Слово писателя Поэзия Проза Тема Новости
Слово писателя
20.04.2018
Виктор Бараков
0
8
Людмила Яцкевич:
ОБРАЗЫ ПОЭТОВ-СОВРЕМЕННИКОВ В ТВОРЧЕСТВЕ Н. А. КЛЮЕВА

Н.А. Клюев имел широкий круг знакомств в литературном мире, однако всегда был в этом мире одинок и часто не понят, или, как сам писал об этом, «греховным миром не разгадан» [9, с. 3-53]. Именно поэтому особенно ценны для нас наблюдения и оценки поэтом своих собратьев по перу, которые постоянно встречаются в его стихотворениях. Клюев посвящает им свои произведения, в которых вступает в поэтический диалог с ними. В некоторых своих стихотворениях он  как бы оглядывается на них, ища у них дружеской поддержки, или вступая с ними в спор. Эта пушкинская черта его поэзии очень примечательна.

Обратимся к образам поэтов-современников, которые запечатлел в своем творчестве Н.А. Клюев. В зависимости от того, какое поэтическое направление они представляли и как поэт относился к ним, их можно объединить  в следующие группы: 1) поэты «серебряного века» А.А. Блок, А.А. Ахматова, В.Я. Брюсов, К.Д. Бальмонт, О.Э. Мандельштам, Б. О. Пастернак; 2) новокрестьянские поэты С.А. Есенин, П.Н. Васильев, С.А. Клычков; 3) пролетарские поэты В. Т. Кириллов, А.К. Гастев; 4) поэты новой советской формации: В.В. Маяковский, А.А. Прокофьев, Н.С. Тихонов, А.И. Безыменский, В.А. Рождественский, Д. Бедный, А.Б. Мариенгоф; 5) иностранные поэты П. Верлен, Э. Верхарн, К. Гамсун, Г. Лонгфелло.

В данной статье рассматриваются поэтические  образы только некоторых поэтов-современников.

  1. КЛЮЕВ О ПОЭТАХ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

 

А. БЛОК

В молодости в своем поэтическом творчестве Клюев жадно впитывал образы и мотивы поэзии Блока, но не растворялся в них, упорно ведя свою поэтическую партию, не теряя своего поэтического голоса. Известно, что они переписывались, а затем встречались в 1908-1911 годах. И эта встреча двух гениев русской словесности была значительным событием в их духовной биографии. Как отмечает К.М. Азадовский, «личность Клюева и переписка с ним наложили, бесспорно, свой отпечаток на образ России, каким он предстает  в стихах и статьях поэта» [2, с. 31].

Оставляя в стороне сложные отношения этих поэтов, о которых написано достаточно много, обратимся к блоковским образам в  поэзии Клюева. Он посвятил Блоку три стихотворения. В стихотворении «Пловец» (1908 год), используя библейские мотивы, он следует русской традиции и  говорит о пророческом служении поэта.


В страну пророков и царей

Я челн измученный направил

И на безбрежности морей

Творца Всевидящего славил.

Рукою благостной Господь

Развеял сумрак непогодный

И дал мне светлую милоть

И пояс, радуге подобный.

Молниевиден стал мой лик

И ясновидящ взор туманный,

Прозрев за далью материк

Земли, пловцу обетованной…

 

 

Поэтический мотив беззащитности пророка развивается во второй части этого стихотворения:

 

Но сон угас, как зори мая,                                  

Надводным холодом дыша.        

И с той поры о дивном крае

Томится падшая душа.

Ей снятся солнечные стены

Нерукотворных городов,

И в ледяном мерцанье пены

Сиянье чудится венцов.

Как будто в сумраке далече,

За гранью стынущей зари,

Пловцу отважному навстречу

Идут пророки и цари.            

 

Э.Б. Мекш, известный исследователь творчества Н.А. Клюева, считает, что в этом стихотворении «отражается сюжетная модель стихотворения» Н.М. Языкова «Пловец» («Нелюдимо наше море …), ставшего популярной песней [14, с.  53-166]. К.М. Азадовский пишет о том, что  образы корабля, челна и моря появились у Клюева в «блоковский период» под влиянием сборника  Блока «Нечаянная радость» [2, с. 17]. На наш взгляд, оба литературоведа отметили внешние предпосылки для появления этого стихотворения и сходства его образов с образами Языкова и Блока. Однако существует и внутренняя предпосылка – приверженность Клюева к поэтике библейских символов и мотивов, которые и послужили общим источником для стихотворений этих трех поэтов. И. Кудряшов обратил внимание на то, что наиболее близки образы этого стихотворения к содержанию 106 псалма, стих 28-32 [13]: «Но воззвали они к Господу в скорби своей, и от бед избавил Он их; И повелел буре, и настала тишина, и умолкли волны морские. И возрадовались они, что утих ветер, и направил Он их в пристань желанную, Да прославят Господа за милости Его и чудеса Его, явленные сынам человеческим! Да превозносят Его в собрании народа и в сонме старцев да восхвалят Его! [5, с. 803]. Этот же мотив  пловцов, терпящих бедствие в морской стихии и спасенных по молитвам их к Богу, находим в других частях Библии: в Книге пророка Ионы [5, с. 1336-1338] и в Откровении Иоанна Богослова 7,1-8 [5., с. 1827].

