Слово писателя Поэзия Проза Тема Новости
Слово писателя
15.06.2018
Виктор Бараков
0
20
Виктор Бараков:
“ЖИТЬ БЕЗ ЛЮБВИ – НЕВОЗМОЖНО, НЕМЫСЛИМО…” (Лирическая проза Юрия ЛУНИНА)

Поэзией вначале называлось искусство слова в целом, без разделения на прозу и поэзию. Стихотворная форма, конечно, зримей, чем прозаическая, но и в прозе должен быть внутренний ритм, звучание стиля, иначе язык перестает быть поэтическим. Юрий Лунин, один из самых талантливых и заметных современных прозаиков, говорит об этом так: «Проза тоже должна стремиться к этому, хотя состояние, в котором ты пишешь прозу и стихи, конечно, отличается… Когда ты читаешь хорошее стихотворение, то чувствуешь, что в нем каждая строчка неизбежна. В идеале в прозе тоже должно быть неизбежно каждое предложение, но это не всегда получается. У прозы нет поводыря, как у поэзии в виде ритма, например, но мне нужен компас при работе с текстом, и для меня это язык. Если ты врешь, пишешь что-то непрожитое, наугад, это обязательно приведет к логической, стилистической или другой ошибке. А вообще, у прозы тоже есть потенциал быть поэтичной и музыкальной» (1).

Иногда проза и поэзия сложным и не до конца понятным образом взаимопроникают друг в друга, и тогда рождается довольно редкое явление, которое принято называть лирической прозой. Формальная структура лирической прозы важна, но она – всего лишь мертвое тело. Чтобы оживить его, требуется главное – дух. Если его нет, если цель не идеальна, то ничего не получится. Итак, ключевое слово здесь: идеал.

А.С. Пушкин писал: “Цель поэзии – поэзия… Цель художества есть идеал…”. Идеал – это то, чего нет на свете, но что существует в идеальной реальности, онтологический образец, соответствовать которому может лишь преображенная реальность. Поэтому в творчестве особенно актуальной оказывается проблема веры… Размышляя о творчестве, нельзя не прийти к мысли, что оно родственно вере, которая, по слову апостола Павла, есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом (Евр. 11, 1). Творчество, по своей мистической сути, занято тем же самым и имеет дело с разысканием в идеальной реальности тех вещей, которые оно призвано воплотить» (2).

 

Вот тут начинается самое сложное, так как мы имеем дело с духовной сферой, которую невозможно «потрогать руками». Обратимся за помощью к Н.В. Гоголю: “В лиризме наших поэтов есть что-то такое, чего  нет  у  поэтов  других  наций, именно – что-то близкое  к  библейскому,  –  то  высшее  состояние  лиризма, которое чуждо движений страстных и  есть  твердый  взлет  в  свете  разума, верховное торжество  духовной  трезвости”. (3).

Еще в 2008 году Екатерина Босина отметила подобную “духовную трезвость” в прозе Лунина: «И, наконец, Юрий Лунин. Вот его надо читать обязательно. Лунин ставит вопросы. Совершенно не молодежные, не подростковые какие-нибудь, а самые настоящие взрослые, общечеловеческие вопросы” (4).

Возьмём, например, его рассказ «Новая жизнь» (5). В стародавние времена подобный текст отнесли бы к прозе экзистенциализма, для которого характерны смертная тоска, безысходность и проклятия, вознесенные к небесам. У Лунина – прямо противоположное отношение к смерти. Неизбежная смерть у него – это переход к новой жизни и смена поколений как движение к совершенству.

Повесть «Пастораль» написана легко, свободно, смело. «Цепочная» композиция (от одного персонажа сюжетная эстафета переходит к другому) завораживает. Изображенная в повести жизнь и смерть ужасна, тонкая мелодия любви в ней похожа на одиноко играющую флейту, но если ее не слышать, жить было бы еще страшнее. Простая мирная жизнь возможна только лишь в музыке, в поэзии, в мечте. Автор прав: «Жить без любви – это так просто и, в общем, удается каждому. А с другой стороны, это невозможно, немыслимо».

Рассказ «Через кладбище» завораживает музыкой прозы. Лунин рисует картину русской природы широкими мазками, фразы синтаксически построены так, что читатель словно качается на звуковых волнах авторской речи и речи героев. Центральная тема – отношения отца и сына – присутствует и в рассказе «Три века русской поэзии», но там она дана пунктирно, а здесь является главной. Кроме психологической точности в обрисовке взаимоотношений, есть ещё что-то мистическое, слишком личное для автора, но не субъективное, как иногда бывает. Тема эта постепенно становится своей и для читателя. И хотя название рассказа располагает к минорному восприятию, концовка заставляет вспомнить о пушкинской «светлой печали»: «Сын чувствовал, что сейчас отец не думает ни о грибах, ни о работе, ни о деньгах; сейчас он думает о том, что у него есть сын, и что это хороший сын. А сын думал об отце и уже не хотел ни о чём важном ему говорить. В его душе ещё жила грусть, но он чувствовал, что эта грусть не кладбищенская, она пройдёт, как проходит дождь».

Рассказ «Под звездами» так же посвящен психологическому поединку, притяжению и отталкиванию теперь уже между родными братьями, и так же стилистически безупречен, если бы не одно «но». Рассказ слишком затянут, перегружен многочисленными подробностями, затормаживающими развитие сюжета. Из-за этого внутренняя гармония прозы разрушается, тускнеет, становится замкнутой. И тоска здесь, увы, не светлая…

В рассказе «Бабочка” показана драма подросткового гипертрофированного самолюбия: «Господи, почему мир так враждебен ко мне, почему он постоянно издевается надо мной?» – взывал я затем к Богу. Есть у меня особенность: взывать к Нему по всяким пустякам»… У читателя может появиться мысль о мелкотемье, если бы не эти два предложения в конце рассказа: «Природа, согреваемая солнцем, извивалась, рыскала, прыгала, пестрела, текла, росла, качалась на ветру, томилась жарой и радовалась жаре, и ни в одном её детище не было гнева. Я много плакал, бродя среди красоты, которой был недостоин».

Рассказ «В морге» навеян… запахом. Запах испорченной капусты в холодильнике напомнил герою о ночи, проведенной в морге в студенческие годы просто так, из любопытства. Однако и здесь героя поджидает открытие: «Мы остановились под козырьком. Сокурсник предложил сделать по глотку горячительного перед тем как войти внутрь. Мы выпили, закурили, и я заговорил про странную архитектуру здания.

– Знаешь, – сказал я, – мне представляется советский зодчий, которому дали задание спроектировать этот морг. Согласись, от всяких художественных элементов надо было сразу отказаться.

– Почему? – поинтересовался сокурсник.

– Ну, хотя бы потому, что в художественных элементах присутствует стремление к красоте, а в любой красоте неизбежно присутствует намёк на бессмертие». (Выделено мной. – В.Б.).

 

Вот о чем, оказывается, это повествование! В нем развивается главный «достоевский» мотив всего творчества Лунина: красота, спасающая мир. Изображение морга, кстати, впечатляющее, чрезвычайно живописное. Даже здесь, в этом необычном тексте, звучит «ликующий гимн жизни», а не смерти.

 

“Визитной карточкой” Лунина является замечательный рассказ “Три века русской поэзии” (6). Филолог Гурий Судаков пишет: «Рассказ Юрия Лунина “Три века русской поэзии”… поражает глубоким психологизмом в передаче процесса пробуждения поэта в семнадцатилетнем юноше» (7).

Но поражает не только психологизм! Во вступлении к рассказу, состоящем из четырех абзацев, автор сразу раскрывает главную его цель и содержание: «По обеим сторонам от дороги стоит спокойный, еще не прогретый солнцем лес. Вся дорога в тени этого леса, и асфальт от этого – синий. В воздухе ясно ощущается запах прохладной дорожной пыли. Парень чувствует, что этот запах и синее каким-то образом связаны друг с другом и что в этой связи кроется нечто не по-земному прекрасное. Ему очень хочется разгадать тайну этой связи, и в то же время ему особенно приятно, что он не может ее разгадать».

В больничной палате парень прочёл антологию «Три века русской поэзии»: Тютчева, Заболоцкого, Фета, Рубцова, Пастернака, Полонского, Державина, Фофанова… «Видимо, боль, с которой он познакомился в больнице, распахнула в его сердце какую-то тайную дверь, в которую сразу и ворвалось понимание этих стихов».

Речь идет не о физической боли, а о приступах тоски и одиночества: «В первые дни после операции с незнакомой ему прежде тоской смотрел на верхушки берез, которые призывно дрожали сверкающими листьями за окном палаты».

В светлый вечер под музыку Грига

В тихой роще больничных берез

Я бы умер, наверно, без крика,

Но не смог бы, наверно, без слез… (Н. Рубцов)

«Слезы счастья» в рассказе схожи со слезами раскаяния на исповеди – очищающими и приближающими к «прекрасному миру», невыразимому, но ощущаемому душой.

Поэзия изменила его взгляд на мир, точнее, мир изменился сам, и столкновение с прагматическим, обыденным (разговор с отцом) убеждает героя: возврат к прежнему состоянию невозможен.  «Он вспоминает свою вчерашнюю мысль, – что стихи делают идеальным неидеальный мир, – и понимает, что был неправ: стихи уже содержатся в мире, только в особом, небуквенном виде».

Ещё раз вспомним Гоголя: “Наши собственные сокровища станут нам открываться больше и больше, по мере того, как мы станем внимательней вчитываться в наших поэтов. По мере большего и лучшего их узнанья, нам откроются и другие их высшие стороны, доселе почти никем не замечаемые: увидим, что они были не одними казначеями сокровищ наших, но отчасти даже и строителями нашими” (8).

Теперь герой способен видеть земной мир как мир Божий: «Мир – это рай. Я в раю», – думает парень, слыша гудение пчел, стрекотание кузнечиков и вдумчивый полуденный щебет маленьких птиц». Предуготовленная к любви душа сразу же, «в золотые секунды», встречает «ту, что приближалась к нему издалека». Это девушка на велосипеде, у которого даже колеса хрустальные – под взглядом героя рассказа все становится поэтическим. И следующая встреча, с «женщиной с рюкзачком» и ее дочкой, девочкой лет пятнадцати, вроде бы оказывается еще одной встречей с красотой: «Девочка улыбается, – видно, что не ему и не о нём, а, наверное, просто от привычки улыбаться, оттого, что нет причин не улыбаться. В такой улыбке тоже кроется красота». И вот тут, в самый воздушный, ангельский миг диссонансом вторгается пошлость: «– Давай, давай, не ломайся, – подбадривает мама. – Одной клубникой нормального мужика в дом не заманишь. Мужчине нужно другое – сама знаешь что». Не верится, что так, сразу, при первом знакомстве, мать этой девочки способна сказать такие, например, слова: «– Вот если приедет в гости, тогда оставлю вас вдвоём – будете целоваться сколько хотите. А сейчас поехали. В женщине должна быть недоговорённость». И тут на пути героя случайно (случайно ли?) встречается молодой священник отец Андрей, благословивший парня потрудиться «во славу Божию» – собрать стожок в поле. Соработник парня, Андрейка, больше похожий на бомжа, любитель выпить и покурить, оказывается вовлеченным в тот же поэтический круг: «Неожиданно парень чувствует к Матвейке то же самое, что он чувствовал к тем местам у реки, где ему сегодня приходилось останавливаться: этот человек уже не чужой ему и никогда не будет чужим, он навсегда отпечатался в его сердце и тоже стал его милой родиной. Парень снова ощущает рядом присутствие стихов – каких-то новых, не о любви, не о лесе, а, наверное, просто о человеке, – но он уже не пытается услышать слова этих стихов. Ему достаточно знать, что стихи есть, что они снова рядом». После работы герой рассказа идет не в гости к «женщине с рюкзачком» и ее дочери, где затаилось липкое и сладкое, – до дрожи, – но гибельное телесное начало, а поворачивает к храму, похожему на «инопланетный космический корабль, в котором всё, что кажется созданным просто так, для красоты, на самом деле имеет какое-то гораздо более важное, таинственное назначение». И теперь мы знаем, почему юный герой делает такой выбор: «Без этого смысла невозможны и стихи». (Выделено мной. – В.Б.).

Всё-таки герой разгадал тайну поэзии! И встреча с соблазном состоялась уже после храма: «– Эх, художник, – говорит мама, взбивая ладонями свои короткие обвисшие от влаги волосы, – на такую ты картину чуть-чуть не успел! Мы сейчас там с Алисой около леса купались… – она перегибается через руль и добавляет шёпотом, как бы по секрету: – Голенькие!..». Герой преодолевает соблазн, спасается почти бегством: «– Художник! – всё-таки слышит он за спиной. – Вы куда?!.. Что с вами, художник?!.. Художник, а вы случайно не голубой?!.. Или художники все голубы-ы-ые?!..». Музыкальное описание последовавшего в конце пути очищающего ливня звучит торжественным аккордом: «Поле вспыхивает белым светом, река на миг становится ртутной и пропадает в черноте, гром ударяет так сильно, что его слышно не столько ушами, сколько грудью, – и дождь принимается за работу сразу, без разгона».

Вторая встреча с НЕЙ, той девушкой на велосипеде, о которой парень думал весь этот бесконечный, длиною в целую жизнь, день, будет иметь продолжение – она оставила ему платок, совсем как в романах золотого века: «Он бережно складывает косынку в несколько раз, кладёт её в карман и уезжает в направлении дома».

День прошел. «Сегодня солнце и дождь, небо и облака, поле и река, храм и бетонная будка, Алиса и её мама, отец Андрей и Матвейка, богомольные старушки и, конечно, она, – всё как будто договорилось выступить перед ним, обыкновенным парнем, единым согласным хором, в котором каждая партия была исполнена великого, хоть и не всегда понятного значения». Он чувствует, что готов лишь к одному: «к бестолковой и великой судьбе поэта».

Главная мысль рассказа заключается в подчеркивании спасительного предназначения настоящей поэзии. Это сверхзадача для всех «служителей муз». Служим мы, конечно, не музам, а Богу, истине и Родине, и если не стремимся к спасению сами и не призываем к спасению других, то какая всем нам от такого творчества польза?.. “Поэзия наша, – утверждает Н.В. Гоголь, – пробовала все аккорды, воспитывалась литературами всех народов, прислушивалась к лирам всех поэтов, добывала какой-то всемирный язык затем, чтобы приготовить всех к служенью более значительному. Нельзя уже теперь заговорить о тех пустяках, о которых еще продолжает ветрено лепетать молодое, не давшее себе отчета, нынешнее поколенье поэтов; нельзя служить и самому искусству – как ни прекрасно это служение, – не уразумев его цели высшей и не определив себе, зачем дано нам искусство” (9).

Если в рассказе «Три века русской поэзии» пошлость – внешняя сила, от которой герой спасается бегством, то в повести «Клетка» (10) от нее так просто не убежишь – в лунинском тексте показана внутренняя драма духовного помрачения. Впервые образ зла, выбравшегося из клетки, появляется в рассказе “Смертное”: «Утром я заключил, что вчера в очередной раз выходил из клетки мой зверь, и все происшедшее произошло лишь потому, что я эту клетку вовремя не запер».

Этот зверь называется в христианстве блудным грехом. И как его ни поэтизируй, как ни оправдывай – он таковым и останется. И в бунинском “Солнечном ударе”, и в чеховской “Даме с собачкой”. Лунин сознательно создает вариацию на чеховскую тему – есть в его тексте и упоминание классического произведения, и действие лунинского рассказа происходит в Таганроге.

Его герой, как и персонаж в рассказе Чехова, несчастлив в семейной жизни, да и семью создал вынужденно, из-за беременности подруги. В приступе тоски, в пьяном угаре он соединяется со случайной женщиной в поезде, в туалете (!), а потом следует за ней, ведомый только лишь влечением, а не чувством.

Лунин специально снижает образ как самого героя, так и его спутницы. Дама в рассказе – некий фантом, реализовавшийся лишь в воображении автора, она не похожа на настоящую, живую женщину, у неё нет эмоций, нет чувств. Если говорить прямо: перед нами пьющая, курящая, развратная особь, в душе которой нет даже намёка на раскаяние, нет той боли, которая есть у главного героя. И это вдвойне печально, потому как именно женщина является источником и хранительницей любви.

Безвременье наше уничтожает многие светлые чувства и порывы, – слишком оно приземлённое и безысходное в своей неотвратимости, но неужели даже любовь в нём невозможна? Неужели мы живём в последние времена, когда, согласно словам Святителя Иоанна Златоуста, “по причине умножения беззакония во многих охладеет любовь“? Один из толкователей Библии, А.П. Лопухин, пишет: «Если в семье водворяется беззаконие или безнравственность, которая есть также беззаконие, то, как это всем известно, между членами семьи прекращается любовь. Это верно и относительно отдельных обществ, государств и народов. По отсутствию взаимной любви между гражданами всегда можно судить, что среди них водворилось беззаконие; по существованию и развитию беззакония можно заключать о прекращении среди граждан взаимной любви» (11).

Курортный роман закончился, герой не ищет нечаянную любовницу, в нём нет любви, есть лишь вина перед близкими. Но это чувство искреннее, в нём залог будущего спасения, и не только литературного. Мы как “Отче наш” должны помнить сакральную фразу, определяющую грань в отношениях между мужчиной и женщиной вне брака: “ЧУВСТВА СВЯТЫ, ВЛЕЧЕНИЕ ГРЕХОВНО”.

Итак, лирическая проза Юрия Лунина соответствует следующей формуле: жизнь – любовь – смерть. Лунин здесь не оригинален, вся мировая литература подчинена этому триединому вечному сюжету. Он оригинален в исключительно эмоциональной передаче оттенков сумрачной картины и в верности духовному идеалу спасения, – подлинному идеалу красоты.

“У моих рассказов нет ясных сюжетных линий, – объясняет Юрий Лунин, – для меня идеал рассказа – чтобы внешнее событийное всколыхнулось минимально, а во внутреннем плане произошло большое движение” (12).

Верность языковой, человеческой достоверности, стремление к духовной высоте и нравственной цельности – главные творческие принципы Юрия Лунина, которым, надеемся, он будет следовать всегда.

 

ПРИМЕЧАНИЯ:

 

 

  1. Прозаик Юрий Лунин: иногда кабинет нужен писателю, чтобы скрыться от стыда (интервью): http://ulgrad.ru/?p=158812
  2. Николаева О. Современная культура и православие. – М., 1999. (https://scibook.net/religiya-pravoslavie/tvorchestvo-kak-podvig-15640.html).
  3. Гоголь Н.В. Выбранные места из переписки с друзьями. О лиризме наших поэтов (http://az.lib.ru/g/gogolx_n_w/text_0160.shtml).
  4. Босина Екатерина. Мы кажемся такими // Октябрь. – 2008. – № 5 (http://magazines.russ.ru/october/2008/5/bo32.html).
  5. Цит. по: «Святой день» (Сборник) – вышел в 2017 году пока в электронном виде: https://profilib.net/chtenie/93003/yuriy-lunin-svyatoy-den-sbornik.php
  6. Цит. по: Проза: сборник лучших произведений Всероссийского конкурса современной прозы им. В.И. Белова «Всё впереди». – Вологда: ВОУНБ; Полиграф-Периодика, 2017. – 313 с.
  7. Судаков Гурий. Что впереди у русской литературы? (Вместо предисловия) // Проза: сборник лучших произведений Всероссийского конкурса современной прозы им. В.И. Белова «Всё впереди». – Вологда: ВОУНБ; Полиграф-Периодика, 2017. – С. 4.
  8. Гоголь Н. В. В чем же наконец существо русской поэзии и в чем ее особенность // Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений: [В 14 т.] / АН СССР. Ин-т рус. лит. (Пушкин. Дом). — [М.; Л.]: Изд-во АН СССР, 1937–1952. Т. 8. Статьи. — 1952. — С. 369–409. (http://feb-web.ru/feb/gogol/texts/ps0/ps8/ps8-369-.htm).
  9. Там же.
  10. Лунин Юрий. Клетка : рассказ // Наш современник .  –   – N 8 . – С .15-29. Одновременно текст появился в “Российском писателе” как повесть (http://rospisatel.ru/lunin-povest.htm). Автор, видимо, не определился с жанром.
  11. Толкования Священного Писания (https://bible.optina.ru/new:mf:24:12).
  12. Прозаик Юрий Лунин: иногда кабинет нужен писателю, чтобы скрыться от стыда (интервью): http://ulgrad.ru/?p=158812
05.06.2018
Виктор Бараков
0
22
Людмила Яцкевич:
Поэтическое исповедание веры в стихотворениях Александра Пошехонова

Многие старинные русские слова, так необходимые для души и её духовной жизни, исчезли из современной речи и даже из современных словарей. Некоторые из них формально сохранились, но утратили свою  смысловую многогранность и глубину. Именно такая участь постигла слово исповедание, которое, по данным  «Словаря русского языка XI – XVII вв.», в Древней  Руси было живым и переливалось всеми своими смысловыми гранями [3, с. 274-275].  Святитель Игнатий Брянчанинов глубоко раскрыл духовный смысл выражения исповедание веры. В проповеди «Таинственное объяснение 99 псалма» он пишет: «Смирение – врата  Божии … в храм сердечный, в котором водворен Бог. … Они отворяются исключительно перстом  Божиим. Пред отверзением их даруется исповедание, исповедание сердечное, исповедание от всей души. Исповедание есть действие смирения. Исповедание есть выражение человеком сознания его пред Богом. Сознание это является … от прикосновения благодати к очам души» [1, с. 549-550].

Исповедание веры как особое внутреннее состояние  человека – «прикосновения благодати к очам души» – требует особых слов. Выдающийся богослов и филолог Павел Флоренский образно описал эти особенные слова так: «Но существуют  ещё и другие слова, – слова в подлинном и высшем смысле, <…> рождающиеся от души и при своём рождении отрывающие с собою частицу души, – слова, выносящие наружу и являющие сокровенное её. <…> Творческое слово является точным откровением этого сокровища» [2, с. 690-691].

