пристать к церкви… Пораньше бы разглядеть в ней спасение. Я бы такого написал..!» Да нет, христовенький, пожалуй, ничего бы, может, и не написал: слился бы с церковью, напитался бы её ладаном, её торжественной грустью, этой временностью жизни на земле, окунулся бы в святоотеческие книги, – и утонул бы в них с головою, согнал бы с сердца крестьянскую плотскую тоску по земле, сокрушающую жалость к русскому мужику, тянущему вековечное ярмо, согнул бы праотеческий, от солнца, круг жизни, а обавные мистические предания заменил бы молитовкой, – и угодил бы ты, Василий Иванович, по крутому самолюбивому характеру своему иль на каторгу за богоискательство, иль в алтайские староверческие скиты по реке Белой, а то и просто затаился бы от мира в скрытне где-нибудь под Устюгом иль Ярославлем за перепискою древлих книг…

Чтобы выплеснуть на бумагу чистое, искреннее религиозное чувство, как Шмелёв («Лето Господне»), без примеси тщеславия и гордыни, надо сызмала, с пелёнок вариться в православном густом бульоне, чтобы каждая мышца прониклась религиозным чувством, и дух того варева естественно напитал каждую волоть души. А ведь мы-то, поморяне, при советах жили без Христа, вне обителей и храмов, без креста на груди, без образов в углу, без колокольных звонов, без осиянных торжественных праздников, без сладко пахнущих свечей, без кадильницы, без кулича и пасхи, без того церковного лада, который каждой мелочью устрояет Господь в нашем сердце. Если бы лет тридцать тому (случись так) Белов ушел в веру, восхитился бы её глубиною, её вечным праздником, открылся бы ей всем своим душевным и духовным составом, одержимо приник к святоотеческой книге, то боюсь, он бросил бы литературу, как изношенное, но ещё обольстительное платье; но если бы, вдруг, и продолжил писать, то уже словом хладным, округлым, копируя евангельские притчи, и, невольно, пренебрёг бы и горячей жалостью к простецу-человеку, и его косным живым языком, с каким разговаривает с нами мать-сыра земля. Белов, прежде не думая о Боге, всю жизнь боролся с собою, плотским, перемогал в себе животное, не зная того, упорно притулялся к Христу, прилепливался к Нему, как к Отцу, свои страсти неустанно подбрасывая в костерок поэзии; вот это духовное пламя, вырывающееся наружу, и обжигает читателей. Писатель, как и монах, вырастает из страданий, он добровольно натягивает на свою шею ярмо, тащит часто на раменах непосильный крест учителя, ещё и не помышляя о Христе.

Страница 1 из 512345