Два других стихотворения, посвященные  Блоку, написаны в 1910 году. В первом  из них «Верить ли песням твоим …» продолжается тема пророческого служения поэта. Клюев обращается к Блоку, и его стихи называет «птицами морского рассвета», которые поют свои песни в глухом тумане повседневности. Здесь, видимо, содержится намек на стихотворение Блока «Гамаюн, птица вещая», посвященное картине В. Васнецова: «На гладях бесконечных вод, / Закатом в пурпур облеченных, / Она вещает и поет, / Не в силах крыл поднять смятенных …». Далее, в своем стихотворении Клюева говорится об одиночестве поэтов в холодном мире: «Вышли из хижины мы, / Смотрим в морозные дали: / Духи метели и тьмы/ Взморье снегами сковали. Но поэт верит, что они (Блок и Клюев) познают духовную радость: «Радость незримо придет, / И над вечерними нами / Тонкой рукою зажжет / Зорь незакатное пламя». «Зорь незакатное пламя» – это поэтическая перифраза Света Невечернего, которая в христианских молитвах обозначает благодать Иисуса Христа.

Третье стихотворение блоковского цикла  посвящено поэтическому размышлению о тайне России, которая для Клюева и есть та непостижимая «прекрасная дама», о которой грезил Блок:


Я болен сладостным недугом –

Осенней, рдяною тоской.

Нерасторжимым полукругом

Сомкнулось небо надо мной.

Она везде, неуловима,

Трепещет, дышит и живет:

В рыбачьей песне, в свитках дыма,

В жужжанье ос и блеске вод.

В шуршанье трав – ее походка,

В нагорном эхо – всплески рук,

И казематная решетка –

Лишь символ смерти и разлук.

Ее ли косы смоляные,

Как ветер смех, мгновенный взгляд…

О, кто Ты: Женщина? Россия?

В годину черную собрат!

Поведай тайное сомненье

Какою казнью искупить,

Чтоб на единое мгновенье

Твой лик прекрасный уловить?

 

 

 

В первой части стихотворения  слышен явственно блоковский мотив тоски, о которой сам Блок в статье «Народ и интеллигенция»  писал, исповедуясь: «…во мне самом нет ничего, что любил бы я больше, чем свою влюбленность индивидуалиста и свою тоску, которая, как тень,  всегда и неотступно следует за такою влюбленностью …» [6, с. 327]. Затем далее в стихотворении Клюев вплетает в мотив тоски свое ее понимание: тоска его лирического героя  – стремление постигнуть духовную тайну  России («Чтоб на единое мгновение / Твой лик прекрасный уловить»).

 

А.А. АХМАТОВА

С Анной Ахматовой Клюев был также лично знаком. Как известно, после первой встречи поэтесса сказала о нем: «Таинственный деревенский Клюев». Как справедливо отмечает П. Поберезкина, «эпитет «таинственный» для Ахматовой является знаком настоящего Поэта и потому скорее связан с ее высокой оценкой клюевского творчества, чем с неспособностью понять Клюева, как полагает К.М. Азадовский [1, с. 66-70;[18, с. 151 ].

Клюев посвятил Ахматовой  четыре стихотворения [12, с. 64-65], известно одно из них – «Мне сказали, что ты умерла…» (1911 г.). Однако много позже, в 1964 году, поэтесса скептически отмечает: «Это, конечно, не мне  и не тогда написано. Но я уверена, что у него была мысль сделать из меня небесную градоправительницу, как он сделал Блока нареченным Руси» [12, с. 65].