Подобное исповедание веры мы находим в творчестве Александра Пошехонова.  В одном из стихотворений он пишет: Даст Господь мне живые слова …». Поэт отверг лживые, неестественные слова и возлюбил Слово:

Мы живем в неестественном мире,

Где и запаха нет естества,

Где мечтает толпа о кумире,

Возлюбив вместо Слова слова.

                                    Сколько слов… К ним бы толику смысла,

Чтоб прочистить слепые мозги.

Но слова превращаются в числа,

А за числами теми – ни зги.  …[1]

Вера в Бога, по словам  христианских святителей, делает человека счастливым даже в печальной земной юдоли.  Поэт и  богослов архиепископ Иоанн Шаховской  написал такие вдохновенные и мужественные строки:

                                   Кто истинно в Бога верит,                                                                                                          Сердце того в Раю.                                                                                                                       Он жизнью Христовой мерит                                                                                                  Бедную жизнь свою.                                                                      

Такое же вдохновение звучит и в стихотворениях поэта Александра Пошехонова:      

                                   В январском небе музыка слышна,

Как будто в вышине оркестр незримый,

Тревожа душу и лишая сна,

Озвучивает мир неповторимый.

 

Загадочные звуки неспроста

Заполнили полночное пространство,

От них исходит Божья чистота

И ангельского бденья постоянство.

 

Попрятались лукавые слова,

Лишь сердца молоточки подпевают

Мелодии Любви и Рождества,

Которая всю землю овевает.

 

Молчат тревоги будущего дня,

Не оскверняет долы гарь моторов.

Живые звёзды смотрят на меня,

И мне тепло от их далёких взоров!..

            Вера преображает взор человека, позволяет ему увидеть святость, растворённую в мире природы. А это вселяет в душу радость духовную:

С утра морозец знатно пробирает,

Мол, погуляй да к дому поспеши.

В печурке уголёчки догорают,

Подмигивают бодро, от души.

 

А за окном пичуги славят Бога,

Молитвами певучими звеня.

И солнцем озаренная дорога

Поближе к небесам  зовет меня.

 

Обыденными занятый  делами,

Я равнодушен к праздности земной.

И ангелы беззвучными крылами

Святят морозный воздух надо мной!..

Поэт  не отрывается от земной реальности, всё видит, понимает и страдает.  Однако для него важнее иная реальность – духовная, вера в которую даёт душе поэта силы выстоять и не погибнуть. Он призывает: А уверуем мы в Благодать И в Божественный Свет над грехами. Это ключевые слова в следующем стихотворении Пошехонова:

Дорогая подружка моя,

Вот и я повзрослел не на шутку.

От весёлых картин бытия

Временами становится жутко.

 

Вздыблен век и пришпорены дни,

И всё чаще в любимцах былое.

Пред глазами, куда ни взгляни,

Суета да невежество злое.

 

Одиноко и мне, и тебе,

Зябнем оба под клетчатым пледом.

Что за стужа прошлась по судьбе,

Что за невидаль топает следом?

 

Мы не будем про это гадать –

Жизнь юдольная ест с потрохами.

А уверуем мы в Благодать

И в Божественный Свет над грехами.

 

Хорошо, что на стыке дорог

Белокаменный Храм, как спасенье.

Хорошо, что на нас смотрит Бог,

Хорошо, что грядёт Воскресение!..

 

Александр Пошехонов часто обращается в стихах к своему деревенскому дому, к деревенской тишине, где  его поэтической душе особенно отрадно осознавать близость Творца:

Как отрадно скучать в тишине деревенского дома,

Уповая всецело на тайную волю Творца.

                                   Как отрадно глядеть в побелённое снегом оконце

На пугливых синиц, на пустынные наши леса.

Промелькнёт в вышине и за тучами спрячется солнце –

Вот, пожалуй, и все на сегодняшний день чудеса.

 

Замечательна по своей святой простоте и доброте светлая песня Александра Пошехонова «Деревенька моя»:

Со святой простотой

Ветер в окна врывается.

От простого труда

Не уйти никуда.

И заря со святой простотой

Улыбается,

И звенят со святой простотой

Провода.

 

Деревенька моя –

Светлых дней половодье,

Мой надёжный причал

И отрада очей.

Даст Господь мне живые слова,

А мелодию

Мне подскажет живой,

Говорливый ручей.

…..

Только вера в Бога помогает сохранить трезвость ума и сердца и не поддаться лживому обману, коварной клевете на русский народ:

Для нас такая новость не нова:

Воскрес Иван, не помнящий родства.

Глядит на Русь, как истовый жираф:

Везде он выше всех, во всём он прав.

 

Пролез в газеты, на телеэкран:

Страна – агрессор, президент – тиран!

Да здравствует свобода «меньшинства»!..

Такие вот «высокие» слова.

Нет для него роднее этих тем…

 

                                      А мы живем наветам вопреки,

Содружеством да верою крепки,

Сплочённостью души и естества,

Не слушая не помнящих родства.

 

И будем жить, и будем воз тянуть,

Чтоб под чужие песни не заснуть

Обманчивым, коварным «вечным сном»

Беспамятной ордой в краю родном.

 

*  *  *

 

Читаю стихи Александра Пошехонова и радуюсь благодатному молитвенному состоянию, которое автор передает и мне в, казалось бы,  простых и безыскусных строках:

Мила печная канитель –

Под вечер в доме выстывает.

Душа, как птица-свиристель,

Свои молитвы напевает. …

 

*  *  *

В деревушке, в родимом краю

Я осенние песни пою,

Я с веками веду разговор.

Сладок мой добровольный затвор.

 

Свет лампадки пред Ликом Христа.

Сердце – настежь, и совесть чиста.

Как отрадно, как радостно мне

Помолиться в ночной тишине.

 

За любимую матушку Русь

Перво-наперво я помолюсь,

А потом – за народ, за семью

Я продолжу молитву свою.

 

И за мир помолюсь, и за лад,

Чтоб на брата не щерился брат.

А потом – за себя, молодца:

«Дай мне, Боже, любви до конца!..»

        

Размышляя над этим стихотворением, осмысливая его, я вспоминаю поучения о молитве святителя Тихона Задонского, жившего в XVIII веке. Читаю их и сравниваю со стихотворением Александра  Пошехонова. Удивительно, что русский поэт, живущий в XXI веке, в своих чувствах и мыслях твёрдо идёт в русле святоотеческой традиции.

Святитель Тихон учил: молитва всегда и везде возможна, «понеже Бог на всяком месте есть, – «Бог наш на небеси и на земли», глаголет Псаломник (Пс. 113, 11), – убо на всяком месте и молитву слушает [4, c. 543-544]. Так и поэт тихо творит свою молитву, затапливая печь в деревенском доме: Мила печная канитель – Под вечер в доме выстывает. Душа, как птица-свиристель, Свои молитвы напевает. Печное тепло согревает тело, а молитва – душу.

         Уверенность поэта о том, что Бог  повсюду, поэтически выражена и в другом  его стихотворении:

Утром встанешь – тишина,

Только лай собаки дальний.

И хмелит сильней вина

Перелесков вид печальный.

 

Улыбнёшься снегирю,

Как обыденному чуду,

Поприветствуешь зарю,

Твёрдо зная – Бог повсюду.  …

 

Бог повсюду, поэтому душа верующего человек постоянно и везде пребывает в молитве: Душа, как птица-свиристель, Свои молитвы напевает. Похожее сравнение есть и у св. Тихона: Христианин без молитвы, что птица без крыльев [4, с. 540].

Святитель Тихон наставлял: «Молиться должно не токмо языком, но и сердцем, то есть от сердца должна происходити молитва» [4, с. 547]. Именно  так от чистого сердца молится лирический герой в стихотворении А. Пошехонова: Свет лампадки пред Ликом Христа. Сердце – настежь, и совесть чиста. Как отрадно, как радостно мне Помолиться в ночной тишине. Поэт говорит о чистой совести во время молитвы, так как знает, что, приступая к беседе с Богом, надо «прежде очистить сердце от всего противного  Богу» [4, c. 549].

Молитва от чистого сердца сопричастна благодати, которая даётся человеку от Бога и которую молящийся воспринимает как  духовную радость [4, c. 535]. Поэт передает это сладостное состояние души: Сладок мой добровольный затвор … Как отрадно, как радостно мне Помолиться в ночной тишине. Радостью духовной проникнуты и другие стихотворения поэта, о которых мы упоминали ранее.

Св. Тихон Задонский писал, что молитва есть проявление христианской любви к ближним: христиане всегда молятся друг за друга [с. 537]. Лирический герой Пошехонова молится «за любимую матушку Русь <…>, за народ, за семью.

А завершается стихотворение молитвой о даровании любви: И за мир помолюсь, и за лад, Чтоб на брата не щерился брат. А потом – за себя, молодца: «Дай мне, Боже, любви до конца!..». В наше время это, пожалуй, самая нужная для всех нас молитва.

Только истинный христианин способен «мир созерцать незлобиво» и «верою душу питать».  Искренность Александра Пошехонова в поэтическом исповедании веры даёт надежду, что она воодушевит читателя на такой же духовный подвиг:

Только б молиться

Да мир созерцать незлобиво –

Вот моя правда

И вот моё дивное диво.

                                   Больше не хочется мне

Ни блудить, ни роптать.

Только бы верить

И верою душу питать!..    

 

Литература

  1. Святитель Игнатий Брянчанинов. Таинственное объяснение 99 псалма. // Святитель Игнатий Брянчанинов. Творения. Книга вторая. Аскетические опыты. Слово о человеке. – М.: «Лепта», 2001. – С. 544-552.
  2. Священник Павел Флоренский. Сочинения в четырех томах. Том 1. – М.: «Мысль», 1994.
  3. Словаря русского языка XI – XVII вв. Вып. 6. – М.: «Наука», 1979.
  4. Схиархимандрит Иоанн (Маслов). Симфония по творениям святителя Тихона Задонского. – М., 1996.

[1]  Здесь и далее цитируются стихотворения Александра Пошехонова, размещённые на сайте «Вологодский литератор» в разделе «Поэзия».

27.05.2018
Виктор Бараков
1
37
Юрий Максин:
Михаил Пришвин НЕЗАБУДКИ

В течение полувека, с 1905 по 1954 год, известный русский писатель Михаил Михайлович Пришвин вёл дневник. В нём он размышлял и о творческом процессе, и о роли писателя в обществе, и о поэзии, разлитой в природе и созидательном труде, и о многом другом. Эти мысли находили затем отражение в его художественных и публицистических произведениях. Но дневниковые записи ценны и сами по себе.

Избранное из дневников Пришвина было опубликовано, в частности, в книге «Незабудки», изданной Вологодским книжным издательством в 1960 году. Эта книга и взята за основу для данной публикации.

Составитель «Незабудок» и автор вступительной статьи – В.Д. Пришвина, жена писателя. Она отмечает, что «сила пришвинских записей – в сочетании поэтического чувства, наполненного напряжённой мыслью, с точностью наблюдений, придающей им целомудренную, почти научную строгость. Вторая особенность этих записей – в лаконизме, в сжатости формы».

Предлагаем вниманию читателей записи М.М. Пришвина, касающиеся писательского труда.

Михаил ПРИШВИН

НЕЗАБУДКИ

«Скрытая сила (так буду её называть) определила моё писательство и мой оптимизм: моя радость похожа на сок хвойных деревьев, на эту ароматную смолу, откуда-то наплывающую при поранении: от сильной душевной боли рождается скрытая сила поэзии».

«Аксиома творческого труда: что добро перемогает зло. Значит, из совокупности жизненного творчества получается некий плюс. И надо быть личностью, чтобы понимать этот плюс. Вот в этом знании общего дела есть сущность личности, потому что просто индивидуум знает только себя».

«Мы, поэты и художники, не являемся, как раньше думали, «избранниками», будто бы мы живём, а внизу где-то прозябают обыватели. Нет! Мы ничем не отличаемся от других, если их дело является творчеством жизни».

«Добро само по себе неказисто на вид и убеждает нас только, если осветит его красота. Дело художника – это, минуя соблазн красивого зла, сделать красоту солнцем добра».

«Человек, в детстве наслаждавшийся ароматом ландышей, и потом, когда потеряет обоняние в старости, не лишается желания поднести ландыш к носу. Мало того! Он может при этом наслаждаться воображаемым ароматом.

Поэзия сложнее аромата цветка, но и она близка к способности человека возмещать утраченное».

«Я охотник за своей собственной душой, которую нахожу, узнаю то в еловых молодых шишках, то в белке, то в папоротнике, на который через лесное окошко упал солнечный луч, то на поляне, сплошь покрытой цветами».

«Есть особое материнское чувство жизни, рождающее образы, как живые существа. В свете этого чувства каждая мысль превращается в образ, и как бы коряво ни писала рука, и как бы ни брызгало перо на плохой бумаге – образ родится и будет жить.

И есть мастерство, заменяющее материнское чувство, посредством которого можно писать, как только захочется. Но всё это не значит, что мастерство не нужно художнику: оно необходимо ему, но при условии подчинения материнскому чувству».

«Создание книги похоже на посев семян: много хлопот, чтобы посеять, а дальше всё само делается. В семенах – урожай от погоды, а в словах – от народа.

Да и в самом творчестве есть время забот, отвечающее посеву, и есть время, когда свои заботы надо отбросить и предоставить посеянному вырастать самому. Пусть всё вырастает по плану, как задумал сеятель, но пусть не вмешивается автор туда, где всё само делается благодаря силам природы.

Вот в этом-то, может быть, и заключается поведение автора и его управление, чтобы уметь вовремя отойти от задуманного и предоставить самый рост силам природы».

«Всё хорошее, в том числе и хороший рассказ, происходит не только от личного усилия, нет, оно само выспевает, как яблоко на стволе человеческой личности».

«Талант не делается, с талантом рождаются, и это есть то же самое, что у животных называют «инстинктом». Наверно, каждый рождается с каким-то талантом. Когда я попал на свой талант, на эту способность всё постигать, минуя ученье, я обратился к солнцу, как к источнику жизни, и прославил природу».

«Талант именно и есть способность приблизить другого к себе и за него выступать, как за себя. Значит, талант поэта есть та же сила любви, превращённая в слово».

«Далеко позади себя я оставил гордые попытки управлять своим творчеством, как механизмом. Но я хорошо изучил, при каких условиях мне удаются прочные вещи: только при условии цельности своей личности.

И вот это узнавание и оберегание условий бытия цельной личности стало моим поведением в отношении творчества. Я не управляю творчеством, как механизмом, но я веду себя так, чтобы выходили у меня прочные вещи: моё искусство слова стало мне как поведение».

«Никогда не останавливался перед чем-нибудь только из-за того, что другие за это брались и среди них были люди, может быть, и способней тебя. Это неверно! Твой кончик счастья виден только для тебя, и за него потянуть можно только тебе одному.

Вот отчего хороший грибник не боится народа в лесу, он верит, что твой гриб от тебя никуда не уйдёт и никто твоего гриба не заметит. И хороший охотник не боится чужой стрельбы, напротив «стреляют, – думает он, – значит, там-то и дичь». Так идёт счастливец на гам и стрельбу, и оттуда на него прямо и зверь; недаром же говорят: на ловца и зверь бежит».

«Писать очень приятно и легко – трудно удерживаться от писания и беречь свои мысли, чтобы их сгустить: чем меньше писать, тем гуще и сильнее выходит. И трудность писания, его подвиг состоит в том, чтобы строить плотину потоку слов и регулировать спуск их».

«Слово ценится по силе, с которой говорит человек, у сильного слов меньше, но зато они сильней действуют, у слабого больше слов и, чем больше слов у него, тем больше силы убывает. И так доходит до того, что слова его текут, как вода, и все говорят, его слушая: «Это вода».

«Причёсывание произведений литературных вошло в повадку, и каждая редакция стала похожа на парикмахерскую».

«В производстве нельзя без заместителей, но затем и создано и существует искусство, что человек тут сам.

В искусстве нет заместителей: тем искусство и отличается от всего».

«Искусство, как сила восстановления утраченного родства. Родства между чужими людьми».

«Стал я на тропу и знаю наверно, что рано или поздно придёт по ней другой человек. Слушаю сказку и знаю, что другой человек придёт и будет слушать её. Тропинка и сказка в родстве, это сёстры, одну в природу отдали, другую в сердце человека».

«Красота далёких стран непрочная, потому что всякая далёкая страна рано или поздно должна выдержать испытание на близость. Потому чистую, прочную красоту художник должен открывать в близком и повседневном».

«Поэзия – это чем люди живут и чего они хотят, но не знают, не ведают, и что надо им показать, как слепым».

«Мост от поэзии в жизнь – это благоговейный ритм, и отсюда возникает удивление. Не бойся, поэт, делать себе из этого правило и ему подчиниться: ты слушай только данного тебе музыкального ритма и старайся в согласии с ним расположить свою жизнь».

«Поэзия – это душа подвига, обращающего красоту в добро».

«Сказать от души, от себя самого и полным голосом – вот единственная мораль писателя».

«Из старых писателей Грибоедов чудесно сказал: «Пишу, как живу, и живу, как пишу».

Таков и мой идеал: достигнуть в словесной форме согласия её с моей жизнью». (Из книги «Кащеева цепь»).

«Свинцовым газетным языком каждый может писать. А языком всего народа, поэтическим и музыкальным языком писать очень трудно. Вот этот лёгкий свинцовый путь языка покатился от очерка к роману, и появилось такое неверное суждение, будто можно усвоить какой-то скорый метод и о всём написать». (Из книги «Кащеева цепь»).

«В художественной вещи красота красотой, но сила её заключается в правде: может быть бессильная красота (эстетизм), но правда бессильная не бывает.

Были люди сильные и смелые, и великие артисты были, и великие художники, но суть русского человека – не в красоте, не в силе, а в правде. Если же весь даже люд, вся видимость пропитается ложью, то для основного человека культуры это не будет основой, и он знает, что эта ложь есть дело врага и непременно пройдёт.

Не в красоте, а только в правде великие художники черпали силу для своих великих произведений, и это наивно-младенческое преклонение перед правдой, бесконечное смирение художника перед величием правды создало в нашей литературе наш реализм; да, в этом и есть сущность нашего реализма: это подвижническое смирение художника перед правдой».

«Русские цари были заняты завоеваниями, расширением границ русской земли. Им некогда было думать о самом человеке. Русская литература взяла на себя это дело: напоминать о человеке. И через это стала великой литературой».

«Да, так и можно сказать, что всякое истинное творчество есть замаскированная встреча близких людей. Часто эти близкие живут на таких отдалённых окраинах места и времени, что без помощи книги, картины или звука никогда бы не могли друг друга узнать.

Через тоску, через муку, через смерть, через все препятствия сила творчества выводит одного человека навстречу другому».

«… я пишу, – это всё равно, что возделываю сад, и у меня вырастают деревья, и плоды их достаются не мне.

И я это именно счастьем своим считаю, что плоды моего сада всем достаются, и эту творческую силу я называю любовью».

«… в искусстве самое главное – доверие к себе, к своему первому взгляду. Только надо помнить всегда, что эта простота восприятия и это доверие к себе обретаются сложнейшим трудом».

«…Человек должен сделаться не рабом, а хозяином времени, я брал эту мысль из себя, из собственной борьбы своей за такой рассказ, чтобы он переживал наше время и жил независимо от нашего времени в иных временах.

Хозяин времени есть победитель смерти, которая и составляет сущность всего временного… Каждый художник во все времена был борцом против временного».

«Самая большая сила на земле – та сила связи, которая получается через слово художника».

«Политик, увидав коня искусства, думает о том, как бы запрячь его в телегу с его политическим грузом».

«Пишите о войне, только помните – война должна кончиться, а книга должна остаться».

«Смотрю в себя и через себя одного понимаю всё русское, до того я сам русский. Так, если хочу понять, откуда у нас берётся столько героев, то сам эту готовность к геройству вижу в себе, как будто сидишь ни у чего и ждёшь, что тебя позовут, и как только позвали, то ты делаешься будто снарядом: вложили тебя в пушку – и полетишь, и с удовольствием, с наслаждением разорвёшься где надо…»

«Может быть, в состав таланта включён какой-то особый орган и посредством него художники ориентируются во времени подобно тому, как перелётные птицы определяются в своих огромных пространствах».

«Прочитав прекрасную книгу, я думаю: вот я её в день прочитал, а ведь чтобы написать её, он истратил всю жизнь!

Выслушав весной первый зелёный шум у берёзы, я говорю: чтобы так прошуметь, ведь она полвека росла».

Михаил Михайлович Пришвин (1873 –1954), русский писатель, прозаик и публицист. Константин Паустовский называл его «певцом русской природы». Максим Горький говорил, что Пришвин обладает «совершенным умением придавать гибким сочетанием простых слов почти физическую ощутимость всему». Первый рассказ «Сашок» был напечатан в журнале «Родник» в 1905 году. В 1906 году Пришвин совершил поездку по северу для сбора сказок по заданию Русского географического общества. Путевые заметки послужили основой для его первой книги «В краю непуганых птиц» (1907). В этой книге реализовался новый для русской литературы поворот натурфилософской темы «человек и природа». В ней сказались особенности творчества Пришвина, которое находится как бы на грани науки и искусства. За эту книгу Пришвин был избран действительным членом Географического общества, возглавляемого П.П. Семёновым-Тян-Шанским и награждён серебряной медалью.

Автор книг «За волшебным колобком», «У стен града невидимого», фенологических записок «Календарь природы», автобиографического романа «Кащеева цепь», романа-сказки «Осударева дорога», повестей и рассказов, в том числе для детей.

Подготовил Юрий МАКСИН

19.05.2018
Виктор Бараков
4
280
ОБЪЯВЛЕНИЕ:
У ВОЛОГОДСКОЙ ПИСАТЕЛЬСКОЙ ОРГАНИЗАЦИИ ТЕПЕРЬ ЕСТЬ СВОЯ НЕБОЛЬШАЯ “БАЗА ОТДЫХА” В СОЧИ

В живописном месте, в горах, прислонился к склону дом с комнатой на троих отдыхающих. Целебный воздух и шикарный вид из окна: снежные шапки двух вершин с горнолыжными трассами на Красной Поляне, чуть правее – проложенная в ущелье грунтовая дорога в аэропорт Адлера, слева – гора Ахун со смотровой башней, внизу – знаменитые Воронцовские пещеры. Двадцать минут по асфальтовой дороге на рейсовом автобусе – и ты на пляже Хосты! Рядом вокзал, с которого отправляются прямые поезда на Вологду.

Вологодским писателям, желающим поправить здоровье, потратиться придётся только на дорогу и питание, оплата за комнату, воду и электричество символическая – 700-800 рублей в месяц. Заявки можно присылать на электронную почту газеты “Вологодский литератор”. На фото – вид из окна.

12.05.2018
Виктор Бараков
0
111
Виктор Бараков:
У МОРЯ Три рассказа

 

Самое счастливое утро

 

…В то лето я демобилизовался, вернувшись из армии в московскую родительскую квартиру, и был свободен, здоров и счастлив, как может быть счастлив только двадцатилетний юноша, перед которым открыты все пути, а жизнь кажется бесконечной. Я волен был наслаждаться свободой целых два месяца — работа могла подождать, и мать отправила меня отдохнуть к бабушке, жившей на Черноморском побережье, в Дагомысе.

У бабушки был свой одноэтажный каменный дом, старенький, но крепкий, утопающий в зарослях диковинных пальм, инжирных деревьев и винограда. Три комнаты она сдавала отдыхающим, а сама ночевала на веранде, служившей в сезон еще и кухней. Неподалеку находилась маленькая деревянная дачка, в которой я и поселился.

Буквально через день к пенсионерке нагрянули наши дальние родственники из Калининграда, – из тех, кого называют «седьмая вода на киселе». Бабушка была не слишком довольна их приезду, хотя в двух комнатках, освободившихся от покинувших уютный дом предыдущих постояльцев, их уже ждали чистые постели. Родственники ее успокоили, категорически не согласившись жить бесплатно.

Семья эта была своеобразной: ее глава, коренастый и начинающий лысеть матрос дальнего плавания, несмотря на свой мужественный вид, никаким «главой» не был — им управляла жена, служившая официанткой в одном из ресторанов портового города. Настоящая природная блондинка, она могла вить из своего суженого морские узлы, чем и занималась в редкие месяцы его посещений.

Единственным ребенком в этой семье была любимица, десятилетняя дочка Оксана, хотя называли ее по-разному: то Оксанкой, то Ксанкой.

Ксанка пошла в мать: такая же красавица с льняными волосами и точеной фигуркой, только нравом спокойней и серьезней. Ее серо-голубые глаза с поволокой под пушистыми черными ресницами были очаровательны, высокий лоб с убранными назад волосами, скрученными в «дулечку» и упрятанными в мелкую сетку, как у юных балерин, делал ее лицо одухотворенным и ясным. Светлый короткий сарафанчик почти полностью открывал ее стройные ножки, обутые в белые «мыльницы»…

Меня она поразила совершенно взрослым взглядом на вещи, неожиданным для ребенка; мы могли беседовать часами, взаимно наслаждаясь общением. Ее мать, заметив, как мы сдружились, сама определила мое место в наших отношениях:

– Оставляю Ксанку под твою опеку, смотри, не влюбись! – и стала пропадать с мужем в ресторанах и затяжных экскурсиях.

Я рассказывал девочке о своей жизни, смешил воспоминаниями об армии, дарил ракушки, за которыми нырял у морского берега, пугал схваченными со дна пятнистыми крабами, в общем, развлекал, как мог, любуясь ее красотой и польщенный вниманием – так, как слушала она, уже никто потом не мог слушать.

Эта девочка-женщина хлынула в мою жизнь нежданной радостной волной, без нее я начинал скучать и тосковать, ожидая возвращения Ксанки со сладким нетерпением.

Перед сном, лежа на почти каменном матрасе деревянного топчана в прогретой за день душной дачке, я размышлял о своих чувствах. Упаси Бог, в них не было страсти и желания — разница в возрасте сказывалась, да и какой-то невидимый предохранитель внутри препятствовал телесному зову, однако душа моя стремилась к ней неумолимо, и признаюсь, дальние мысли о будущем браке посещали меня. Я, не желая того, выстраивал свою предполагаемую судьбу именно с ней, но в ужасе отказывался от стремления видеть ее своей будущей невестой — каких-нибудь восемь-десять лет казались мне пропастью, собственное далекое тридцатилетие — старостью, и я гнал от себя эту картину, холодея от преступной, как я думал, фантазии.

Однажды на пляже, где мы поджаривались всей дружной компанией, я не выдержал и восхитился Ксанкой, не стесняясь родителей:

– Из-за тебя совсем скоро будут сходить с ума, бросать, не раздумывая, к твоим ногам честь и совесть, стреляться — вот что может настоящая красота!

– Ого, вот это комплимент! – ее мать даже приподнялась с гальки и села, с удивлением глядя на меня.

Ксанка вспыхнула, как маков цвет, зарделась и стала грациозно, но все же по-детски танцевать на крохотной песчаной пляжной проплешине — то ли от радости, то ли от смущения.

На следующий день она явилась ко мне в дачку рано-рано и стала весело щебетать, одновременно показывая, как легко обращается с обручем, и – даю голову на отсечение – я видел в ее глазах отражение моего восхищенного взгляда! Более того, она, казалось, купалась в нем, желала его и знала, что во мне происходит!

За завтраком я случайно услышал материнский голос, звучавший неподалеку: «Представляете, Ксанка сегодня встала ни свет, ни заря и заявила: «Мама, я соскучилась, пойду его проведать, он уже не спит!» Каково?»

Не знаю, девочка была тому виной, или ее мать, благодарная за нежность и заботу о дочери, но родственники в один прекрасный и солнечный день решили сделать мне подарок — купить модную одежду в специальном «закрытом» магазине для мореходов.

Магазин находился в Туапсе, мы поехали туда на электричке, и всю дорогу уже Ксанка развлекала нас, но больше меня, своей потешной речью и пением,  – голос у нее был просто замечательный. Но иногда она обрывала песню и задавала мне очередной серьезный вопрос, на который, при всем желании, трудно, либо невозможно было ответить. Тогда она сидела задумчиво, глядя в себя, но возраст брал свое, и девочка снова становилась веселой и беспечной.

В магазине, который стоял прямо в морском порту, среди причальных сооружений и прижавшихся к ним пузатых танкеров, Ксанка вместе с мамой долго подбирала мне обновку — мы с ее отцом изнывали, ожидая, когда же кончится эта женская канитель с бесконечными разговорами и примерками. Маленькая хозяйка чуть ли не в свои руки взяла этот трудоемкий процесс — именно за ней было последнее слово в примерочной.

Наконец я был одет и обут согласно веяниям тогдашней моды: были приобретены тонкие и узкие вельветовые коричневые джинсы в обтяжку, кроссовки такого же цвета и «космическая» золотистая куртка, блиставшая на мне так, словно я только что прилетел на Землю из созвездия Кассиопеи.

На обратном пути моя Ксанка смотрела на «дядю» гордым и теплым взглядом — совсем как женщина на своего мужчину.

Три недели отпуска закончились для родственников быстро, но быстрее всего для меня. С вечера были собраны вещи, бабушка договорилась с соседом-армянином, владельцем новой коричневой «копейки», о поездке в Адлер, в аэропорт; я вызвался проводить их до аэровокзала.

Моя маленькая родственница крепко спала, когда все мы встали, включив свет только на веранде — за окнами еще чернела ночь. Мать стала надевать на Ксанку платье и босоножки, словно на куклу, поворачивая руки и ноги полусонной дочери в нужном направлении. Через мгновение она шепнула мне:

– Бери ее на руки, видишь, она спит на ходу!

Мы расселись в «Жигулях» каждый на своем месте: отец Ксанки рядом с водителем, мать на заднем сиденье, а я примостился тут же сбоку, держа на коленях снова заснувшую и сопевшую девчонку, родней которой в то раннее утро для меня не было никого.

Шофер наш оказался лихачом, он рванул с места и помчался по асфальтовой ленте дороги с такой энергией, что свет автомобильных фар скользил по деревьям в лихорадочной спешке.

Ксанка мирно посапывала, доверчиво обняв меня за шею, а я сидел как памятник, стараясь не шелохнуться, не потревожить неловким движением ее ровного сна. Я поддерживал ее спину и ноги в белых носочках и маленьких босоножках и желал только одного: чтобы путь наш к Адлеру продолжался как можно дольше.

Водитель гнал машину по пустынной извилистой дороге, Мамайскому спуску и последующему подъему почти с одинаковой бешеной скоростью, нас прижимало к дверям на лесных поворотах с такой силой, словно мы двигались не в «Жигулях», а летели в кабине реактивного истребителя.

Центральный Сочи еще спал, когда мы въехали на эстакаду его верхнего пути и понеслись по Виноградной улице, обозревая с немыслимой высоты многоэтажные дома Донского микрорайона. Крыши и стены домов уже окрашивались в золотисто-розовый цвет восходящего солнца, окна поблескивали, фиолетовые оттенки за вершинами гор исчезали и сменялись торжествующей небесной синью.

Ксанка перестала сопеть и еще сильнее прижалась ко мне, ее веки и ресницы подрагивали. В эти минуты я испытал необыкновенное чувство полета, моя душа летела в надмирной высоте, а сам я оберегал нежное маленькое тельце девочки так, как будто она была мне сразу и дочерью, и сестрой, и будущей возлюбленной. До самого Адлера я уже не жил, а существовал в каком-то ином измерении, где не было страха, горя, слез и страданий, а был только необычайный свет бесконечного и трепетного счастья. В те мгновения я единственный раз в жизни заглянул в приоткрытые двери рая…

В здании аэровокзала шуршал людской муравейник, по мелодичному сигналу следовали объявления о регистрации рейсов, кругом стояли чемоданы и сумки, мужчины их охраняли, а их вечно беспокойные половинки ходили кругами и глазели на витрины сувенирных киосков, мучительно соображая, все ли куплено в дальнюю дорогу. За стеклянными дрожащими окнами грохотали взлетающие самолеты, рев двигателей удалялся, и снова мягкий женский голос напоминал о посадке.

Нас закружила толпа и спешка неотложных дел, и наконец, подошла наша очередь.        Надо было расставаться, но, Боже мой, как же я этого не хотел! Я нагнулся, чтобы обнять Ксанку, но она опередила и бросилась на шею сама, отчаянно меня поцеловав. В ее глазах стояли безмолвные слезы.

Самолет давно улетел, а я все стоял посреди огромного зала и чувствовал на губах отпечаток ее прощального поцелуя. Моя душа плакала, как будто от нее оторвали самое дорогое…

Никогда потом я не ощутил подобного взлета чувств. В них воскресли забытые однажды безмятежность и беспечность, удивительная сладость и покой, а еще безмерность, неподвластная человеческому разуму, но открытая любящему сердцу.

Что же это было?..

 

 

Жульё у моря

 

       У нас с женой оказались на руках свободные деньги. Я продал хорошую машину, и вместе с отложенными на черный день получилась цифра, на которую можно было купить что-то весьма существенное, но что?

Все необходимое было уже приобретено, а сумма жгла руки, обесцениваясь, если верить телевизору, ежедневно и ежечасно.

В голову ничего не приходило, и я от нечего делать решил побродить по родным просторам компьютерной сети. Набрел на сайт «Недвижимость» и оторопел: там предлагались бесчисленные студии и квартиры ни где-нибудь, а в самом центре Сочи, и дешевле, чем в нашем северном городке! Рекламные баннеры зазывали: «Ищете недвижимость в Сочи? Слишком много информации? Сомневаетесь в выборе? – Звоните нам!»

Еще раз все перечитав и перепроверив, я восторжествовал: вот она, мечта, совсем рядом! Как говорится, «жизнь дается один раз, и прожить ее надо в Сочи!»

Получив благословение от супруги, я рванул в главный курорт страны и, купив в газетном киоске справочник, стал выбирать жилье в новостройках. Объявлений было так много, что разбегались глаза, – разобраться мог, пожалуй, только специалист. Пришлось звонить в риэлтерское агентство «Аксона» – его логотипами рекламная книжка была разукрашена вдоль и поперек.

Сотрудник откликнулся мгновенно и поставленной бодрой скороговоркой отрапортовал:

– Здравствуйте, с вами говорит Артем, риэлтор агентства «Аксона». Чем могу быть полезен?

– М-м-м. Мне бы хотелось подобрать небольшую студию или квартиру в центре Сочи на… я назвал заветную сумму.

В сотовом телефоне повисла пауза, затем Артем вздохнул и заметно упавшим голосом произнес:

– Могу предложить студии в районе Мацесты.

Что ж, Мацеста… Это тоже звучит гордо.

– Согласен посмотреть. Где мы встретимся?

– У Старой Мацесты. Как приедете, позвоните.

Легко сказать: позвоните! И где эта Старая Мацеста? Значит, есть еще и новая?

Методом «расспроса и переспроса» удалось выяснить, где эта местность находится, и каким автобусом туда можно добраться. Через сорок минут я оказался на конечной остановке среди развесистых ветвей, мусорных баков и пристроившейся к ним забегаловки с вывеской: «Шашлычок под коньячок».

На мой звонок Артем отозвался не сразу, попросил перезвонить позже. Я в полном одиночестве сидел на старой скамейке у таблички с расписанием, установленной на трубе, опорой которой служил массивный диск от отслужившего свое грузовика. Солнце палило нестерпимо. Через пять минут я зарылся в зарослях, вдыхая ароматы ветвей и бытовых отходов.

Повторный звонок достиг цели: риелтор попросил спуститься с горы к посту дорожной полиции, где он будет ждать меня в машине «Тойота» серого цвета.

«Это недалеко», – уточнил он.

Я стал широким шагом возвращаться назад по уже покоренному автобусом маршруту. Асфальтовые повороты сменяли друг друга, а полицейской будки все не было. Я стал терять терпение, но у самого подножья горы увидел, наконец, и полицейскую проходную, и серую японскую легковушку. Открыв дверь, я плюхнулся на заднее сиденье. Юноша, протянувший розовую ладонь для рукопожатия, оказался типичным представителем поколения мерчандайзеров, брокеров, менеджеров и подобных им риэлторов: в бежевых джинсах, белой рубашке, блестящих очках и в ауре самодовольства, как будто он не зарабатывал деньги, а делал одолжение. Хотя, наверное, мои дензнаки были не столь велики, чтобы вызвать подобострастие:

– Сейчас мы поедем к только что сданному дому, там есть студия в два раза больше, чем вы просили, двухуровневая за те же деньги. Думаю, это то, что вам нужно.

Я кивнул, и мы тронулись по ровной дороге в противоположную сторону от моря. В окне пробегали какие-то лачуги, среди них торчали многоэтажки, затем жилой район исчез, пошли густые зеленые кавказские леса, и через 15 минут мы припарковались у шестиэтажного дома посреди поселка, главной достопримечательностью которого был магазин «Магнит» на другой стороне трассы.

Пока мы поднимались на шестой этаж, я осматривал новостройку изнутри: все было каким-то сиротским, недостроенным, заляпанным краской. Лифт, к моему неудовольствию, отсутствовал, и когда мы вошли в пустую и неоштукатуренную студию причудливой формы, дышать стало тяжело, тем более что в крохотном помещении было жарко, как в сауне.

– А где же второй уровень? – удивился я, разглядев потолок из полиэтилена, подбитый деревянными необструганными досками.

– Там, наверху.

– А как туда попасть?

– Можно пробить отверстие и поставить лестницу.

Меня такой ответ не устроил:

– Как же мне посмотреть верхнюю часть?

Риэлтор, дрогнув, ответил:

– Можно попросить соседа.

Сорокалетний с виду сосед с красным перекошенным лицом как раз устанавливал железную дверь, напружинившись всем телом. Дождавшись конца этого действа, мы попросились к нему.

– Пожалуйста! – с усталой злостью он раскрыл скрипящую дверь, и мы втроем вошли в такую же студию, больше похожую на духовой шкаф.

– А почему так жарко? – спросил я.

– Дерево… Проклятый Сочи! Сто раз пожалел, что переехал сюда из Ставрополя. Здесь глушь, а цены в два раза выше. Надо было сидеть на попе ровно!

– Зато у моря, – неуверенно возразил риэлтор Артем.

– А где оно, это море? Дурак я, дурак! – возмущался и причитал сосед.

Я забрался по узкой самодельной лестнице на «второй уровень» – им оказался обыкновенный чердак с железной крышей и деревянными опорами. Верхнюю «студию» придется еще и отгораживать!

– Понятно, – сказал я таким тоном, спускаясь сверху, что Артем все сообразил, и мы почти побежали по лестнице к выходу.

Там нас встретила длинноногая девушка лет тридцати с выразительными и цепкими темными глазами – я сразу понял, что это еще один специалист по недвижимости.

– Ну как, вам понравилась квартира? – спросила она и взглянула на меня оценивающе.

– Нет.

– Почему?

– Нет лифта, да и вообще…

– А что вы хотите приобрести, и на какую сумму?

Я стал уныло перечислять приметы, оказавшиеся, вероятно, только мечтой.

– Вам нужна студия в центре? – оживилась девица.

– Да.

– Я знаю такую, на Донской улице, со статусом «квартира», это то, что вам нужно! – объявила она.

Мы все сели уже в другую машину, и я, разглядывая по дороге диковинные объездные туннели с ожерельями ламп и медленно вращающимися лопастями огромных вентиляторов, размышлял о нелегком пути к заветным квадратным метрам.

Мы взобрались на очередную гору и остановились около строящейся десятиэтажки. На стройплощадке работа кипела: подъезжали бетономешалки и бетононасосы, в пустых глазницах будущих окон шныряли гастарбайтеры в касках, стучали и гремели механизмы, взвивалась и оседала пыль.

Студия, и впрямь, оказалась почти полным воплощением моей мечты: 16-метровая, на первом этаже, с высоченным потолком, и главное, поразительно дешевая. Портил впечатление только вид из окна: склон, до которого можно было дотянуться рукой.

«Ничего, разобьем здесь клумбу и будем предаваться релаксации», – подумал я и, еле сдерживая радость, стал кивать головой, подтверждая согласие на сделку.

– Это последняя непроданная квартира в доме, – объяснила довольная риэлторша, – вам ее забронировать, под денежный залог?

Я согласился и на бронь, и на предварительный договор, и на все, что предлагали, – в моем воображении недостроенная коробка уже превращалась в уютное семейное гнездышко. Тут я вспомнил о супруге и встрепенулся:

– А если студия вдруг не понравится моей жене?

– Мы учтем это в предварительном договоре. Когда она приезжает?

– Через десять дней.

– Вот тогда и оформим все окончательно.

Я не заметил дороги в агентство недвижимости, так был взволнован.

Агентство находилось в самом престижном месте города, в торговой галерее. Называлось оно «Карат», и по богатству, действительно, могло соперничать с ювелирной фирмой: мраморные лестницы с золочеными перилами, широкие стеклянные двери, просторный холл с белой кожаной мебелью, приветливые молодые сотрудницы в одинаковой форме, дорогие низкие столики, на которых веером лежали буклеты и даже журнал «Карат» с подмигивающей Шараповой на обложке. « – Выбирай, не скупись!» – улыбчиво подбадривала теннисистка.

У меня взяли паспорт и попросили несколько минут подождать. Риэлторы Артем и Елена, – так звали черноглазую, – охраняли клиента, сидя с двух сторон в таких же мягких креслах.

Через десять минут у меня в руках уже был текст договора. Быстро пробежав глазами несколько печатных страниц с мелким шрифтом, я проверил свои данные, потом паспортные регалии продавца. К моему удивлению, продавцов оказалось трое: житель Дагестана, еще один гражданин Грузии и, по доверенности, гражданка России с грузинской фамилией…

– ???

Это для того, чтобы не платить лишние налоги, здесь все так делают, – успокоили меня Артем и Елена.

– Точно?

– Да-да, не пугайтесь, если что, у нас в штате есть свои профессиональные юристы.

Ответ впечатлил, и я со спокойной совестью поставил подпись под документом, отдав под залог несколько красных денежных купюр.

– Поздравляем, мы не сомневаемся, что вашей жене квартира понравится, – риэлторы явно были обрадованы. – Только, пожалуйста, дайте экземпляр договора, мы его сфотографируем для отчета.

Сообразив, что все прошедшие манипуляции были сделаны не за «бесплатно», я протянул свои сшитые и скрепленные печатью листы.

Я шел по торговой галерее и мысленно парил в эмпиреях: я уже почти сочинец! В пакете лежало драгоценное свидетельство успеха, и все вокруг казалось таким ярким и счастливым: и сверкающие витрины, и гуляющие отдыхающие, и даже озабоченные продавцы. Я не утерпел, достал сотовый и стал хвастаться жене, на все лады расхваливая и студию, и дом, и место, где он стоял, и предупредительных риэлторов, и достойное агентство «Карат», и все-все-все!

Жена меня поддержала, и дальнейший путь казался близким и таким же счастливым.