Как свидетельствуют  мемуары, Клюев назвал Ахматову «китежанкой»: «Николай Клюев был ловец душ. Он каждому хотел подсказать его призвание. Блоку объяснял, что Россия его «Жена». Меня назвал «Китежанкой» [7, с. 411]. Предсказание поэта свершилось, и в 30 – 40-х годах Ахматова именно так себя чувствовала [18, с. 148- 150]. П. Поберезкина отмечает: «Оставшись после гибели современников последней «китежанкой» и предчувствуя в 1940 году близость «последних сроков», она создает поэму «Путем всея земли», пронизанную клюевскими реминисценциями» [18, с. 149].

Имя Ахматовой упоминается в стихотворении «Клеветникам искусства», посвященном своеобразному критическому обзору современной поэзии. Стихотворение строится на противопоставлении, с одной стороны, истинных поэтов, своими произведениями обогативших русское искусство, и, с другой стороны,  окололитературной саранчи, которую поэт называет нетопырями, гнусавыми воронами, а их критику – граем вороньим, черным смехом.  Их писания, по мнению Клюева, это – крапива полуслов, бурьян междометий, они бумажные размножили погосты / И вывели ежей, улиток, саранчу!.. Поэт не называет поименно этих представителей лжелитературы, поскольку  их очень много («имя им – легион»), они безлики, агрессивны и у них власть. Зато самым близким ему современным поэтам  – А.А. Ахматовой, С.А.Есенину, П. Н. Васильеву и С.А. Клычкову – он посвящает прекрасные поэтические строки, написанные с любовью.

Вот отрывок из этого стихотворения, посвященный А. Ахматовой:

Ахматова – жасминный куст,

Обожженный асфальтом серым,

Тропу утратила ль к пещерам,

Где Данте шел, и воздух густ,

И нимфа лен прядет хрустальный!

Средь русских женщин Анной дальней

Она как облачко сквозит

Вечерней проседью ракит!

 

Этот поэтический этюд имеет очень сложную смысловую композицию, так как в него включены реминисценции из различных произведений Ахматовой и посвященного ей стихотворения Н.С. Гумилева. Клюев выбрал самое важное для него в  ее творчестве и жизни. Во-первых, используется мифологема  из стихотворения Ахматовой «Лотова жена» («асфальт серый», то есть горящая сера, которою Бог наказал за грехи древние города Содом и Гоморру). Следует отметить, что, по мнению Б. Л. Пастернака, это стихотворение Ахматовой создает неточное представление о ее музе. Для него она, прежде всего, певец Петербурга и белых ночей. В его стихотворении «Анне Ахматовой» читаем: «Я слышу мокрых кровель говорок,  / Торцовых плит заглохшие эклоги. / Какой-то город, явный с первых строк, / Растет и отдается в каждом слоге…», и далее: «Бывает глаз по-разному остер, / По-разному бывает образ точен. Но самой страшной крепости раствор – / Ночная даль под взглядом белой ночи. / Таким я вижу облик ваш и взгляд. / Он мне внушен не тем столбом из соли, / Которым вы пять лет тому назад / Испуг оглядки к рифме прикололи…».  При сравнении этих двух различных поэтических образов Ахматовой видно, что Пастернак обращает внимание на внешние обстоятельства жизни поэтессы и на одну из тем ее стихотворений, а Клюев сразу говорит о ее трагической судьбе. В стихотворении А. Блока «Анне Ахматовой», в котором используются мотивы Кармен, представлен субъективный образ поэтессы: «Красота страшна» – Вам скажут, / Вы накинете лениво / Шаль испанскую на плечи, / Красный розан – в волосах». В «Воспоминаниях об А. Блоке» А. Ахматова пишет: «У меня никогда не было испанской шали, в которой я там изображена, но в то время Блок  бредил Кармен и испанизировал меня. Я и красной розы, разумеется, никогда в волосах не носила. ...» [ 3, с. 167].

Далее, в стихотворении Клюева появляется поэтический образ поэта-изгнанника Данте, который  характерен для творчества Ахматовой, как и для многих поэтов «серебряного века». Он выражает мотив избранничества и одиночества поэта в мире людей, например, в ее ст-нии «Муза»:

 


Когда я ночью жду ее прихода,

Жизнь, кажется, висит на волоске.

Что почести, что юность, что свобода

Пред милой гостьей с дудочкой в руке.

И вот вошла. Откинув покрывало,

Внимательно взглянула на меня.

Ей говорю: «Ты ль Данту диктовала

Страницы Ада?» – Отвечает: «Я».