Но вдруг какой-то холодок тронул мое сердце – душу стали «терзать смутные сомнения»… Продавцы из Дагестана и Грузии, «свои» юристы, дешевая квартира… Я нашел свободную скамейку, сел и, наконец, прочел договор внимательно и не спеша. Так… «Покупатель обязуется в будущем купить и принять в собственность квартиру во второй половине следующего года»… Почему во второй? Они же говорили, что в первой… Дальше… «Стороны не несут ответственности за неисполнение обязательств по настоящему договору, если такое неисполнение явилось следствием непреодолимой силы, например, землетрясение, наводнение, смерч, пожар и другие стихийные бедствия, военные действия, гражданские волнения, массовые беспорядки, забастовки, запрещения, решения органов власти»… А если решения государством будут приняты?.. Сердце ухнуло вниз и заколотилось… «Помещение без внутренней отделки, с подведенными к нему электричеством, канализацией, холодной водой и газом»… Это что, трубы, батареи и котел устанавливать самому?.. Нервная судорога пробежала по телу. Я поднялся и стал ходить взад-вперед, лихорадочно соображая, что же делать.

«Свои юристы»… Нет, к ним соваться нельзя, надо искать человека со стороны. Схватив пакет, я большими шагами стал двигаться по улице, читая вывески слева и справа… «Независимое юридическое агентство»… Отлично! Проскочив несколько ступенек ввысь, я оказался на третьем этаже, у кабинета нотариуса. Постучал и вошел в простенькое помещение со столом и компьютером, у которого сидел молодой человек в темных брюках и в белой рубашке, но совсем не  похожий на ровесников – в его лице просматривалось редко встречающееся сейчас деловое спокойствие.

Мы поздоровались, я достал из пакета договор и, путаясь в терминах, стал объяснять, в чем заключается мое дело.

Юрист, терпеливо выслушав дилетантскую речь, стал по абзацам проверять текст.

– Здесь нет точной даты передачи квартиры в собственность, – сказал он.

– И что это означает?

– Квартира будет построена, а документы на нее придут, если придут, через два-три года, а то и пять. Сходите или позвоните в агентство, выясните точную дату.

– Хорошо, я позвоню, – я совсем скис.

Нотариус поднял на меня все понимающие глаза:

– Вам предъявили хотя бы копии разрешения на строительство и кадастрового паспорта?

– Нет, а это важно?

– Дело в том, что в Сочи разрешение на индивидуальное жилищное строительство дается только на три этажа, а строят, кто пять, а кто и десять-двенадцать. Потом по суду все это ломают. Таких домов сейчас в городе свыше тысячи. Здесь так часто делается, много сомнительных фирм.

– А «Карат»?.. Это надежное агентство?

Молодой юрист помолчал и продолжил:

– Сходите в кадастровую палату, возьмите копии паспортов на дом и на землю, тогда и решайте.

Узнав адрес, я спросил:

– Сколько с меня?

– Нисколько. Консультации я даю совершенно бесплатно.

Потрясенный, я искренне и сильно пожал руку настоящему юристу и побежал по улице Навагинской  к палате, в которой лежали ответы на мои самые больные и горячие вопросы. В окошке приняли квитанции, проверили паспорт и сообщили, что справки будут готовы через десять дней… «Как раз к приезду жены!» – поразился я.

Оставшиеся дни текли медленно, как речка за окном частной гостиницы, где я остановился. Воспоминания и размышления о происшедшем все более убеждали в том, что я влип, и влип основательно. «Квартиры точно не видать, да и залог не вернут, – мыслил я, – и что скажет жена?..» Картина скандала терзала сильнее всего остального.

Дождавшись даты, я ранним утром уже стоял у кабинета № 12-б сочинской кадастровой палаты. Предчувствия меня не обманули: разрешение на строительство было выдано только на три этажа, а земля и вовсе оказалась под арестом! Дальнейшие мои мытарства в агентстве «Карат»  лучше не описывать – и сотрудники, и реакция на отказ от договора, и даже стены, переставшие блестеть, – все уже не казалось таким цивильным, как прежде. Правда, мне удалось выцыганить залог, но с каким боем!

Жену я встретил вечером, рассказал, как все было, и мы, погоревав немного, прыгнули в море – смыть мой позор.

Когда короткий отпуск закончился, мы сели в такси и поехали в аэропорт. «Деньги пригодятся и так, все в кризис дорожает, а часть суммы отнесу в храм», – думал я, посматривая на наезжавшие по сторонам рекламные щиты.

«Сдается жилье у моря! – зазывно кричали надписи. – Покупайте жилье у моря!»

Ну-ну…

 

 

Легкий характер

 

В желтом «пазике», больше похожем на душегубку, мы с моим другом Павлом спускались из сочинской горной деревушки к морю. Лицо Павла было похоже на мокрый апельсин, – от жары и духоты он постоянно вытирал его вспотевшей рукой, а я, сжавшись от противно прильнувшей к телу футболки, терпеливо ждал конца пути и рассматривал водительские объявления на покатой крыше автобуса. Среди них выделялось следующее: «Уважаемые пассажиры! Остановок «Масква» и «Ж.Д. Вокзал» на нашем маршруте НЕТ!»

– А не хлебнуть ли нам холодного пивка? – предложил я остывающему после дороги тонкому и интеллигентному Павлу, когда мы, наконец, очутились на краю пылающего под солнцем асфальта.

Он согласился, молча кивнув своей светлой во всех отношениях головой, и мы двинулись по направлению к тенистому кафе «Лолита», напротив которого лысый, худой и небритый армянин продавал на перевернутом ящике свой «вареный кукуруз».

Заказав пару кружек чешского пива и тарелку соленых сушек, мы наслаждались прохладой навеса и лениво поглядывали на ослепительно-голубое море и проходивших мимо отдыхающих. Наше внимание привлекла молодая девушка в коротких шортах, – ее длинные и пока еще не сгоревшие ноги были почти идеальны.

– Скучно без женщин, – вздохнул Павел, провожая грустным и туманным взглядом удаляющуюся фигуру. – Зря мы решили отдохнуть сами.

– Да ну их, с ними одно беспокойство, – возразил я. – Обойдемся.

– Как сказать, однажды из-за такой я чуть не убил человека, – вздохнув, произнес он, продолжая сидеть в печально-мечтательной позе.

– Ты?! Вот уж не поверю!

– Я и сам уже почти не верю, – упавшим голосом добавил Павел, подперев рукой подбородок.

– Так, – я поставил свое пиво на стол. – Делись, Павел Александрович, раз начал.

– Что ж, если тебе это интересно…

– Давай, не тяни!

Павел опустил руку, сделал осторожный глоток из холодной стеклянной кружки и откинулся на деревянную спинку скамьи…

Случилось это десять лет назад. Я влюбился в нее сразу, как только увидел, – и забыл и свой прежний неудачный опыт, и свои мечты, – они все воплотились в ней, так она была безукоризненна и прекрасна.

Среднего роста, изящная, с лицом овальной формы, на котором выделялись карие глаза с тонкими бровями… Губы ее были одинаково ровными сверху и снизу и в меру пухлыми; маленький носик придавал ее облику несколько игривый вид, да и сама она была веселой, смешливой девушкой, как говорится, с легким характером.

Простая и совсем не утомительная в общении со мной, она преображалась в присутствии другого мужчины – глаза ее становились узкими, в них появлялся оценивающий хищный блеск, и вся ее гибкая фигура каким-то непостижимым образом неуловимо сжималась, словно пружина, в ней что-то менялось, да так, что взгляд отвести было невозможно – у мужчин начинали дрожать ноздри, мозг и рассудок отключались, а в глазах оставалось только одно: стремление, желание и упоение.

В маленьком северном городке, где церквей было чуть ли не больше, чем жителей, мы работали вместе в одной организации, звали ее… впрочем, какое это имеет значение.

Павел взял было сушку, но тут же бросил ее обратно в тарелку.

Мы сошлись почти сразу. Месяц я следовал за ней всюду, глядя восхищенными глазами, а потом стал приходить в ее квартиру, где она жила одна после развода родителей. Я опускался на стул, она садилась мне на колени, и мы долго целовались, лишь изредка отстраняясь друг от друга, чтобы отдышаться. Однажды мы распалились так, что у меня выступили на лбу капельки пота, а у нее перехватило дыхание. Мы с трудом оторвались друг от друга, – я остался сидеть на стуле около письменного стола, а моя желанная, усевшись на диване, положив ногу на ногу и глядя на меня влажными глазами-бусинками, стала весело вспоминать о своем прошлом, будто ничего особенного и не происходило. Как бы невзначай она упомянула, что в ее судьбе были мужчины, но своего суженого она пока не встретила… Я набросился на нее так стремительно, что забыл снять галстук, – диван с грохотом разложился и превратился в кровать.

– А я думала, что ты еще невинный, – томно-разочарованно сказала она, когда все кончилось, и мы лежали среди разбросанных сорочек.

Мне было уже все равно, кто она, и кто я – с этого вечера я хотел только одного: обладать ею как можно чаще, где угодно и как угодно.

Мы делали это при самой первой возможности: в доме ее отца, пока он колол дрова во дворе; на работе, если находился свободный закуток, и никто не мог нам помешать; в доме отдыха, куда наш коллектив выехал на один день, – и весь этот день мы безуспешно и отчаянно искали место для любовной встречи. Наконец, я нашел какой-то заброшенный сарай, и мы, закрыв его изнутри, стали срывать с себя одежду… Когда возвращались обратно к общему корпусу, она вдруг остановила меня, бросилась на шею, с силой прильнула к губам, и лишь через несколько минут освободила от поцелуя:

– Как хорошо! Ты молодец, я уже начинала закипать и беситься… Как, все-таки, хорошо! – Она смотрела на меня с усталым восторгом утоленной страсти.

В квартире ее матери я, правда, не решился на это… – Павел, хлебнув пива, закашлялся и, раздраженно отодвинув от себя ополовиненную кружку, продолжил…

Мы пришли в гости не просто так – она знакомила меня с родными. Разговор наш затянулся до позднего вечера, и меня уложили спать в гостиной. Мать и ее новый муж ушли в свою спальню, а она – в свою. Я так и не смог уснуть почти до самого рассвета – мне невыносимо хотелось идти к ней, но я стеснялся ее родственников.

– Что же ты не пришел? – укорила она меня утром. – Я ждала.

– А твои? Они же могли все услышать.

– Ерунда, двери плотные, да и они все понимают, не маленькие. – Она была явно разочарована моей нерешительностью.

Павел остановился и о чем-то задумался.

– И сколько это безумие продолжалось? – спросил я.

– Ты прав, это было безумие, удар, звериная неистовость. Эта женщина была неистощима в своих любовных затеях. Мы оба наслаждались друг другом, но ведущей была она, и, вроде бы, не оставалось ничего такого, что мы еще не испытали, но новое, еще более бесстыдное, обязательно находилось. Я полгода жил в сладостном забытьи, но никак не мог насытиться ею.

Все разрушилось в один день. Моя ненаглядная возвратилась из поездки в Москву вся в слезах – оказывается, билетов на поезд не осталось, и она попросилась к проводнику, молодому парню, на верхнюю полку его купе:

– Ночью он стал ко мне приставать, я сопротивлялась, но не смогла… – Она горько заплакала передо мной.

– Как его звали, номер поезда?! – я был в бешенстве.

Узнав его имя и номер состава, я рванул в справочную и выяснил, что этот скорый возвратится в столицу через сутки.

На следующий день я уже поджидал обидчика на Ярославском вокзале с тяжелым гаечным ключом в кармане. Во мне все было напряжено, меня разрывало от ненависти. Но знаешь, удивительное дело – в этом чувстве присутствовало еще и какое-то особое наслаждение!..

Я ходил по перронам, уворачиваясь от пассажиров с поклажей, и сладострастно представлял, как буду расправляться с насильником. Я даже не ел и не пил – чувство мести питало меня изнутри.

– А потом ты успокоился, вспомнил о человечности, милосердии и передумал? – с усмешкой перебил я.

– Ничего подобного! – возмутился Павел. – Он даже слегка стукнул по столу: – Этого проводника просто перебросили на другой поезд, мне так и не сказали, на какой – ссылались на профессиональную тайну. Как ни старался, ничего выяснить я не смог и вернулся домой несолоно хлебавши.

Мы продолжали встречаться, но совместная страсть увядала – может быть, она посчитала меня недостаточно мужественным, а может, из-за моей подозрительности – я стал о чем-то догадываться и изнывать от ревности.

В конце концов, все закончилось разрывом, тихим и мирным. Я освободился от дурмана, нашел себе чистую, милую девушку, – ты знаешь, что я женат, – а спустя год в командировке услышал разговор ребят из нашего отдела, и я, ничем себя не выдав, узнал, что моя бывшая, оказывается, задолго до меня оделила своей благосклонностью, – тут Павла даже передернуло, – практически всех.

Теперь я ни о чем не жалею. Впрочем…

Тут Павел осекся и помрачнел. Он глядел себе под ноги, как будто проваливаясь мысленно в прошлое.

– Впрочем, – повторил он, – я все-таки жалею.

– О чем?

– О том, что не пришел тогда к ней, в спальню. Не могу простить себе этого до сих пор…

Он поднял взгляд, наполненный такой тоской, от которой меня опалило жаром и холодом одновременно.

Мы молчали. Солнце клонилось к горизонту, жара спадала, пиво было выпито, сушки съедены, но к морю идти почему-то не хотелось.

29.04.2018
Виктор Бараков
3
65
Юрий Максин:
СВЯЗАННЫЕ В ОДИН КЛАСТЕР…

В последние годы с уст российских чиновников не сходит слово «туризм». Особенно в провинции, где всё производство – промышленное да и сельскохозяйственное – то дышит, то не дышит. И всё чаще на различных собраниях по поводу возрождения местной экономики можно услышать словосочетание – туристический кластер.

Кластер по определению: объединение нескольких однородных элементов, которое может рассматриваться как самостоятельная единица, обладающая определёнными свойствами. Множество объектов, функционально схожих между собой и собранных в одну связку.

При желании общее можно найти даже у пола с потолком и соединить несоединимое. Особенно, если не задумываться, с каким результатом это сработает в долгосрочной перспективе.

Казалось бы, что может связывать церковь и туризм, что у них, по сути, может быть общего?

Но, хочешь не хочешь, а храмы, монастыри в некоторых местах становятся чуть ли не основными объектами для посещения туристами в создаваемых туристических кластерах.

И общее есть. Это возможность заработать деньги на обыкновенном человеческом любопытстве, которое, как известно, не порок.

В конце прошлого года побывал в замечательном, старинном русском городе Новгородской области – Старой Руссе. Промышленное производство в нём, как и следовало ожидать, практически приказало долго жить. У местного курорта со знаменитой минеральной водой и лечебными грязями перспективы, конечно, просматриваются. Но вопрос в том: кому по истечении лет этак двух будет по карману поправлять здесь своё пошатнувшееся здоровье, тем более, что сюда уже протянулась «рука Москвы»? В наше прагматичное время всем стал выгоден человек с деньгами, да ещё и способный с лёгкостью с ними расстаться.

В городе ударными темпами укладывали современную тротуарную плитку, меняли уличные фонари. Поразили великолепно отреставрированные сохранившиеся храмы Старой Руссы. Реставрация, как выяснилось, также была проведена ускоренными темпами, на скорость повлияло решение о создании туристического кластера в качестве средства спасения экономики города. То есть жизнь здесь теперь в основном будет подчинена обслуживанию туристов и прибывших на грязи и воды курортников.

Передо мной расписание экскурсий осени – зимы 2017 – 2018 года, которые гостям Старой Руссы предлагает городской центр туризма. Всего экскурсий двенадцать, включая зимнюю рыбалку (недешёвое, надо сказать, удовольствие – 5000 рублей). Семь из них связаны с посещением старинных монастырей и храмов, благо есть что показать и чем поразить воображение любопытствующего туриста и в Новгородской, и в соседней Псковской области. И это здорово, и цены на эти экскурсии (по сравнению с рыбалкой) приемлемые. Сувенирные магазины также оставили благоприятное впечатление.

И всё же в душе остаётся неприятный осадок от того, что всем этим правят деньги, и люди, для которых главным в жизни является зарабатывание денег не в производственной сфере, а на тебе.

Кластеры нужны для того, чтобы заработать не просто деньги, а большие и очень большие деньги. В православном, да и засевшем в мозгах советском сознании, до сих пор не укладывается, что у церкви и бизнеса может быть что-то общее. Чистота веры – не должна быть пустым звуком. Или напомнить, кто изгнал торгующих из храма?

Везде, где есть деньги, возникает разделение на бедных и богатых, а с течением времени при отсутствии нравственного воспитания в обществе – на очень бедных и очень богатых. Кто-то скажет, что церковь как раз и занимается нравственным воспитанием общества. Да, это так. Но от чего тогда уходили в леса и пустыни ревнители чистоты веры православной?

Нынешняя церковь строит и восстанавливает множество храмов по всей территории России. Не без поддержки властей, конечно. Следует помнить, что инвесторов, вкладывающих средства без стремления как можно быстрее «отбить» их и начать получать прибыль, не существует.

В мае прошлого года (в год столетия Великой Октябрьской революции) в Москве освятили новый храм Сретенского монастыря, посвящённый жертвам коммунистической идеи. Наместником монастыря является духовник президента епископ Тихон (Шевкунов). Огромную церковь, превосходящую по размеру Успенский собор Кремля и Софию Киевскую, построили и расписали всего за три года и три месяца.

Храм строили полтора года и ещё полтора расписывали и доводили до ума. Это рекордные сроки: столько строят стандартную многоэтажку. Обычным способом нарисовать 6,5 тыс. кв. м фресок за такой срок невозможно. Использовался мэппинг: с помощью проекторов утверждённые изображения высвечивались на стене, а потом намеченные контуры заполняли художники. Архитекторы гордятся тем, что весь храм сделан посредством самых современных технологий. Тоже, своего рода, достопримечательность, чем не преминут и похвалиться, и воспользоваться.

Этот пример говорит о том, что построить храм сейчас можно быстро, особо не утруждая себя молитвами, была бы на то совместная воля церковных и светских властей. А воля на стирание всего советского, что в нас, имеет место быть.

Деревенский туризм, промышленный туризм – какого только туризма не придумают. Туристический кластер имеет тенденцию к расширению. Скоро в собственном доме друг другу, как туристам, всё за деньги научат показывать. Друг на друге зарабатывать.

Поневоле задумываюсь: кто сейчас более ценен для монастыря – турист или паломник? При ответе на этот вопрос всё ещё не нахожу однозначного ответа. Но спустя некоторое время при существующей тенденции ответ, думаю, станет очевиден и однозначен: турист. Потому что из всех нас хотят сделать туристов, которым за деньги будут показывать собственную страну. И веру нашу православную тоже.

Или это всё делается с расчётом на иностранцев, ведь жители нашей страны в большинстве своём богаче не становится. Даже внутренний туризм больно бьёт по карману. Но, как говорится, свято место пусто не бывает – территорию вокруг озера Байкал, например, в буквальном смысле слова, уже «застолбили» китайцы. Они работают только с китайцами. Появились проблемы с бронированием гостиниц и заказом автобусов для групп российских туристов. И часто оказывается, что всё уже расписано для отдыха гостей из Поднебесной. Массовый приток туристов привёл к загрязнению побережья и акватории озера Байкал.

Хотел бы оказаться неправым, но и не высказаться по поводу превращения Родины в сплошной туристический кластер, не могу.

От этого процесса страна сильнее не станет.

И не надо себя обманывать: веры от посещения храма в качестве туриста в душе человека не прибавится.

20.04.2018
Виктор Бараков
0
33
Людмила Яцкевич:
ОБРАЗЫ ПОЭТОВ-СОВРЕМЕННИКОВ В ТВОРЧЕСТВЕ Н. А. КЛЮЕВА

Н.А. Клюев имел широкий круг знакомств в литературном мире, однако всегда был в этом мире одинок и часто не понят, или, как сам писал об этом, «греховным миром не разгадан» [9, с. 3-53]. Именно поэтому особенно ценны для нас наблюдения и оценки поэтом своих собратьев по перу, которые постоянно встречаются в его стихотворениях. Клюев посвящает им свои произведения, в которых вступает в поэтический диалог с ними. В некоторых своих стихотворениях он  как бы оглядывается на них, ища у них дружеской поддержки, или вступая с ними в спор. Эта пушкинская черта его поэзии очень примечательна.

Обратимся к образам поэтов-современников, которые запечатлел в своем творчестве Н.А. Клюев. В зависимости от того, какое поэтическое направление они представляли и как поэт относился к ним, их можно объединить  в следующие группы: 1) поэты «серебряного века» А.А. Блок, А.А. Ахматова, В.Я. Брюсов, К.Д. Бальмонт, О.Э. Мандельштам, Б. О. Пастернак; 2) новокрестьянские поэты С.А. Есенин, П.Н. Васильев, С.А. Клычков; 3) пролетарские поэты В. Т. Кириллов, А.К. Гастев; 4) поэты новой советской формации: В.В. Маяковский, А.А. Прокофьев, Н.С. Тихонов, А.И. Безыменский, В.А. Рождественский, Д. Бедный, А.Б. Мариенгоф; 5) иностранные поэты П. Верлен, Э. Верхарн, К. Гамсун, Г. Лонгфелло.

В данной статье рассматриваются поэтические  образы только некоторых поэтов-современников.

  1. КЛЮЕВ О ПОЭТАХ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

 

А. БЛОК

В молодости в своем поэтическом творчестве Клюев жадно впитывал образы и мотивы поэзии Блока, но не растворялся в них, упорно ведя свою поэтическую партию, не теряя своего поэтического голоса. Известно, что они переписывались, а затем встречались в 1908-1911 годах. И эта встреча двух гениев русской словесности была значительным событием в их духовной биографии. Как отмечает К.М. Азадовский, «личность Клюева и переписка с ним наложили, бесспорно, свой отпечаток на образ России, каким он предстает  в стихах и статьях поэта» [2, с. 31].

Оставляя в стороне сложные отношения этих поэтов, о которых написано достаточно много, обратимся к блоковским образам в  поэзии Клюева. Он посвятил Блоку три стихотворения. В стихотворении «Пловец» (1908 год), используя библейские мотивы, он следует русской традиции и  говорит о пророческом служении поэта.


В страну пророков и царей

Я челн измученный направил

И на безбрежности морей

Творца Всевидящего славил.

Рукою благостной Господь

Развеял сумрак непогодный

И дал мне светлую милоть

И пояс, радуге подобный.

Молниевиден стал мой лик

И ясновидящ взор туманный,

Прозрев за далью материк

Земли, пловцу обетованной…

 

 

Поэтический мотив беззащитности пророка развивается во второй части этого стихотворения:

 

Но сон угас, как зори мая,                                  

Надводным холодом дыша.        

И с той поры о дивном крае

Томится падшая душа.

Ей снятся солнечные стены

Нерукотворных городов,

И в ледяном мерцанье пены

Сиянье чудится венцов.

Как будто в сумраке далече,

За гранью стынущей зари,

Пловцу отважному навстречу

Идут пророки и цари.            

 

Э.Б. Мекш, известный исследователь творчества Н.А. Клюева, считает, что в этом стихотворении «отражается сюжетная модель стихотворения» Н.М. Языкова «Пловец» («Нелюдимо наше море …), ставшего популярной песней [14, с.  53-166]. К.М. Азадовский пишет о том, что  образы корабля, челна и моря появились у Клюева в «блоковский период» под влиянием сборника  Блока «Нечаянная радость» [2, с. 17]. На наш взгляд, оба литературоведа отметили внешние предпосылки для появления этого стихотворения и сходства его образов с образами Языкова и Блока. Однако существует и внутренняя предпосылка – приверженность Клюева к поэтике библейских символов и мотивов, которые и послужили общим источником для стихотворений этих трех поэтов. И. Кудряшов обратил внимание на то, что наиболее близки образы этого стихотворения к содержанию 106 псалма, стих 28-32 [13]: «Но воззвали они к Господу в скорби своей, и от бед избавил Он их; И повелел буре, и настала тишина, и умолкли волны морские. И возрадовались они, что утих ветер, и направил Он их в пристань желанную, Да прославят Господа за милости Его и чудеса Его, явленные сынам человеческим! Да превозносят Его в собрании народа и в сонме старцев да восхвалят Его! [5, с. 803]. Этот же мотив  пловцов, терпящих бедствие в морской стихии и спасенных по молитвам их к Богу, находим в других частях Библии: в Книге пророка Ионы [5, с. 1336-1338] и в Откровении Иоанна Богослова 7,1-8 [5., с. 1827].

Два других стихотворения, посвященные  Блоку, написаны в 1910 году. В первом  из них «Верить ли песням твоим …» продолжается тема пророческого служения поэта. Клюев обращается к Блоку, и его стихи называет «птицами морского рассвета», которые поют свои песни в глухом тумане повседневности. Здесь, видимо, содержится намек на стихотворение Блока «Гамаюн, птица вещая», посвященное картине В. Васнецова: «На гладях бесконечных вод, / Закатом в пурпур облеченных, / Она вещает и поет, / Не в силах крыл поднять смятенных …». Далее, в своем стихотворении Клюева говорится об одиночестве поэтов в холодном мире: «Вышли из хижины мы, / Смотрим в морозные дали: / Духи метели и тьмы/ Взморье снегами сковали. Но поэт верит, что они (Блок и Клюев) познают духовную радость: «Радость незримо придет, / И над вечерними нами / Тонкой рукою зажжет / Зорь незакатное пламя». «Зорь незакатное пламя» – это поэтическая перифраза Света Невечернего, которая в христианских молитвах обозначает благодать Иисуса Христа.

Третье стихотворение блоковского цикла  посвящено поэтическому размышлению о тайне России, которая для Клюева и есть та непостижимая «прекрасная дама», о которой грезил Блок:


Я болен сладостным недугом –

Осенней, рдяною тоской.

Нерасторжимым полукругом

Сомкнулось небо надо мной.

Она везде, неуловима,

Трепещет, дышит и живет:

В рыбачьей песне, в свитках дыма,

В жужжанье ос и блеске вод.

В шуршанье трав – ее походка,

В нагорном эхо – всплески рук,

И казематная решетка –

Лишь символ смерти и разлук.

Ее ли косы смоляные,

Как ветер смех, мгновенный взгляд…

О, кто Ты: Женщина? Россия?

В годину черную собрат!

Поведай тайное сомненье

Какою казнью искупить,

Чтоб на единое мгновенье

Твой лик прекрасный уловить?

 

 

 

В первой части стихотворения  слышен явственно блоковский мотив тоски, о которой сам Блок в статье «Народ и интеллигенция»  писал, исповедуясь: «…во мне самом нет ничего, что любил бы я больше, чем свою влюбленность индивидуалиста и свою тоску, которая, как тень,  всегда и неотступно следует за такою влюбленностью …» [6, с. 327]. Затем далее в стихотворении Клюев вплетает в мотив тоски свое ее понимание: тоска его лирического героя  – стремление постигнуть духовную тайну  России («Чтоб на единое мгновение / Твой лик прекрасный уловить»).

 

А.А. АХМАТОВА

С Анной Ахматовой Клюев был также лично знаком. Как известно, после первой встречи поэтесса сказала о нем: «Таинственный деревенский Клюев». Как справедливо отмечает П. Поберезкина, «эпитет «таинственный» для Ахматовой является знаком настоящего Поэта и потому скорее связан с ее высокой оценкой клюевского творчества, чем с неспособностью понять Клюева, как полагает К.М. Азадовский [1, с. 66-70;[18, с. 151 ].

Клюев посвятил Ахматовой  четыре стихотворения [12, с. 64-65], известно одно из них – «Мне сказали, что ты умерла…» (1911 г.). Однако много позже, в 1964 году, поэтесса скептически отмечает: «Это, конечно, не мне  и не тогда написано. Но я уверена, что у него была мысль сделать из меня небесную градоправительницу, как он сделал Блока нареченным Руси» [12, с. 65].

Как свидетельствуют  мемуары, Клюев назвал Ахматову «китежанкой»: «Николай Клюев был ловец душ. Он каждому хотел подсказать его призвание. Блоку объяснял, что Россия его «Жена». Меня назвал «Китежанкой» [7, с. 411]. Предсказание поэта свершилось, и в 30 – 40-х годах Ахматова именно так себя чувствовала [18, с. 148- 150]. П. Поберезкина отмечает: «Оставшись после гибели современников последней «китежанкой» и предчувствуя в 1940 году близость «последних сроков», она создает поэму «Путем всея земли», пронизанную клюевскими реминисценциями» [18, с. 149].

Имя Ахматовой упоминается в стихотворении «Клеветникам искусства», посвященном своеобразному критическому обзору современной поэзии. Стихотворение строится на противопоставлении, с одной стороны, истинных поэтов, своими произведениями обогативших русское искусство, и, с другой стороны,  окололитературной саранчи, которую поэт называет нетопырями, гнусавыми воронами, а их критику – граем вороньим, черным смехом.  Их писания, по мнению Клюева, это – крапива полуслов, бурьян междометий, они бумажные размножили погосты / И вывели ежей, улиток, саранчу!.. Поэт не называет поименно этих представителей лжелитературы, поскольку  их очень много («имя им – легион»), они безлики, агрессивны и у них власть. Зато самым близким ему современным поэтам  – А.А. Ахматовой, С.А.Есенину, П. Н. Васильеву и С.А. Клычкову – он посвящает прекрасные поэтические строки, написанные с любовью.

Вот отрывок из этого стихотворения, посвященный А. Ахматовой:

Ахматова – жасминный куст,

Обожженный асфальтом серым,

Тропу утратила ль к пещерам,

Где Данте шел, и воздух густ,

И нимфа лен прядет хрустальный!

Средь русских женщин Анной дальней

Она как облачко сквозит

Вечерней проседью ракит!

 

Этот поэтический этюд имеет очень сложную смысловую композицию, так как в него включены реминисценции из различных произведений Ахматовой и посвященного ей стихотворения Н.С. Гумилева. Клюев выбрал самое важное для него в  ее творчестве и жизни. Во-первых, используется мифологема  из стихотворения Ахматовой «Лотова жена» («асфальт серый», то есть горящая сера, которою Бог наказал за грехи древние города Содом и Гоморру). Следует отметить, что, по мнению Б. Л. Пастернака, это стихотворение Ахматовой создает неточное представление о ее музе. Для него она, прежде всего, певец Петербурга и белых ночей. В его стихотворении «Анне Ахматовой» читаем: «Я слышу мокрых кровель говорок,  / Торцовых плит заглохшие эклоги. / Какой-то город, явный с первых строк, / Растет и отдается в каждом слоге…», и далее: «Бывает глаз по-разному остер, / По-разному бывает образ точен. Но самой страшной крепости раствор – / Ночная даль под взглядом белой ночи. / Таким я вижу облик ваш и взгляд. / Он мне внушен не тем столбом из соли, / Которым вы пять лет тому назад / Испуг оглядки к рифме прикололи…».  При сравнении этих двух различных поэтических образов Ахматовой видно, что Пастернак обращает внимание на внешние обстоятельства жизни поэтессы и на одну из тем ее стихотворений, а Клюев сразу говорит о ее трагической судьбе. В стихотворении А. Блока «Анне Ахматовой», в котором используются мотивы Кармен, представлен субъективный образ поэтессы: «Красота страшна» – Вам скажут, / Вы накинете лениво / Шаль испанскую на плечи, / Красный розан – в волосах». В «Воспоминаниях об А. Блоке» А. Ахматова пишет: «У меня никогда не было испанской шали, в которой я там изображена, но в то время Блок  бредил Кармен и испанизировал меня. Я и красной розы, разумеется, никогда в волосах не носила. ...» [ 3, с. 167].

Далее, в стихотворении Клюева появляется поэтический образ поэта-изгнанника Данте, который  характерен для творчества Ахматовой, как и для многих поэтов «серебряного века». Он выражает мотив избранничества и одиночества поэта в мире людей, например, в ее ст-нии «Муза»:

 


Когда я ночью жду ее прихода,

Жизнь, кажется, висит на волоске.

Что почести, что юность, что свобода

Пред милой гостьей с дудочкой в руке.

И вот вошла. Откинув покрывало,

Внимательно взглянула на меня.

Ей говорю: «Ты ль Данту диктовала

Страницы Ада?» – Отвечает: «Я».


 

Последние 3 строки клюевского этюда об Ахматовой  («Средь русских

женщин Анной дальней / Она как облачко сквозит / Вечерней проседью ракит!») перекликаются  с образом поэтессы в стихотворении Н.С. Гумилева «Она»: «… Ее душа открыта жадно / Лишь мерной музыке стиха, / Пред жизнью дольней и отрадной /  Высокомерна и глуха. / Неслышный и неторопливый, / Так странно плавен шаг ее...». У Ахматой есть отклик на это стихотворение: «Сказал, что у меня соперниц нет. / Я для него  не женщина земная. / А солнца зимнего утешный свет / и песня дикая родного края...» [20, с.24-25].

О меткости характеристик Ахматовой Клюевым говорят многие факты ее творчества. Так, она избрала эпиграфом ко второй части ее «Поэмы без героя» («Решка») строки о ней  из стихотворения «Клеветникам искусства». Правда, она заменила последнее слово в соответствии с темой своей поэмы: «Где Данте шел и воздух пуст» [ 18, с. 152].

В поэме «Кремль», описывая горестную судьбу русских поэтов, Клюев цитирует строчку из стихотворения Ахматовой 1913 года «Ты знаешь, я томлюсь в неволе …» [15, с. 289]: «… Клычков! Пытливым пешеходом / Он мерит тракт и у столба, / Где побирушкою судьба / Уселась с ложкою над тюрей, / Поет одетые в лазури / Тверские скудные поля

Подводя итог, обратимся к словам самой поэтессы, которая, вспоминая клюевские поэтические строки о ней, произнесла: «Лучшее, что сказано о моих стихах» [4, с. 518].

 

  1. КЛЮЕВ О НОВОКРЕСТЬЯНСКИХ ПОЭТАХ

 

С.А. КЛЫЧКОВ

Мишель Никё, рассмотрев существенные различия в религиозном сознании Н.А. Клюева и С.А. Клычкова, пришёл к выводу: «Клычков  – жертва темного века, Клюев – тоже его жертва, но и пророк Невечернего Света» [17, с. 85]. Клычков «был поражен метафизическим, извечным, непреодолимым существованием зла» – пишет исследователь его творчества [Там же]. Это мнение о поэте  очень близко той поэтической оценке, которую дал Клюев своему другу поэту-современнику в стихотворении «Клеветникам искусства»:

И от тверских дубленых пахот,

С антютиком лесным под мышкой,

Клычков размыкал ли излишки

Своих стихов – еловых почек,

И выплакал ли зори-очи

До мертвых костяных прорех

На грай вороний – черный смех?!

Вместе с тем, Клюев высоко ценил произведения этого поэта. В письмах к  А.В. Ширяевцу  стихи Клычкова он называет «хрустальными песнями» [11, с. 219], «свежими, как Апрельский Лес» [11, c. 221]. В 1926 году он пишет о новом романе С.А. Клычкова «Чертухинский балакирь»: «Я так взволнован сегодня, что и сказать нельзя, получил я книгу, написанную от великого страдания, от великой скорби за русскую красоту. <…> Надо в ноги поклониться С. Клычкову за желанное рождество слова и плача великого. В книге «Балакирь» вся чарь и сладость Лескова, и чего Лесков недосказал и не высказал, что только в совестливые минуты чуялось Мельникову-Печерскому от купальского кореня, от Дионисиевской вапы, от меча-кладенца, что под главой Ивана-богатыря – все в «Балакире» сказалось, ажно терпкий пот прошибает. И радостно и жалостно смертельно» [11, с. 73].

В поэме «Кремль»  (1934 г.) он создает образ Клычкова как  поэта-певца родной тверской земли:

Домашний, с ароматом печи,

            Когда на расстегай малинный

Летит в оконце рой пчелиный,

И крылья опаляет медом,

Клычков! Пытливым пешеходом

 Он мерит тракт и у столба,

Где побирушкою судьба

 Уселась с ложкою над тюрей,

 Поет одетые в лазури

Тверские скудные поля

[16, с. 214]

 

П.Н. ВАСИЛЬЕВ

Трагичной была судьба молодого талантливого поэта  Павла Васильева, погибшего в застенках в 26 лет. Он обвинялся в «кулацкой» идеологии и  «клюевщине». Взаимоотношения Клюева и Васильева складывались по-разному. Нередко Клюев возмущался буйным поведением молодого поэта. Так, в письме к А.Н. Яр-Кравченко читаем: «торцовой мостовой жиган, но вобщем дурак негодяй  Васильев» (11 мая 1933 г.) [11, c.292]. Из ссылки в письме к В.Н.Горбачевой (25.12.1935) он пишет: «Жалко сердечно Павла Васильева, хоть и виноват он передо мною черной виной» [11, c. 371]. Из письма В.Н. Горбачевой (22.12.1936): «Что Литгазеты назвали его бездарным – это ничего не доказывает. Поэт такой яркости, обладатель  чудесных арсеналов с кладенцами. <…> Мне бы очень хотелось прочесть «бездарные» стихи Павла. Хотя он и много потрудился, чтобы я умолк навсегда. Передайте ему, что я написал четыре поэмы. В одной из них воспет и он, не как негодяй, Иуда и убийца, а как хризопраз самоцветный!» [11, с. 385-386]. Действительно, в стихотворении «Клеветникам искусства»  Клюев с любовью лепит образ Павла Васильева на основе целой цепочки аллюзий на его поэтические мотивы и образы: это степь, полынь, казаки, Иртыш, омуль, щука, ерш, осетр.

 

Полыни сноп, степное юдо,

Полуказак, полукентавр,

В чьей песне бранный гром литавр,

Багдадский шелк и перлы грудой,

Васильев – омуль с Иртыша,

Он выбрал щуку и ерша

Себе в друзья – на песню право,

Чтоб цвесть в поэзии купавой,–

Не с вами правнук Ермака!

На стук степного батожка,

На ржанье сосунка кентавра

Я осетром разинул жабры,

Чтоб гость в моей подводной келье

Испил раскольничьего зелья,

В легенде став единорогом,

И по родным полынным логам,

Жил гривы заревом, отгулами копыт

Так нагадал осётр и вспенил перлы кит!


 

Клюев сравнивает Васильева с кентавром, так же, как  себя называл «потомком бога Китовраса», у  Есенина  он также находил сходство с Китоврасом: Белый цвет Серёжа, / С Китоврасом схожий. Мифологический образ Кентавра или славянского Китовраса – это символ неукротимой стихии и свободы. Однако поэтическое содержания, которое сформировалось у имени Китоврас в контексте всего творчества Клюева несколько иное: это символ сказочной крестьянской Руси, Китежа, и её певцов – Есенина, Клычкова, Васильева  [19].

В стихотворении «Я человек, рожденный не в боях …» (1933 г.), посвященном  П. Васильеву, говорится о защите крестьянской культуры и ее певцов от враждебных ей  критиков. В своей последней поэме «Кремль» Клюев  начинает описание современного ему «Сада Поэтов» с Павла Васильева:

 

Васильев – перекати-море

И по колено и по холку,

В чьей песне по Тибета шелку

Аукает игла казачки,         

Иртыш по Дону правит плачки,

И капает вишневым соком

Лихая сабля, ненароком

Окунута в живую печень


.


И в этот раз Клюев своим дружественным поэтическим взором путешествует по страницам произведений Васильева.

 

  1. КЛЮЕВ О  ПОЭТАХ  НОВОЙ СОВЕТСКОЙ ФОРМАЦИИ

 

 

В.В. МАЯКОВСКИЙ

Два талантливых поэта, Клюев и Маяковский, были совершенно не совместимы друг с другом ни в жизни, ни в поэтическом пространстве. Их современники вспоминают о взаимных оскорбительных  характеристиках, которые они давали друг другу. Маяковский относил Клюева к «мужиковствующих своре» (см. ст-ние «Юбилейное»), а Клюев называл его «крикуном-богоборцем» [12, с. 109, 120, 350].

В 1919 году Клюев написал два стихотворения, в которых противопоставляет революционной поэзии Маяковского свое понимание произошедшей революции, ее назначение. Ниже приводится одно из них, в котором встречаются реминисценции из произведений Маяковского:


Маяковскому грезится гудок над Зимним,

А мне – журавлиный перелет и кот на лежанке.

Брат мой несчастный, будь гостеприимным:

За окном лесные сумерки, совиные зарянки!

Тебе ненавистна моя рубаха,

Распутинские сапоги с набором, –

В них жаворонки и грусть монаха

О белых птицах над морским простором.

В каблуке в моем – терем Кащеев,

Соловей-разбойник поныне, –

Проедет ли Маркони, Менделеев,

Всяк оставит свой мозг на тыне.

Всякий станет песней в ночевке,

Под свист костра, над излучиной сивой;

Заблудиться в моей поддевке

«Изобразительным искусствам» не диво.

В ней двенадцать швов, как в году високосном,

Солноповороты, голубые пролетья,

На опушке по сафьяновым соснам

Прыгают дятлы и белки – столетья.

Иглокожим, головоногим претят смоль и черника,

Тетеревиные токи в дремучих строчках.

Свете тихий от народного лика

Опочил на моих запятых и точках.

Простой, как мычание, и облаком в штанах казинетовых

Не станет Россия – так вещает Изба. 

От мереж осетровых и кетовых

Всплески рифм и стихов ворожба.

Песнотворцу ль радеть о кранах подъемных,

Прикармливать воронов – стоны молота? 

Только в думах поддонных, в сердечных домнах

Выплавится жизни багряное золото.

 

 

В поэме «Кремль» (1934), уже после гибели Маяковского, Клюев опять вступает в диалог с ним. В этот раз он как бы оправдывается перед ним за свой народный язык: «Опять славянское словцо! / Ну что же делать беззаконцу, / Когда  карельскому Олонцу / Шлет Кострома «досель» да «инде» / И убежать от пестрых индий / И Маяковскому не в пору?!» (16, с. 209)

А.И. БЕЗЫМЕНСКИЙ

Этот современник Клюева – автор комсомольского гимна «Молодая гвардия», близкий сотрудник Л.Троцкого, а затем «обличитель троцкизма», тем не менее, до конца жизни проводивший его антирусскую линию в литературе и своими  критическими статьями-доносами пытавшийся погубить многих талантливых поэтов и писателей. Травлю Клюева он начал в  1927 году со статьи «Русское дело», написанной по поводу новой клюевской поэмы «Деревня» и напечатанной в  «Красной газете» [11, с. 637]. В. Маяковский с презрением относился к этому «комсомольскому поэту» и в стихотворении «Юбилейное»  написал:  «Ну, а что вот Безыменский?! Так … ничего… морковный кофе».

Клюев запечатлел образ литературного иуды в своей поэме «Кремль», не грубя при этом, как Маяковский, а  используя мотивы и образы самого «поэта-критика»  для скрытой насмешки над ним:

 

Чу! Безыменский – ярый граб,

Что в поединке не ослаб

С косматым зубром-листодёром! –

Дымится сук, и красным хором

На нем уселися фазаны,

Чтобы гореть и клектом рьяным

Глушить дроздов, их скрип

обозный;

Меж тем в дупле петух колхозный,

Склевав амбар пшеничной нови,

Как сторож трубит в рог    коровий,

Что молод мир, и буйны яри,

Что Волховстрой румянец карий

Не  зажелтит и во сто лет!

Мое перо прости, поэт, –

Оно совиное и рябо;

Виденьем петуха и граба

Я не по чину разузорен!