 

Последние 3 строки клюевского этюда об Ахматовой  («Средь русских

женщин Анной дальней / Она как облачко сквозит / Вечерней проседью ракит!») перекликаются  с образом поэтессы в стихотворении Н.С. Гумилева «Она»: «… Ее душа открыта жадно / Лишь мерной музыке стиха, / Пред жизнью дольней и отрадной /  Высокомерна и глуха. / Неслышный и неторопливый, / Так странно плавен шаг ее...». У Ахматой есть отклик на это стихотворение: «Сказал, что у меня соперниц нет. / Я для него  не женщина земная. / А солнца зимнего утешный свет / и песня дикая родного края...» [20, с.24-25].

О меткости характеристик Ахматовой Клюевым говорят многие факты ее творчества. Так, она избрала эпиграфом ко второй части ее «Поэмы без героя» («Решка») строки о ней  из стихотворения «Клеветникам искусства». Правда, она заменила последнее слово в соответствии с темой своей поэмы: «Где Данте шел и воздух пуст» [ 18, с. 152].

В поэме «Кремль», описывая горестную судьбу русских поэтов, Клюев цитирует строчку из стихотворения Ахматовой 1913 года «Ты знаешь, я томлюсь в неволе …» [15, с. 289]: «… Клычков! Пытливым пешеходом / Он мерит тракт и у столба, / Где побирушкою судьба / Уселась с ложкою над тюрей, / Поет одетые в лазури / Тверские скудные поля

Подводя итог, обратимся к словам самой поэтессы, которая, вспоминая клюевские поэтические строки о ней, произнесла: «Лучшее, что сказано о моих стихах» [4, с. 518].

 

  1. КЛЮЕВ О НОВОКРЕСТЬЯНСКИХ ПОЭТАХ

 

С.А. КЛЫЧКОВ

Мишель Никё, рассмотрев существенные различия в религиозном сознании Н.А. Клюева и С.А. Клычкова, пришёл к выводу: «Клычков  – жертва темного века, Клюев – тоже его жертва, но и пророк Невечернего Света» [17, с. 85]. Клычков «был поражен метафизическим, извечным, непреодолимым существованием зла» – пишет исследователь его творчества [Там же]. Это мнение о поэте  очень близко той поэтической оценке, которую дал Клюев своему другу поэту-современнику в стихотворении «Клеветникам искусства»:

И от тверских дубленых пахот,

С антютиком лесным под мышкой,

Клычков размыкал ли излишки

Своих стихов – еловых почек,

И выплакал ли зори-очи

До мертвых костяных прорех

На грай вороний – черный смех?!

Вместе с тем, Клюев высоко ценил произведения этого поэта. В письмах к  А.В. Ширяевцу  стихи Клычкова он называет «хрустальными песнями» [11, с. 219], «свежими, как Апрельский Лес» [11, c. 221]. В 1926 году он пишет о новом романе С.А. Клычкова «Чертухинский балакирь»: «Я так взволнован сегодня, что и сказать нельзя, получил я книгу, написанную от великого страдания, от великой скорби за русскую красоту. <…> Надо в ноги поклониться С. Клычкову за желанное рождество слова и плача великого. В книге «Балакирь» вся чарь и сладость Лескова, и чего Лесков недосказал и не высказал, что только в совестливые минуты чуялось Мельникову-Печерскому от купальского кореня, от Дионисиевской вапы, от меча-кладенца, что под главой Ивана-богатыря – все в «Балакире» сказалось, ажно терпкий пот прошибает. И радостно и жалостно смертельно» [11, с. 73].

В поэме «Кремль»  (1934 г.) он создает образ Клычкова как  поэта-певца родной тверской земли:

Домашний, с ароматом печи,

            Когда на расстегай малинный

Летит в оконце рой пчелиный,

И крылья опаляет медом,

Клычков! Пытливым пешеходом

 Он мерит тракт и у столба,

Где побирушкою судьба

 Уселась с ложкою над тюрей,

 Поет одетые в лазури

Тверские скудные поля

[16, с. 214]

 

П.Н. ВАСИЛЬЕВ

Трагичной была судьба молодого талантливого поэта  Павла Васильева, погибшего в застенках в 26 лет. Он обвинялся в «кулацкой» идеологии и  «клюевщине». Взаимоотношения Клюева и Васильева складывались по-разному. Нередко Клюев возмущался буйным поведением молодого поэта. Так, в письме к А.Н. Яр-Кравченко читаем: «торцовой мостовой жиган, но вобщем дурак негодяй  Васильев» (11 мая 1933 г.) [11, c.292]. Из ссылки в письме к В.Н.Горбачевой (25.12.1935) он пишет: «Жалко сердечно Павла Васильева, хоть и виноват он передо мною черной виной» [11, c. 371]. Из письма В.Н. Горбачевой (22.12.1936): «Что Литгазеты назвали его бездарным – это ничего не доказывает. Поэт такой яркости, обладатель  чудесных арсеналов с кладенцами. <…> Мне бы очень хотелось прочесть «бездарные» стихи Павла. Хотя он и много потрудился, чтобы я умолк навсегда. Передайте ему, что я написал четыре поэмы. В одной из них воспет и он, не как негодяй, Иуда и убийца, а как хризопраз самоцветный!» [11, с. 385-386]. Действительно, в стихотворении «Клеветникам искусства»  Клюев с любовью лепит образ Павла Васильева на основе целой цепочки аллюзий на его поэтические мотивы и образы: это степь, полынь, казаки, Иртыш, омуль, щука, ерш, осетр.