 


 

В более раннем стихотворении 1933 года «Я человек, рожденный не в боях…» Клюев дает мужественный поэтический ответ Безыменскому и другим критикам, враждебным русской культуре:

<…>

 

Кольцо Светланы точит время,

Но есть ребячий городок

Из пуха, пряжи и созвучий,

Куда не входит зверь рыкучий

Пожрать волшебный колобок,

И кто в громах рожден, как тучи,

Тем не уловится текучий,

Как сон, запечный ручеек!

Я пил из лютни жемчуговой

Пригоршней, сапожком бухарским,

И вот судьею пролетарским

Казним за нежность, тайну, слово,

За морок горенки в глазах,–

Орланом – иволга в кустах.

Не сдамся!


 

Литература

  1. Азадовский К.М. «Меня назвал «китежанкой»: Анна Ахматова и Николай Клюев // Литературное обозрение. – М., 1989. – № 5. – С. 66-70.
  2. Азадовский К.М. Стихия и культура. // Клюев Николай. Письма к Александру Блоку 1907-1915. – М., 2003.
  3. Ахматова А.А. Собрание сочинений: В 2 т. – М., 1996.
  4. Ахматова А.А. Стихотворения и поэмы. – Л., 1979.
  5. Библия. Книга Священного писания Ветхого и Нового Завета. Синодальный перевод. Четвертое издание. Брюссель, 1989.
  6. Блок А.А. Собрание сочинений. Том пятый. – М.-Л., 1962.
  7. Воспоминания об Анне Ахматовой: Сборник. – М., 1991. – С. 404-419.
  8. Гарнин В.П. Примечания // Клюев Н. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы. – СПб., 1999. С. 817-987.
  9. Киселева Л.А. «Греховным миром не разгадан… (Николай Клюев) // Николай Клюев. Воспоминания современников. – М., 2010. С. 3-53.
  10. Клюев Н. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н.Н. Скатова, вступ. статья А.И. Михайлова; составление, подготовка текста и примечания В.П. Гарнина. – СПб., 1999.
  11. Клюев. Н. Словесное древо. Проза / Вступ. статья А.И. Михайлова; составление, подготовка текста и примечания В.П. Гарнина. – Спб., 2003.
  12. Клюев Н. Воспоминания современников. / [сост. П.Е. Поберезкина] отв. ред. С.И. Субботин. – М., 2010.
  13. Кудряшов И. «О кто поймет, услышит псалмов высокий лад?»: мотивы и образы песен царя Давида в поэзии Н.А. Клюева // www.academia.edu/6672608/Клюевослов.URL:http://www.kluev.org.ua//collegium/kudrjashov/php.
  14. Мекш Э.Б. Коллизия «море – пловец – берег» в лирике Николая Клюева (языковский контекст) // XXI век на пути к Клюеву. Материалы Международной конференции «Олонецкие страницы жизни и творчества Николая Клюева и проблемы этнопоэтики». – Петрозаводск, 2006. – С. 153-166.
  15. Михайлов А.И. Примечания // Наследие комет. Неизвестное о Николае Клюеве и Анатолии Яре. Кравченко Т., Михайлов А. – М., 2006. С. 227-291.
  16. Наследие комет. Неизвестное о Николае Клюеве и Анатолии Яре. Кравченко Т., Михайлов А. – М., 2006.
  17. Никё М. Теодицея у Н.Клюева и С. Клычкова // XXI век на пути к Клюеву. Материалы Международной конференции «Олонецкие страницы жизни и творчества Николая Клюева и проблемы этнопоэтики». – Петрозаводск, 2006. – С. 81- 86.
  18. Поберезкина П. Клюевское слово в творчестве Анны Ахматовой // Ритуально-мiфологiний пiдхiд до iнтерпретацiϊ тексту. Збiрник наукових праць. – Киϊв, 1998. – С. 140-156.
  19. Смольников С.Н., Яцкевич Л.Г. На золотом пороге немеркнущих времен: Поэтика имен собственных в произведениях Н. Клюева. – Вологда, 2006.
  20. Яцкевич Л.Г. Структура поэтического текста. – Вологда, 1999.
12.04.2018
Виктор Бараков
0
103
Виктор Бараков:
МОСКОВСКИЕ ЗАРИСОВКИ Полный вариант

                                                                            

Айгуль

                                            

Профессор Абрикосов сосватал-таки  меня в кураторы на полевую практику по уборке капусты. Его ответственный аспирант оказался безответственным, и пришлось мне, аспиранту второго года обучения, ехать со студентами-первокурсниками только что открытого в университете узбекского отделения в подмосковный совхоз.

Шел сентябрь 1990 года, до развала Союза дело еще не дошло, и «дружбу народов» мы крепили совместным трудом и таким же бездельем в корпусах пустующего пионерского лагеря. Молодые узбеки учили меня готовить тающий во рту сладкий плов, пели свои протяжные песни, а я развлекал их рассказами из русской истории и кинофильмами – я предусмотрительно взял с собой маленький телевизор.

Любознательные узбеки мне нравились, а я нравился им – об этом простодушно сообщили они сами.

Особенно бурные восторги выражали девушки – так впервые я узнал, что за внешней восточной скромностью скрываются чуть ли не шекспировские страсти.

По возрасту от студенток я ушел недалеко и, хотя был женат, наибольшим успехом пользовался в девичьей комнате, куда меня звали в гости почти каждый вечер.

Девчата, одетые в свои длинные цветистые платья, оказались нежными, грациозными и глазастыми созданиями, но самой глазастой была Айгуль – она так радостно мне улыбалась и так восхищенно хлопала своими черными ресницами, словно опахалами, что даже я ощутил весь жар этой невинной, но сильной увлеченности.

Мои рассказы действовали на Айгуль завораживающе: она смеялась, грустила, плакала и благодарила так горячо, провожая до дверей моей кураторской «берлоги», что я вздрагивал: мне казалось, еще немного, и она бросится меня целовать.

«Трудовой семестр» пролетел быстро, и в октябре все мы вернулись в городские общежития.

В конце первой учебной смены мы с профессором Абрикосовым случайно оказались в одной очереди у раздевалки и, получив номерки, собрались было отправиться по своим адресам, как вдруг шелестящий возглас заставил нас обернуться: толпа узбеков, только что миновавшая высокие входные университетские двери, побежала к нам. Абрикосов, сверкнув очками, приосанился, ожидая от своих студентов приветствий и вопросов, но они, лишь вежливо ему кивнув, окружили меня, и так плотно, что сдвинуться даже чуть в сторону было невозможно.

Прозвенел звонок, узбеки, вспомнив о лекции, хлынули к окну раздевалки, но пестрая масса вынужденно расступилась: из ее центра выпорхнула Айгуль, прильнула ко мне, с силой поцеловала в щеку и, смущенная, мгновенно исчезла.

– Вот как они вас, оказывается, любят! – удивленно и словно с сожалением произнес Абрикосов, посмотрев на меня необычно внимательным и одновременно ироничным взглядом. – Ну, желаю дальнейших успехов!..

В семейное общежитие я возвращался в приподнятом настроении: и практика прошла отлично, и учеба меня радовала, и воспоминание о поцелуе Айгуль разливалось в сердце теплом.

В мечтательном состоянии я спустился в метро, где уже на эскалаторе обратил внимание на окружающих: оказывается, такое же настроение, как у меня, было у многих! Совершенно незнакомые люди, особенно девушки, улыбались мне глазами и провожали взглядами. Счастливый, я ехал в вагоне с песней в душе, тем более что женщина напротив смотрела на меня с улыбкой. Еще одна женщина не смогла скрыть улыбки уже в автобусе… Неужели я настолько счастлив?

Жена встретила меня в прихожей, включила свет и тут же расхохоталась:

– Поздравляю!

– С чем? – опешил я.

– С подарком! – съехидничала супруга.

– С каким??

– А ты посмотри на себя, милый! – она легонько подтолкнула меня к зеркалу.

Из простой рамы выглядывало во всей своей красе удивленное лицо… с огромным отпечатком красной помады на правой щеке. Было видно, что губки у Айгуль сложились «бантиком»…

Дальнейшие мои объяснения жене и уверения были не так интересны, как вопрос, который и сейчас остается без ответа:

– Почему профессор Абрикосов меня тогда не предупредил?!

                                                           

 «Кудряшка Сью»

 

    Иностранцы в нашей аспирантуре начала 90-х были похожи на диковинные растения.

Полька, готовившая к защите диссертацию о Василии Белове, прилетела явно из другой галактики – ее неземная фирменная одежда на фоне донашиваемых советских пальто и сапожек выглядела убийственно и, вызывая бессильную зависть, ввергала наших девчонок в тяжелое уныние. Низкорослый и редкозубый вьетнамец, сравнивавший фольклор двух «близких» народов: русского и родного, говорил с душераздирающим акцентом, но дело свое знал и к заветной цели – стать профессором ханойского университета – двигался медленно, но упорно, как газонокосилка.

Негр (пардон, африканец), из страны с поэтическим названием, ходил как тень посреди большого читального зала Ленинки и появлялся только на обсуждениях своей будущей диссертации: «Традиции Максима Горького в литературе Берега Слоновой Кости».

В общем и целом эта временно пересаженная на нашу почву флора меня особо не заботила и проходила себе мимо, как вдруг…

Ранним весенним утром в мою комнату на тринадцатом этаже огромного сурового общежития на Юго-Западе постучали вежливо, но настойчиво, и с этого мгновения я неожиданно для себя стал опекуном только что прибывшей на стажировку из Америки аспирантки Джейн.

Представительница североамериканских штатов выглядела забавно: невозможно было понять, что она собиралась штурмовать, вылетая из Нью-Йорка, – то ли Эльбрус, то ли местную свалку. Мятые и рваные джинсы, куртка грязно-серого цвета, поношенные кеды и необъятный рюкзак за ее спиной свидетельствовали о чем угодно: о походно-туристском, геологическом или бродяжьем настрое, но никак не о филологических изысканиях. Но взглянув на ее лицо, я все понял, и объяснения сопровождавшей ее однокурсницы уже не потребовались.

Я никогда не считал себя физиономистом, но в этот раз готов был уверовать в свои неожиданно проснувшиеся способности читать по выражению глаз – вопросительно-восторженный взгляд Джейн разгадывался легко и просто: она была большим ребенком.

Точнее, не очень большим: среднего роста, чуть пухловатая в талии, ручках и щечках, она притягивала внимание своими громадными шоколадными глазами на круглом румяном лице, обрамленном кудрявой взъерошенной прической.

«Кудряшка Сью», – сразу и бесповоротно назвал я ее про себя, и более уже не отходил в мыслях от этого прозвища.

Кудряшка держала в руках ключ от своей комнаты, но не знала, что с ним делать. Я открыл соседнюю дверь, снял с растерянной девушки рюкзак, посадил на видавший виды стул и, взяв документы, сбегал к кастелянше. Каково же было мое удивление, когда, вернувшись, я застал американку на полу – она сидела на истертом паркете и, раскинув ноги в кедах, рылась в своих вещах.

Я не знал, как мне быть: то ли сесть на пол рядом с ней, то ли поднять и усадить на стул… Выбрал нечто среднее – опустился на матрас пустой кровати и стал помогать в разгрузке рюкзака.

Содержимое вещмешка оказалось потрясающим: Сью вытаскивала из его необъятного чрева бутилированную воду: одна бутылка, вторая, третья… «Зачем тебе столько? – ошарашено спросил я Кудряшку и услышал ответ: «Но ведь у вас, Ник,  в России с водой плёхо?»

– Плохо, конечно, но не до такой же степени, – обескураженный ее вопросом, я так и не сумел закончить фразу.

Последующие дни были заполнены хождением по магазинам и самопальным рынкам возле станций метро – мне пришлось взять в свои руки процесс одевания и последующей «реабилитации» Кудряшки Сью в условиях российской действительности.

Представления Сью о России были предсказуемыми: она сильно удивилась, не обнаружив на Красной площади свободно гуляющих по брусчатке медведей и цыган, долго не могла понять смысл наших денежно-обменных операций и все время попадала в нелепые ситуации в общении с аборигенами, в том числе не «местного» розлива…

– Я не понимай, Ник, у вас есть русский, но есть еще другой русский, черный русский – я купила поми… томаты на барахолке (это слово, к моему удовлетворению, она произнесла чисто и ясно), но очень-очень дорог…

– По какой цене, Джейн? – встрепенулся я, предчувствуя недоброе, и сник, коря себя за непредусмотрительность – «черный русский» нагрел наивную американку на приличную сумму.

Через месяц Кудряшка вроде бы освоилась и прижилась на необъятных просторах нашей столицы, но держать ухо востро мне надо было постоянно: она вечно попадала в анекдотические истории, вызывая гомерический хохот в «научных кругах» нашей общаги, постепенно превращаясь в ее легенду.

Однажды Кудряшка Сью забрела на Арбат и, восхитившись пестротой разложенного где попало товара, предназначенного почти исключительно для интуристов, накупила матрешек и шапок-ушанок всевозможных расцветок, вплоть до розового.

– Только не надевай эту шапку на свою голову! – взмолился я, представив, как легко будет «клюнуть» мастерам «карманных дел» на приметную за километр иностранку.

Но окончательно она меня добила, явившись в самый разгар «русского веселья» нашей общей коридорной компании с печалью:

– Ник, я не понимай, почему так плёхо работай ваша пневмопочта? Я посылай письма, но не получай ответ…

– Так-так, Джейн, повтори еще раз, – переспросил я, мгновенно протрезвев, – какая-такая пневмопочта?

– Ну, у вас в общаге у кухни есть пневмопочта, только странная: я дергай за ручку, бросай письма, а она гремит-гремит вниз и не пикайт.

– Так это же мусоропровод! – закричал я, похолодев от ужаса, и услышал хлюпанье, хрюканье, сдавленный смех и грохот упавшего стула за своей спиной.

– Джейн, – жалобно закончил я, – больше туда не ходи, я покажу, где у нас почта!..

Через полгода Джейн, нагруженная матрешками, ушанками и ошеломляющими впечатлениями, уехала «из России с любовью».

Она, наверное, и не догадывалась, как по-настоящему, искренно и нежно мы её полюбили.

Кудряшка Сью, где ты теперь?..

 

Банкет

 

    Защита диссертации в начале голодных девяностых – та еще песня! Точнее, банкет после нее. В ресторанах его давно уже не заказывали, в магазинах несчастные пайки выдавали по розовым и зеленым талонам, на обычном рынке цены зашлись в бешенстве, денег было в обрез. Хорошо, что на окраинах Москвы разбросаны рынки оптовые – на них еще можно сэкономить.

Лена и Катя – жена и сестра диссертанта – выпросили у соседа по общежитию большую тележку и «запрягли» квелое от трудовой бессонницы главное «лицо» предстоящей защиты:

– Очнись! Доктора и кандидаты тоже есть хотят.

Загрузились быстро. Диссертант с натугой толкал перед собой нагруженную продуктами телегу и с ноющим беспокойством подсчитывал в уме расходы на алкоголь.

Шампанское и водку покупали в большом магазине на Юго-Западе – прозрачные бутылки столичного «Кристалла» плескались в двух картонных коробках.

Процессия уже была готова тронуться в обратный путь, как вдруг вечно озабоченная жизнью Лена остановила движение:

– Надо взять еще одну.

Уставшая Катя удивилась:

– Зачем?

– Ты не знаешь этих профессоров, им все время мало.

Третья коробка «Кристалла», жалобно звякнув, водрузилась на вершину горы.

К банкету готовились в той же аудитории, где через час должна была состояться защита  – свободных помещений не хватило. Диссертант с ученым секретарем нервно перепроверяли документы в сторонке, а Лена с Катей раскладывали на сдвинутых квадратом столах бутерброды с традиционной красной икрой, салаты, пироги, блины, закрывая их салфетками, расставляли шампанское. На плитке разогревалось мясо, электрочайник шумел совсем не академически, а по-домашнему.

Аудиторию стали заполнять члены совета. Их нейтральные лица сразу меняли выражение: глаза вздрагивали и начинали блестеть, ноздри втягивали аппетитные запахи, к голодным желудкам приливала кровь, освобождая от излишних критических мыслей умные головы.

Сверкая лысиной, вошел председатель диссовета, и защита началась. Шла она резвее, чем обычно – процедурные моменты опускались, оппоненты сокращали свои выступления, все явно торопились в предвкушении главного действа, а кое-кто уже не выдерживал – Лена с возмущением шепнула соседке:

– Катя, секретарша спёрла блинчик!

Защита прошла «на ура». Смущенного и розового от счастья новоиспеченного кандидата наук наскоро поздравили и с шумом придвинули стулья. Со столов сметалось все подряд, Лена с Катей сбились с ног, подкладывая съестное, профессура деловито взялась за бутылки.

Кто-то подсказал Кате, что надо отнести часть еды в отдел аспирантуры, – ее заведующей, Анне Николаевне Степановой, ввергавшей в трепет не только соискателей и аспирантов, но даже докторантов – о ее суровой требовательности ходили легенды.

Катя, сложив на поднос несколько бутербродов с икрой и другую снедь, завершив натюрморт бутылочкой, спустилась в кабинет этажом ниже. Степанова сидела в спокойном одиночестве – был не приемный день – и задумчиво курила.

– Анна Николаевна, мы хотим поделиться с вами своей радостью…

Сделав затяжку и отставив руку с сигаретой в сторону, Степанова благосклонно произнесла, махнув свободной ладонью:

– Делитесь!

В аудитории вскоре все было уничтожено, третью коробку допивали почти на ходу. К довольному румяному научному руководителю подошел почти невменяемый от пережитого кандидат с супругой:

– Вам такси вызвать?

– Нет, спасибо, мы с мужиками еще в пивную зайдем.

«Значит, все-таки не хватило!» – с досадой подумала Лена.

Еще через полчаса все было кончено. Почти не запачканные тарелки вместе с опустошенными до дна бутылками были собраны в припасенные заранее мешки, столы расставлены по обычным местам.

Больше совмещенных с банкетом защит не проводили. А зря!..

 

Москва закатная

 

Больше всего я любил московские закаты, когда дыхание городской суеты почти замирало, и можно было спокойно идти по узким улочкам неподалеку от Кремля.

Вот здесь, на скамейке напротив старого МГУ, я был несказанно рад первой публикации в журнале и не верил, что могу держать в руках эту тонкую и ломкую книжку, где стояла моя фамилия, и был напечатан текст, – далекий, странный, словно принадлежащий не мне, а кому-то чужому.

А вот и Манеж, – там я впервые увидел подлинники картин Константина Васильева, отстояв очередь, к которой в другой день ни за что бы не приблизился – она опоясывала выставочный зал почти до полного круга.

И наконец, Ленинка, библиотека, где прошли, наверное, лучшие дни моей жизни, словно остановившейся тогда на полпути и задумавшейся о самом главном.

Здесь, среди таких же погруженных в раздумья читателей, можно было проходить мимо ящиков каталога с белыми полосками алфавитных карточек, мимо стеклянных витрин с издательскими новинками, и мимо открытых стеллажей книжного фонда в глубину главного читального зала, где в полном одиночестве вечности тебя уже ждали Николай Бердяев и Константин Леонтьев.

Но я больше любил другой зал, этажом выше, это был отдел технической литературы, маленький, почти пустой, совсем бесшумный, где на столе с зеленым ламповым плафоном лежала стопка книг, а из окна открывался вид на Кремль, сказочный терем с куполом Ивана Великого…

В истории бывают моменты, когда все вдруг фокусируется в одной точке – и страх, и ненависть, и надежда, и разочарование, но лето 1991-го оказалось не просто трагическим, это была катастрофа.

В начале июня ко мне в аспирантское общежитие приехала мать, растерянная, тревожная и одновременно заторможенная – в ней словно застряла тайная мысль, терзавшая ее изнутри.

Уже полгода врачи не могли определить источник боли и, измаявшись вместе с ней, отправили на консультацию в столичную онкологию.

Ночевать в общежитии маме было нельзя, но я на свой страх и риск укрыл ее в комнате – мы пробирались к лифту мимо спящих дежурных только ранними утрами и темными вечерами Юго-Западной городской окраины.

Поликлиника была перегружена больными, они сидели на стульях, подоконниках, ступеньках лестниц – всюду, где можно и нельзя. К концу первого дня маме сказали, что у нее опухоль, через неделю сделали пункцию, а 12 июня намекнули, что будут облучать…

Солнечный полдень этого страшного дня я не смогу забыть уже никогда. Мама бодрилась, а я, внутренне крича, смотрел на Москву-реку с яркими от света белыми теплоходиками и закрывал уши от радиотрансляции – по радио и телевидению громогласно «принимали в президенты» Бориса Ельцина.

В конце июля её положили в палату клиники имени Герцена, напротив ипподрома, и стали готовить к операции, до которой еще нужно было дотерпеть – и тут маячила очередь!

«Слово к народу», подписанное лучшими людьми России, поразило маму, она нашла в нем подтверждение своим мыслям и горячо пересказала его соседке, но наткнулась на стену – «подруга по несчастью» оказалась убежденной сторонницей Ельцина.

Потом, спустя три года, в такой же сиротской соседней палате, с подвязанной к протекающему крану марлей, будет умирать презираемый властью великий Леонов…

«Три дня в августе» подарило надежду не только маме и мне – почти весь наш этаж ликовал и танцевал, ожидая не просто смещения «пятнистого», но, прежде всего, возвращения к здравому смыслу. Но члены ГКЧП оказались слабаками – я это понял, увидев из окна, как танковая колонна, растянувшаяся по проспекту Вернадского, не сметала все на своем пути, а останавливалась, как вкопанная, перед светофорами – разве так делают перевороты?!

Может быть, поэтому мама тяжело перенесла операцию – надежды уже не было.

В конце сентября, когда грустно опадали желтые листья кленов, я отвез мать во Внуково, еле разместив ее костыли в красном «Икарусе». После регистрации мы оказались в накопителе, из которого на летное поле меня уже не выпустили. Стюардесса, вместо того чтобы вызвать санитарную машину, стала вести маму до самолета пешком, чуть поддерживая ее за локоть.

Моя страдалица, пытаясь догнать ушедшую вперед толпу, ковыляла, неловко переставляя костыли, поминутно останавливалась, не справляясь с одышкой, вытирала слезы… Как же я виноват перед тобой, мама!

Она умерла осенью 1993-го, сразу после расстрела Дома Советов…

 

Капитуляция

 

    – Это безобразие! – недавно назначенный университетский проректор по научной работе Берзинь был вне себя от возмущения. – Отчеты по науке сдают в самый последний момент, чуть ли не под Новый год, а то и в январе! С подобной практикой пора кончать!

После зимних «каникул» в просторном кабинете грозного начальника, бывшего спортсмена, а ныне молодого доктора наук, вызывавшего у подчиненных изжогу не только своим огромным ростом и всегда хмурым видом, но и неприятным, каким-то скрипучим тембром голоса, сидели нахохлившиеся деканы факультетов, а над их головами сотрясал воздух Берзинь:

– Годовые отчеты теперь будете готовить не в ноябре, а в октябре, крайний срок сдачи – первое ноября! К нарушителям будем принимать особые меры.

В сентябре в помощники проректора по науке откомандировали только что закончившего аспирантуру молодого преподавателя Петрова, и Берзинь сразу же дал ему «ответственное спецзадание»: контролировать выполнение своего приказа.

Петров с унылым видом приходил в крохотные комнатки заведующих кафедрами, где его поначалу принимали за студента, и напоминал в очередной раз о том, что срок сдачи теперь – не первое декабря, а первое ноября. Все рассеянно кивали головами, но никто ничего не делал. Музыкально-педагогический факультет весело и легкомысленно щебетал в ответ на его стоны, историки смотрели на Петрова, как сквозь прозрачное стекло, а один из заведующих на физмате, округлый и самодовольный, словно только что сделавший важное открытие, и вовсе его «послал»:

– Кто ты такой, чтобы меня учить? Молоко на губах не обсохло, а туда же!..

Петров обиделся и пожаловался начальнику. Берзинь мгновенно вызвал «непокорного», и через два дня отчеты физмата первыми легли на стол проректора. Остальные благополучно тянули резину.

Первого ноября в проректорский кабинет так никто и не пришел. Взбешенный начальник раз за разом направлял своего помощника по хорошо знакомым адресам. Петров уже не говорил, а просто открывал кафедральные двери и стоял в них вопросительным знаком.

Первое декабря тоже оказалось «пустым». Берзинь плюнул на субординацию и сам стал звонить заведующим. К двадцатым числам декабря слабые, пока еще тонкие бумажные ручейки потекли в сторону проректорского кабинета. Половина отчетов была сдана, небольшая часть поспела к новогодним праздникам, а треть – отсутствовала. Проректор метал громы и молнии, приказывал и наказывал, но «порядка» добиться так и не смог.

– Неужели так трудно сделать отчет к сроку? – скрипел он, обращаясь к испуганному помощнику, не ожидая, впрочем, искреннего сочувствия. – Неужели быть ответственным так сложно?.. В его голосе уже чувствовалась обреченность.

Совместными усилиями два незадачливых администратора смогли только к концу января «выбить» все кафедральные отчеты, за исключением музыкальных – нужные бумаги они принесли, что-то напевая себе под нос, только… в феврале.

Еще через месяц деканам было сказано, что все будет по-прежнему. Берзинь

капитулировал.

 

Карбонат

 

Вот уж не думал, что когда-нибудь окажусь на Рублевке! И не где-нибудь, а на самом настоящем съезде… Коммунистической партии Российской Федерации.

Тогда, в начале нулевых, компартия учредила что-то вроде союза патриотических сил, стремясь собрать в единый кулак всех патриотов – дело, как учит история, благородное, но абсолютно неосуществимое: сколько у нас людей, столько и партий.

Пригласили меня – то ли в качестве вологодского гостя, то ли наблюдателя; в общем, в статусе праздношатающегося.

Возле станции метро гостей поджидал «Мерседес», – автобус с тонированными стеклами, который и повез нас в самый дорогой поселок элиты, Жуковку. По пути я с изумлением разглядывал частные трех-, пяти – и даже девятиэтажные (!) дворцы, стремящиеся хоть как-то приподняться над высотным забором, чем-то напоминающим Кремлевскую стену. У ворот олигархических владений дежурили охранники в черных костюмах, обязательных белых рубашках и галстуках – они изнывали на солнцепеке, но стойко переносили «тяготы и лишения» своей холуйской службы.

Жуковка оказалась неожиданно скромной снаружи, словно путана у входа в «Метрополь», а вот внутри…

Я сразу понял, что такое богатство вижу в первый и в последний раз… Гостиница в центре поселка походила на американский круизный лайнер – в ней было все, и все это было построено и оборудовано по высшему разряду. Если паркет – то из самых ценных пород дерева, инкрустированный с удивительным изяществом; если блистающие двери – то такой красоты, что даже урод в них смотрелся бы душкой; если картины на стенах – то подлинники итальянских мастеров; если сады – то висящие, парящие и благоухающие немыслимыми запахами; если девушки обслуги – то такой внешности, от которой таяла душа.

До начала мероприятия оставался час. За это время я почти потерял дар речи, способность здраво мыслить и внятно смотреть. Единственное, что во мне еще сохранялось – это чувство голода. Ведомый желанием, я отыскал на первом этаже буфет, больше похожий на дворцовую палату. За стойками в свете ламп переливались высокоградусные бутылки всех марок, за стеклами витрин манили живописно разложенные деликатесы.

Я выбрал из неизвестных и знакомых названий самый тонкий бутерброд с карбонатом и заказал к нему чашечку кофе. На ценник даже не посмотрел – в кармане лежали заработанные за целый месяц деньги, а заодно и обратный билет. Через мгновение с зарплатой мне пришлось расстаться…

Я давился карбонатом, сидя за столиком, и лихорадочно соображал, пытаясь вспомнить, в какие эмпиреи упорхнул мой рассудок.

Звонок вернул к действительности – надо было идти в конференц-зал. Там, сидя в кресле с краю, я стал разглядывать делегатов.

В президиуме разместились три Геннадия: вождь Зюганов, спикер Селезнев, – они приехали на черных «Ауди» в милицейском сопровождении; «красный» предприниматель Семигин, а также Сажи Умалатова, стойкая защитница СССР.

В зале я тоже искал знакомые лица, и нашел: это были актеры Елена Драпеко, бессмертная Лиза Бричкина, и Иван Рыжов, «дед всея Руси».

Заседание началось. Выступления, указанные в программе, шли чередом, все – по теме, но ораторов тянуло совершенно в разные стороны: один призывал изничтожить олигархов, другой – их приручить, третий клеймил церковь, четвертый хвастался знакомством с Патриархом, пятая укоряла мужчин… не помню, за что, но правильно – нечего увлекаться бесполезными разговорами.

В антракте…ой, извините, в перерыве, коммунисты, сочувствующие и все остальные тонкими струйками просочились в ресторан.

Ах, что это был за ресторан! Светлый, яркий, зеркальный, музыкальный, – за роялем играл Шопена лауреат международных конкурсов, наверное, для поддержания аппетита. А какие лакомства нам предлагались! Половину из них я видел впервые.

Официантки, приглашенные, вероятно, прямо с конкурса красоты, вручили нам папки с меню. Я, по скромности, заказал борщ, мои случайные спутники оказались бойчее – аромат их блюд словами было не передать, только междометиями.

Вволю загрузившись съестным, мы вышли в фойе, и тут…

Лучше бы я не видел этого изобилия: на белоснежных длинных столах, стоящих вдоль стен, была выставлена бесплатная снедь и горячительное всех типов и расцветок: армянские, греческие и французские коньячные бутылки; бокалы с шампанским, винами и водкой; фрукты, сладости и бутерброды всех видов: черная икра, красная, балык, осетрина, сервелат…

Карбонат!!!

Настроение резко испортилось. Еле досидев до конца, я выскочил на свежий воздух, где на парковке тихо мурлыкал автобус. Через час я очутился в том же самом месте, откуда и начиналось незабываемое путешествие – у перехода в метро.

На память у меня остался выданный все участникам съезда небольшой синий пластиковый портфель с блокнотом и ручкой внутри – подарок от Геннадия Андреевича Зюганова.

И на том спасибо.

05.04.2018
Виктор Бараков
1
38
Виктор Лихоносов:
ТУТ И ПОКЛОНИЛСЯ

…Разве можно сомневаться, что этот камень святой?
Разве пролитые на нем слезы и миллион поцелуев
с искреннею верою и любовию не освящают его?
Разве горячие молитвы над ними в продолжение
веков не делают его святым для веков последующих?
И. Ювачев, 1909 год

Походи там, где ходил Господь Иисус Христос.
Епископ Каллист Диоклийский

1

Так игумен Даниил в XI, дьякон Зосима, игумен Варсонофий в XV веке приговаривали после описания какого-нибудь святого угла в Палестине. Теперь и я, дитя советского тления, могу сказать то же. Спасибо Господу, что он допустил меня на долины и горы свои. Но не каменистой тропой и
не от зари до зари влеклось наше стадо: легким туристским маршрутом и в одночасье пристали мы к Иерусалиму. Душе моей не досталось того чувства тихого приближения, которое испытали все древние странники. Туризм укоротил преклонение. Нет больше на свете терпеливых паломников. Я с обольщением думал на Святой Земле о путниках «времен старых». Думаю и сейчас, дома, на берегу Азовского моря. «Хожение» игумена Даниила развернуто на моем столе. Под заголовком написаны моей рукой даты, когда читал. Вот читал 29 апреля 1985 года в Пересыпи. Потом тут же 8 декабря 1987 года, после Греции, и 20 ноября 1993 года уже на пароходе в Средиземном море. Шли в Хайфу из Александрии. Было такое мгновение на моем веку! Хочется побыть в том ожидании еще. Но уже первого раза больше не будет. «И видел все своими очами грешными…» Подойду к столу, положу росяную иорданскую каплю на губы. Потрогаю камешки и земельку из Гефсиманского сада. На столе елей из Вифлеема. В книге засохшие листики из Капернаума, из Табхи. На шкафу открытка с ликом великой княгини Елизаветы Федоровны.

Выйду за ворота, ветер дует в сторону Тамани; и даже во тьме, когда в просторах звезд и в земных верстах смыкается время, трудно не удивиться, что в Тамани, изрядно уже безбожной, ступала нога святого Андрея Первозванного и жил как-то преподобный Никон.

За стеной звездной ночи все так же, как раньше, таятся в Иерусалиме и в Тивериаде святыни.Опять все далеко, за морем. Тысячу лет обрекали себя русские на дожди и зной, на опасность гибели в пучине моря, шли и плыли туда. И у Гроба Божьего поминали всех Русской земли князей и бояр и всех православных христиан, писали имена и клали у Гроба Господня с шепотом: «Да помянет Господь в царстве своем…»

А нынче что?!

2

Тень русских богомольцев, бабушки моей, учившей меня молитве «Отче наш», водила меня по камням и ступенькам; и, как они (Даниил и Варсонофий) причитали на следах Божьих, я причитал по их косточкам: «Вспоминаю вас и хожу с вами». Может, за то, что я душою живу во всех временах, ангел выбрал меня на сочувствие праведникам и созерцание начальной обители. Из колодца старины прибывает целебная вода. Может, и решилось все в те часы, когда читал я древнее и что-то выписывал. Не летом ли это было?

В июле, 12 числа (день апостолов Петра и Павла), проснулся я в Пересыпи в пятом часу утра, умылся водой из бочки, нащипал укропу и в маленькой хатке, похожей на келью (узкое окно, низкий потолок), раскрыл «Словарь книжников и книжной древности», прочитал несколько страниц о монархах и епископах и пошел к морю. Какое множество книг забыто навсегда! Песком засыпаны «Книги святых мужей», «Лествица Иоанна Синайского», даже «Слово о погибели Земли Русской»; умираем с газетами в руках, обморочили себя свежими сплетнями и лживыми обещаниями политиков; святые жили давно, и правда их далеко от нас. Шел и думал об этом.

Блаженны утренние часы. Никого нет. Земля, небо, цветы и деревья. Скелетом кажется голый базарный ряд с навесом на столбиках. Магазин по-амбарному закрыт на висячий замок, окна в хатах прикрыты, дворы пусты и сиротливы. В конце проулка, тоже дремного и позабытого на ночь, дальним краем обнажалось с каждым шагом море.Чайки еще не летали и не падали камнем за рыбкой. Вода как тысячу лет назад. Рачки (мормышки) в мокром песке. Все такая же, как при Никоне (если он тут бывал), столом срезанная гора за гирлом (старым устьем Кубани); и косой высокий берег под Голубицкой так же, как при Никоне и при турках, гнется к Темрюку. Нигде нет людей. Знают ли чайки, в каком веке они живут, в каком году?Время в их собственной жизни. А мое еще и в тоске памяти. Когда смотришь в небо и на воду, то чувствуешь, что времени нет. В этом немом просторе так ли уж я далеко от епископа Ефрема из XI века, о котором читал спросонок, или игумена Даниила, автора «Хожений во Святую Землю»? Заметно ли берегу, что только через тысячу лет явился сюда я? И разве давно молился преподобный Никон? Ефрем, Даниил, Никон – только череда рождений и смертей, буквы на бумаге, смолкшие голоса, но для звезд они те же мормышки, божьи коровки или муравьи, умирающие и вечно ползающие без имени. Сколько было святых! Если бы люди не научились писать, не знал бы их позже никто никогда. И тысячу лет назад кто-то утром ходил поберегу, отсчитывал мутные века и дивился: сколь-ко было! Где они?! Кто нынче прочтет «Словарь» или «Хожения», на мгновение приблизит их, для всех прочих они покрыты плитой небытия. Их нет,в молчании исчезли вместе с мириадами паучков и божьих коровок, которых никто не жалел и не вспоминал никогда. Но зачем же немыми звуками вопрошает наша душа и будто скучает без тех, кто назад не вернется?!

А еще за три года до этого написал я немного о своих грезах побывать на Святой Земле. Написал, взял с собой в Америку, привез назад и в кабинете своем… потерял. Перерыл все – нету! Наверное, Господь не хочет, чтобы я во грехах жаждал благости. Рано мне. Так думал.

И уцелели черновые листочки, выписки из путешествий русских людей. Они писали и рассказывали так, как мы уже не сможем. Мы подпорченные люди.

Они писали, кажется, одной душой. Я читал и шел за ними по пустыне, по долинам и горам мимо развалин Капернаума к Генисаретскому озеру, в Тивериаду, к селению Магдала (где родилась Мария Магдалина), но не чаял сказать, подобно им: «Здесь и меня, грешного, сподобил Бог походить и осмотреть землю Галилейскую…» Назарет – «цветок Галилеи», но мне из колодца, к которому ступала Дева Мария, воды не испить; я не буду там стоять. С хоругвями шли русские люди к реке Иордан, и в их руках сверкали ризы икон, они пели, одеты были в белые саваны, в них лягут они когда-то в гроб. Нога моя не потрогает святую воду. Шли они раньше пешком, малое число ехало на ослах; отдыхали, пили воду из колодцев, ночевали на камнях, кое-кто вставал затемно, спешил к Иерусалиму, блуждал. Бог осенял их своим перстом каждый миг. С великой скорбью целовали они святые камни, все дни и часы жили под знаком преданий, скорбели под слова Иоанна Дамаскина: «…Все мы из земли, и в персть разрешится наше тело до того времени, когда придет Господь…» Не мне, не мне удивляться и тихо восклицать: «Спаситель так же ступал на эту почву, как и мы; пред Ним открывались те же виды, что и пред нами. Он пил из тех же ключей, солнце так же согревало в Его время, и Он искал прохлады в тени смоковницы. Мы знаем, сколь долгое время Спаситель прожил в Назарете, в городе не осталось ни малейшего видимого следа его пребывания. Но не та ли маслина и смоковница упоминаются в Евангелии? А эти горы и вся окрестность! Сколько раз взор Спасителя останавливался на них!» Д. Скалон это писал после путешествия с великим князем Николаем Николаевичем-старшим в 1872 году.

Русская женщина из Нью-Йорка молилась Сталина. Чтобы причаститься у Гроба Господня,целую ночь провела она в храме. Исповедь взяла за вечерней в Елеонской обители, у греков. Две только лампады горели ночью на Голгофе и в часовне Гроба. В безмолвии дожидались с игуменьей утра, молились, разложив иконки, записочки, крестики, за Россию, гонимую церковь, а в Великую субботу зажигали свечки от благодатного огня, который дается с гробовой плиты только православным. Один раз в год свершается чудо самовоспламенение ваты на Гробе. Мы выросли без рассказов об этом. И не принесем мы со всенощной огонь Св. Духа. И не будем в ту ночь там никогда. Вокруг места распятия вся история. Сколько ни читай, не воспринять кровно того, что предстает живому. Надо побыть там подольше и все исходить ногами. До конца дней пребудут с тобой и темница Христа, и место, где императрица Елена обрела честной крест, и к востоку дом Пилата, Овчая купель, и «на расстоянии брошенного камня дом Иоакима и Анны», а еще чуть поодаль – ворота в Гефсиманский сад. «Тут и поклонился». Не поклонюсь, не пройду там.

В Сан-Франциско подарила мне русская женщина «Описание святых мест Палестины» – старую книжку о. Пантелеймона, настоятеля Гефсимании. Портрет о. Пантелеймона, фотографии странников, шрифт с ерами и ятями, стиль потерянного теперь смирения – эхо России, простодушного православия. Я был рад этому подарку. Предчувствовал соизволение свыше? Грешнику, в суете перетершему бабушкины наставления, суждено ступить на землю Христа? Испорченного советского человека Бог допустит к себе и сложит персты его, и притянет колена его к звезде волхвов в Вифлееме и к Гробу в пещере в Иерусалиме?

3

И случилось: 21 ноября (собор Михаила Архистратига) я был и молился у Гроба Господня. Я стоял там, где за века преклонилось несметное множество людей. Не смогу описать дорогу от Яффских ворот (через узкую торговую щель), площадь, двери, розовую плиту миропомазанья, темницу, Голгофу, придел Ангела в кувуклии. Не от срока рождения своего, а века шел я сюда.И помнил, помнил я каждое мгновение: вслед за другими, вслед за многими. С писателем С. положили мы руки на гробницу, я снял с шеи цепочку с крестиком и распростер на плите. Прочитал «Отче наш». Опускался на колени, лбом касался ребра гробницы, просил прощения, научения и жалости к себе. И тихо, покорно вышел, взял у седого грека елей и свечки, прощально склонился к плите миропомазанья, на площади оглянулся на двери: несколько минут назад я еще не стоял там!

4

На пароходе в Хайфе я прочитал своему курганскому другу стихотворение Бунина:
И цветы, и шмели, и трава, и колосья,
И лазурь, и полуденный зной…
Срок настанет, Господь сына блудного спросит:
«Был ли счастлив ты в жизни земной?»
И забуду я все, вспомню только вот эти
Полевые межи меж колосьев и трав,
И от сладостных слез не успею ответить,
К милосердным Коленам припав.

5

Это было мгновение моей жизни. Отныне она разделилась навсегда: до и после. Из многих дней, что отпущены мне, три я дышал воздухом Палестины. Почему в этот год – не раньше, не позже – выпал срок моего путешествия? Пятого ноября я выехал в Москву, двенадцатого в Одессу, пятнадцатого стоял опять на языческой скале Акрополиса в Афинах, восемнадцатого взирал на пирамиды Хефрена и Хеопса в Египте, блуждал по базарам Александрии и спускался в христианские катакомбы, а двадцать первого-двадцать третьего привозил в Хайфу освященные крестики, елей, листочки, землю, святую воду Иордана. Кто расписал мои дни? И почему я, все чаще тоскующий по детским истокам дней в Сибири, тотчас вступил в пещеру рождения Христа, а не в кувуклию Гроба Господня? У звезды вифлеемской причастился я еще раз к колыбели своей, намеченной по воле Божией. Верю, что не случайно появился я на свет в сибирской глуши. Зачем-то спасал меня Бог от смерти и дал мне с молодости благонравных друзей; потом пустился я в скитальческую путь-дорогу, покорен был книгами, великими именами, так возлюбил старину, что кое-кому казался юродивым; зачем-то писал за границу русским, почитал в них Россию православную, царскую, какой никогда больше не будет; зачем-то облюбовал уголок под Таманью и живу здесь подолгу. И, может, неспроста приспело путешествие в Палестину? Какие нечаянные совпадения! Достаю с полки забытую мною книгу, раскрываю, и выпадают строки XIV века: «Потом в понедельник утром ноября в двадцать первый день мы отбыли, а вечером пришли в Вифлеем, где родился Господь наш Иисус Христос». Через пять веков в этот день пришли туда мы, но не сподобимся написать так: «…Поодаль города мы разулись и вошли внутрь босые… и шли мы в великом благоговении…» Нечего кривить душой, мы вышли из автобуса, как выходят туристы всего мира в любом месте.

В храме Рождества нам прочитали лекцию о византийских колоннах и мозаике мраморного пола. В пещере многие из нас, соблюдая какое-то непонятное «цивилизованное достоинство», не подползли на коленях к серебряной звезде с шестнадцатью лампадами над ней, не покорились преданию, обозрели и вышли, как из музейной комнаты. Что ж, нельзя лукавить: отвыкли от всего старого. Я тоже не похож на мою бабушку, тем более на игумена Даниила. Когда-то приезжали в Иерусалим русские люди и возвращались назад, в тысячелетнюю православную, то великокняжескую, то царскую Россию и не пугались, что после них она в какой-то страшный год перестанет такой существовать. Небесная звезда заткнется звездой масонской. Нигде у нас больше нет в келье святого старца. И от каменистых спусков и взгорий за церковью Рождества так печаль-но было тянуться соображением к измученной,все еще распятой России. В какую скорбь впали бы наши предки, встречая повсюду некрещеный,неверующий муравейник русского народа. Если бы плыли с нами на пароходе русские из Америки и Европы, то после поклона в Иерусалиме или в Назарете встали бы за столами на ужине и хором прочитали молитву. Но мы, все еще советские,ужинали как обычно. С молодости отвлекли мы душу от божественного напева увещаний: «…И долголетен будеши на земли… не отвержи мене во время старости… утоли моя печали… и до века не оскудею…». Повсюду дома высокомерие и легкомыслие телевизионного просвещения, тупость всезнания плащевокурточной публики. Держат большевики перед Патриархом свечки в руках на Пасху, а в день Св. Дмитрия Ростовского спускают вооруженных псов на народ. Великий пятнистый предатель блудил в Иерусалиме в еврейском синедрионе и не пошел по стопам русских к монастырским воротам на горе Елеонской. Обнимал зато проходимца из Америки, скупавшего после революции наши иконы. Государь обнимал казачьего генерала, сказавшего ему в Зимнем дворце: «Прошусь, Ваше Величество, в отставку, пойду поклониться Гробу Господню, помолюсь за казачество и за то, чтобы послал Господь Вам наследника». Господи, прости нас. Мы не помнили в Александрии, что там отсекли главу св. евангелисту Марку,в Афинах примеряли шубы и миновали церковь с византийским куполом. Долгая дорога к Богу нам недоступна. Рассказывали мне: выходил казак из станицы Пашковской по весне, а возвращался до-мой через год. Брал в корзинку гусят, шел на юги кормил их, ночевал где придется, в Иерусалим подходил – уже гуси были большие. Наверно,много расспрашивали его в хате, когда вернулся; нас спрашивали про магазины.

«Привези святой воды», – сказала мне матушка, когда мы, сняв последние плоды, пили вечером 31 октября чай с облепихой. Я не успел съездить в Тамань за крестиками. Как бы чудесным образом от преподобного Никона, основавшего в XI веке в Тамани церковь Пресвятой Богородицы, должен был я забрать эти крестики и принести в Иерусалим. Семь лет назад матушка молилась в пасхальную ночь в этой церкви. В Тамани бы и лежать нам в вечном покое. Часто думаю об этом, но не говорю матушке.

«Матерь Божия там лежит? Я была маленькая, жили в Елизаветино еще, моя бабушка Елена пришла в гости. Мы на печку положились, и она стала нам назубок читать. «На Сионской горе, на… земле, там стояло древо кипарисное; под тем древом мати Божия почивала. Пришел сын Иисус Христос: «Мати моя, ты спишь или так лежишь?» – «Я недолго, сынку, спала, да много во сне дива видала. Не иначе ты жидовьями взятый, на кресте разопьятый. Терновый венец на голову тебе надевали, копьями ребра прибивали, золотые чаши подставляли, восточной крови до земли не допускали».– «Это, мати, не сон, а истинная правда». Кто эту молитву прочитает, того Господь не забывает. Я уже старая, позабыла, путаю, может, какие слова».

И замолчала моя матушка, наверное, о смерти задумалась, о матери своей и о деревенских днях, когда водили ее в церковь, а дома никогда не садились за стол без молитвы.

Может, все бабушки мои в своих невесомых селениях и мать во дворе в Пересыпи чувствовали, по каким камням я хожу и как жалобно вспоминаю их.

От церкви Гроба Господня вышел я в узкую улочку, араб-торговец ухватил меня за руку, задержал, и я отстал от своего курганского друга, поторопился не вниз, а вправо и заблудился. Жутким одиночеством передернуло меня на мгновение. Никогда не совпадут чувства кельи и улицы. Я в арабском квартале; вечер, прохожие, никому нет дела до того, зачем я здесь издалека, с мироощущением тысячелетий. Три дня назад я также отставал в египетской Александрии. Все еще сказочный, пугающий непеременчивостью Восток открылся мне. Такой древний, непонятный, чужой. Какой шум! Мне надо искать Яффские ворота. Щелистая улочка лежала пологой лестницей. Слава Богу, наши стояли над развалинами, и, наверное, была это Овчая купель. Гидша показывала рукой на мечеть Омара, занявшую собой гнездо храма Соломона, и на святилище Тайной Вечери Иисуса Христа, с гробницей царя Давида под ней. Далеко в ухоженной пропасти шевелились фигурки – то евреи в ермолках пришли к стене Плача.

После ужина на пароходе поэты читали в салоне стихи. Так, обо всем. В баре долларовые дамы весело пили вино. В кинозале запустили американский фильм «Запах женщины». На самом верху бушевала дискотека.

Я вышел с другом на палубу. Скалистая Хайфа пестрыми огоньками взбиралась на небо. Жаль, не было с нами писателей, с которыми в 1981 году путешествовали по Северу, мечтали собраться этой же компанией еще раз. И не поднять сюда анахорета из Абрамцева, сердитого в правде писателя из Верколы, чалдона из Сростков, художника из Москвы, критика-кубанца и еще кой-кого, – Бог взял их к себе навсегда. С хранителем древности наше путешествие стало бы бесконечным погружением в сказку веков. Он тоже уже высоко-высоко.

Пишу, а матушка бережно несет мне к столу чашку кофе и горячий пирожок. «Вечером напишем письмо крестной, – говорит. – Ты не отослал ей святую воду?» Она ушла, а я с горькой радостью подумал: еще мы на земле вместе! Господи, продли наши дни, жду милосердия Твоего. Я поставил на диск пластинку, которую купил в Вологде двадцать четыре года назад, – «Не отвержи мене во время старости». Виноградные листья за окошком темнели после захода солнца. Запели «Херувимскую».

6

Прочитаю ли строки в Евангелии, в записях путешественников, увижу ли заголовок стихотворения, всегда теперь, о Гефсиманский сад, вспомню полдень 22 ноября и буду идти к твоим маслинам и смоковницам той же дорогой. Накануне мы ужинали, и писатель С. сказал:

– Сегодня нас не повезли в Гефсиманию, в церковь Марии Магдалины. Там гроб Елизаветы Федоровны. Стена Плача – это интересно, конечно, но если мы у Елизаветы Федоровны не побудем, считай мы русских святынь не видели… А уже поговаривают, что завтра будем день сидеть в Хайфе. Вы разве не читали о Елизавете Федоровне? – спросил он у москвича. – Елизавета Федоровна – родная сестра императрицы. Ее канонизировали. В 1905 году – у нее на глазах бомбой разорвало мужа, великого князя Сергея Александровича. А в день его ангела в 1918 году большевики сбросили ее в шахту под Алапаевском. Она упала не на дно, а на выступ. Рядом с ней нашли князя Иоанна. Она до последнего пела молитвы, а все вместе они пели Херувимскую. Пришли колчаковцы, подняли их, через всю Сибирь повезли в Пекин. А оттуда в Палестину: Елизавету Федоровну и послушницу Варвару. В медных гробах. Врач Судаков пишет: «Тело Елизаветы Федоровны источало благоухание и было мироточиво». Вот. Неужели вы не слыхали? Вот так мы живем в России. Беда.

Утром повезли ученых в Иерусалимский университет. С палубы парохода я случайно заметил автобус. Быстренько заскочил в каюту, похватал кое-что в дорогу и сбежал вниз. Подпертые высокими спинками сидений молчали перед отправлением ученые. Я тотчас увидел С.!

— Пока они будут рассуждать в университете, мы пешочком пройдемся в Гефсиманию, – сказал он. Пусть они поспорят, потолкут науку, кофе бесплатно попьют, адресами обменяются.

Я был рад, что еду с ним. Еще в студенческие годы читал я его книги о русских проселках, об иконах и монастырях.

Живешь на земле десятилетия, а помнит наша душа минуты, часы, дни. Опять были холмы и впадины Иерусалима, еврейские символы архитектуры и крепостные твердыни, магазины роскоши, аптека какого-то Левенталя и евреи со всего мира на земле праотцев: европейские платья, лапсердаки, белые шарфы до колен, ермолки, черные круглые шляпы; какая-то вечная особливость, тайна в глазах, отчужденность.

У нас своя тайна: близ горы Сион мы продвигаемся к церкви Марии Магдалины, поставленной детьми Александра III, к русским могилам. 17-й год никак не отпускает нас.

От Яффских ворот мы пошли направо, все время понижались, миновали арабские торговые ряды, какие-то по правое плечо ворота – что заворота? Может, узнаю когда-нибудь в другой раз. В Гефсимании Христос спускался по мощеной лестнице Маккавеев – тоже никто не подскажет, где она; от Силоамского источника вышел он через ворота за Кедронский поток. Как тепло, солнечно! Неужели я в Иерусалиме? На чей след ступаю? Царство небесное всем, ходившим здесь или чаявшим ходить: и игумену Даниилу, и великому князю, и белогвардейцу, и казаку с Кубани, «уволенному в Иерусалим для богомолья и всегдашнего там пребывания». Бабушке моей царство небесное. Она бы рада была принять крестик, освященный в Вифлееме. В далекой Сибири на березовом кладбище лежит она десятый год.

Нету с нами поводыря, и мы идем за русскими женщинами, которые тоже в Иерусалиме впервые. Они с нашего парохода. Одна из Ельца, другая из Парижа, мадам К. Это она меняла в банке доллары на шекели, и, пока ее ждали, я разглядывал проходивших мимо евреев. Как были мы одиноки среди них! Они тысячу лет шли к своему дому Давида, стеклись рекой к стене Плача, мы в своей древней России все разбегаемся врозь. В окружении ветхозаветных сионских высот, под покровом гефсиманских страданий Христа, в какой-то неведомой еще нам тишине церкви св. Марии Магдалины укрыта в гробнице частичка русского исхода. И даже женщины впереди: живая и смышленая в чужих краях ельчанка и мадам К. из Парижа – символ расколотой России. Ельчанка ищет дорогу в Гефсиманию по описаниям, сама душа помогает ей поменьше плутать. Будничность арабов и евреев, привыкших к праху истории, утончает наше изумление: неужели мы здесь? Мы растворяем свои чувства в веках, они поглощены минутой самой жизни. Так всегда разделены путешественники и аборигены.

Стена обрубается на углу и тянется дальше, обозначая переход к новой части света (кажется,север). Вниз, вниз, к Кедронскому потоку. Вверху Елеон? Для кого это существует из века в век, из года в год? Но как будто не было и нет этого капища: русских надолго отлучили от этих пещер, пятин, «полных костей человеческих». Где в Кедронском потоке тридцать лет подвизался в пещере Иоанн Дамаскин? Там или вот там? Вскружилось нечаянно: в рассказе Ю. Казакова «Плачу и рыдаю» герой цитирует Дамаскина: «Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть и вижу во гробе лежащую, по образу Божию созданную, нашу красоту, безобразну и бесславну…»

С. вдруг замер на месте, я подошел к нему.

На высоком горизонте кончалась гора Елеонская с храмом Вознесения, с пядью земли, на которой последний миг пребывал Христос, и по серокаменистому склону в лучах тихого солнца круглыми маленькими чащами кипарисов и олив зеленела опушка МОЛЕНИЯ О ЧАШЕ, а от наших ног спадала к Кедрону дорога; там, в версте от нас, слева в купели оврага был храм Богородицы, а справа пятиглаво замерцала стручком наша русская церковь Марии Магдалины.

Мы перекрестились.

«Потом приходит с ними Иисус на место, называемое Гефсимания…» И открыли нам монашки двери, и вошли мы в чистый (как все вокруг) безлюдный храм, поклонились иконам в жемчужно-серебряных ризах: Божией Матери Елеонской, Скоропослушнице, Нечаянной Радости, Владимирской, Державной. Все родное. К своим пришли. А в правом приделе высоко от пола росла гробница. И чувство, помню, было такое: так вот она где, святая Елизавета, царская сестра, алапаевская жертва, как близко под тонким светлым рядном ее мощи!

С. пал на колени, вцепился пальцами в край гробницы, в одно мгновение отделился, лицо его тотчас измучилось сочувствием; он так хотел дойти сюда, переживал: вдруг не сбудется! Я его еще таким не видел. Потом, когда мы шли к церкви Гроба Богородицы, я держал его под локоть как близкого мне и очень русского человека. Почти вслед за ним стал на колени и я. Мы поцеловали частички мощей великой княгини, Василия Великого, св. Афанасия. Нежные молодые монашки пропели акафист.

Был день иконы Божией Матери Скоропослушницы.

На крыльцо со ступеньками по бокам вышел я тихо, благодарно, да, благодарно, все-таки удостоился! На Елеонских склонах любила пробуждать чувства Матерь Спасителя. Не здесь ли снова слышался ей голос Его: «Мати моя, ты спишь или так лежишь?» Не поднялись мы к церкви Слез Господних и уже выше к церкви Вознесения. Уже надо было торопиться назад к Яффским воротам. Я всех вспомнил: родных и близких, писателей и друзей.

Пусть и меня вспомнит кто-нибудь, когда выйдет из притвора, спустится с крыльца налево, потом повернет еще раз вдоль стены и поднимется к могилам – там по правую руку заметит дерево. Пусть растет и века стоит оно – я под ним наскреб серой земельки. От него повыше могилки с крестами. До конца дней буду я особо жалеть русских, умерших за границей. Благочинная Россия! Ты уснула навсегда. Не такой ли печальной, как этот Гефсиманский сад на склоне горы Елеонской, увидится она потомкам?

С. сидел возле вывороченного корня. Я дал ему камешек, подобранный мною у могилок, дал еще шишку. Он держал их на ладони, старчески улыбался («да, вот еще один камешек»). Я спросил его:

– Что будет с Россией?

– Ты бывал в Даниловом монастыре?

– Один раз. Перед тысячелетием.

–Когда монастырь передали патриархии, поставили наместника, появился вскоре какой-то старичок. К нему вышел игумен. После революции старичок (тогда юноша) жил возле монастыря Саввы Сторожевского. Уже церкви грабили. И один монах принес ему ковчежец, в котором была мироточивая голова Саввы, попросил спрятать ковчежец до лучших, как сказал, времен. Старик прятал семьдесят лет. Теперь эти мощи в Даниловом. И из Америки передали частицы мощей Даниила Московского, чудотворца. Так много ли у нас таких людей? Таили ковчежец, верили. Где они? В телевизоре? В писательском союзе? В деревне? У нас на пароходе? Какая это Россия? Последние времена.

Монашки провожали нас до ворот, и закрывала дверцу, благословляла на дорогу в Россию самая старшая, седая гречанка, у которой не успел я спросить: кого видела на веку? Кто приходил сюда из простых и из знатных?

К тому часу открыли церковь Гроба Богородицы. Сорок восемь ступенек ввели нас в пещеру. И в кувуклии, став на колени пред решетчатой нишей, позабыв о присутствии молившейся сбоку эфиопки, услышал (вспомнил) я бабушкин и материн голоса: они меня учили молитве в Сибири, как приходил Христос к Матери: «Мати моя, ты спишь или так лежишь?»
__________________________________________________________________________________ОБ АВТОРЕ: Виктор Иванович ЛИХОНОСОВ родился в 1936 году на станции Топки Кемеровской области. С 1956 года живет на Кубани. Классик русской литературы. О его творчестве восхищенно отзывались Б. Зайцев, Г. Адамович, Ю. Казаков, А. Твардовский, В. Распутин, О. Михайлов, Ю. Селезнев и многие другие. Лауреат самых престижных литературных премий. Создал журнал «Родная Кубань» и 18 лет был его главным редактором.

1994 г.

(https://www.rodnayakuban.com/single-post/%D1%82%D1%83%D1%82-%D0%B8-%D0%BF%D0%BE%D0%BA%D0%BB%D0%BE%D0%BD%D0%B8%D0%BB%D1%81%D1%8F)

 

25.03.2018
Виктор Бараков
1
41
Юрий Максин:
НУЖНЫ ДРУГИЕ БОГАТЫЕ

Богатые и бедные в России были всегда. Но такой ужасающей разницы между ними, такого расслоения, как будто люди живут в разных странах, не объединены общей историей, наверное, припомнить сложно. Не покидает ощущение, что идёт необъявленная, но и не запрещённая война богатой части населения за обладание всем общенародным богатством. На чьей стороне успех видно невооружённым глазом. Успешность человека сейчас определяется количеством заработанных им денег. Условно заработанных, конечно. Как можно назвать заработком средства, полученные в результате грабительской приватизации? Они получены в результате отъёма у всех и последующей делёжки в узком кругу. С участием в этом процессе высших должностных лиц государства. В России образовалась антинародная олигархическая власть, которая покуда и не думает трансформироваться в сторону не отъёма, а последовательного возврата хотя бы части незаконно присвоенной общенародной собственности.

Сытый голодного не разумеет, говорят в народе. Хотя, на мой взгляд, мысль эта от лукавого. Ещё как разумеет, когда припрёт, или когда вдруг захочет разуметь. Предстоит ответить на вопрос: на чём возникает это желание помочь ближнему и начать самому жить не по волчьим законам бизнеса, а по законам человеческой морали?

Для кого-то совесть является злым призраком на жизненном пути, а для кого-то – это безусловное ощущение присутствия Бога в человеке, участие высших сил в его земной судьбе.

Нынешняя президентская кампания лишний раз доказала, что во власти в современной России  людей с низким или средним достатком нет и быть не может. Все зарегистрированные кандидаты, согласно предвыборному плакату, за прошлый год заработали достаточно много миллионов рублей. Откуда могло появиться у них и появилось ли моральное право говорить от имени большинства населения страны, живущего на несколько порядков (в  десятки и сотни раз. – Ю. М.) скромнее? На чём базируется это право людей, идущих во власть, их внутренняя убеждённость в предвыборных обещаниях?

Можно ответить, что и богатые люди бывают с больной совестью. Литераторам за примером далеко ходить не надо, граф Лев Николаевич  Толстой, например. Да, в нашем прошлом много было богатых людей с больной совестью. И благодарная память соотечественников их имена сохранила – и в качестве реформаторов общественного строя, и в качестве движителей отечественной экономики, и в качестве меценатов в искусстве. Деятельность одного только Павла Михайловича Третьякова чего стоит! Будучи успешным предпринимателем, коллекционером, он оставил родному городу – Москве галерею русской живописи. К созданию портретов великих современников он на собственные средства привлекал лучших художников, обеспечивая им достойный заработок, а будущей галерее – настоящие шедевры портретного искусства. Теперь это художественная галерея мирового уровня.

Да, другими были богатые. На Россию смотрели как на свой дом, а значит, стремились её богатства прирастить, саму её приукрасить. Недаром смогла так расцвести отечественная культура в дореволюционной России.

А чем буйно расцвело и продолжает цвести и пахнуть искусство современной России, заражённое ядом наживы, особенно на эстраде и театральных подмостках? Мы имеем сейчас сомнительное счастье наблюдать, как агрессивное новое уничтожает драгоценное старое.

Олицетворением возможности гармоничного существования различных по достатку слоёв населения России, служащих одной цели – её укреплению и прославлению, для меня является судьба великого артиста Фёдора Ивановича Шаляпина. Возросший из низов, не без помощи меценатов, национальный по своей сути талант, стал символом величия, мощи русского человека, России, которую, да, потеряли.

После революции была создана советская империя, искусство которой с течением времени впитало и продолжило традиционные для многонациональной страны ценности. Нравственность как основная черта отечественной культуры, пронизывавшей все слои общества, не позволяла оправдывать нажитое нечестным путём богатство.

Богатство, заработанное честным трудом, трудом нескольких поколений, всегда вызывало уважение.

А миллиарды, наворованные в смутные времена на несколько поколений вперёд в разоряемой, гибнущей стране (а где и когда ещё можно столько украсть!), до сих пор вызывают справедливое негодование и ненависть у честного человека, для которого Родина – не пустой звук. А как иначе? Её природные богатства всегда мыслились в качестве общего достояния, завещанного общими предками, в качестве основы для безбедного существования будущих поколений.

Слой сверхбогатых людей в современной России, называемых олигархами, ежегодно уводит за рубеж суммы, способные при разумном использовании решить любую внутриполитическую задачу, уничтожить ужасающий разрыв между бедными и богатыми. Да и внешнеполитические задачи государством, в котором царят согласие, закон и порядок, решались бы в этом случае без наглых унижений со стороны внешних противников. При понимании того, что в стране создана пропорциональная капиталам опора на все слои населения, что роль компрадоров свелась к нулю, расколоть Россию ни социально, ни политически не удастся.

Власть в стране не должна ходить на поклон к богатым. Богатые должны сами способствовать решению поставленных властью задач, предлагая для этого и свою энергию, и свои капиталы. И этот поворот «в мозгах», в механизме управления государством давно назрел. «Абрамовичи» и «прохоровы» должны войти в историю в качестве презираемых всеми соотечественниками символов бессовестности и агрессивного бесстыдства.

Нужны другие богатые. Их капитал должен работать в России, оставаться на родине, служить ей опорой и в дни благоденствия, и в трудные и подлые времена. Главной отличительной чертой других богатых от нынешних олигархов должно стать служение России и в радости, и в горе.

Не на словах, а на деле. Тогда по праву им может быть присвоено звание элиты нации.

На деятельной любви к своей стране, к своему народу и происходит консолидация общества. Сытый должен разуметь голодного.

Кто-то воскликнет: какая наивность!

Кант говорил: «Я знаю два чуда на свете: звёздное небо над головой и нравственный закон внутри нас». Наивность моя обусловлена нравственным законом, живущим в каждом человеке. Сильнее его на Земле ещё ничего не было. И не будет.

Страница 1 из 712345...Последняя »