 

Полыни сноп, степное юдо,

Полуказак, полукентавр,

В чьей песне бранный гром литавр,

Багдадский шелк и перлы грудой,

Васильев – омуль с Иртыша,

Он выбрал щуку и ерша

Себе в друзья – на песню право,

Чтоб цвесть в поэзии купавой,–

Не с вами правнук Ермака!

На стук степного батожка,

На ржанье сосунка кентавра

Я осетром разинул жабры,

Чтоб гость в моей подводной келье

Испил раскольничьего зелья,

В легенде став единорогом,

И по родным полынным логам,

Жил гривы заревом, отгулами копыт

Так нагадал осётр и вспенил перлы кит!


 

Клюев сравнивает Васильева с кентавром, так же, как  себя называл «потомком бога Китовраса», у  Есенина  он также находил сходство с Китоврасом: Белый цвет Серёжа, / С Китоврасом схожий. Мифологический образ Кентавра или славянского Китовраса – это символ неукротимой стихии и свободы. Однако поэтическое содержания, которое сформировалось у имени Китоврас в контексте всего творчества Клюева несколько иное: это символ сказочной крестьянской Руси, Китежа, и её певцов – Есенина, Клычкова, Васильева  [19].

В стихотворении «Я человек, рожденный не в боях …» (1933 г.), посвященном  П. Васильеву, говорится о защите крестьянской культуры и ее певцов от враждебных ей  критиков. В своей последней поэме «Кремль» Клюев  начинает описание современного ему «Сада Поэтов» с Павла Васильева:

 

Васильев – перекати-море

И по колено и по холку,

В чьей песне по Тибета шелку

Аукает игла казачки,         

Иртыш по Дону правит плачки,

И капает вишневым соком

Лихая сабля, ненароком

Окунута в живую печень


.


И в этот раз Клюев своим дружественным поэтическим взором путешествует по страницам произведений Васильева.

 

  1. КЛЮЕВ О  ПОЭТАХ  НОВОЙ СОВЕТСКОЙ ФОРМАЦИИ

 

 

В.В. МАЯКОВСКИЙ

Два талантливых поэта, Клюев и Маяковский, были совершенно не совместимы друг с другом ни в жизни, ни в поэтическом пространстве. Их современники вспоминают о взаимных оскорбительных  характеристиках, которые они давали друг другу. Маяковский относил Клюева к «мужиковствующих своре» (см. ст-ние «Юбилейное»), а Клюев называл его «крикуном-богоборцем» [12, с. 109, 120, 350].

В 1919 году Клюев написал два стихотворения, в которых противопоставляет революционной поэзии Маяковского свое понимание произошедшей революции, ее назначение. Ниже приводится одно из них, в котором встречаются реминисценции из произведений Маяковского:


Маяковскому грезится гудок над Зимним,

А мне – журавлиный перелет и кот на лежанке.

Брат мой несчастный, будь гостеприимным:

За окном лесные сумерки, совиные зарянки!

Тебе ненавистна моя рубаха,

Распутинские сапоги с набором, –

В них жаворонки и грусть монаха

О белых птицах над морским простором.

В каблуке в моем – терем Кащеев,

Соловей-разбойник поныне, –

Проедет ли Маркони, Менделеев,

Всяк оставит свой мозг на тыне.

Всякий станет песней в ночевке,

Под свист костра, над излучиной сивой;

Заблудиться в моей поддевке

«Изобразительным искусствам» не диво.

В ней двенадцать швов, как в году високосном,

Солноповороты, голубые пролетья,

На опушке по сафьяновым соснам

Прыгают дятлы и белки – столетья.

Иглокожим, головоногим претят смоль и черника,

Тетеревиные токи в дремучих строчках.

Свете тихий от народного лика

Опочил на моих запятых и точках.

Простой, как мычание, и облаком в штанах казинетовых

Не станет Россия – так вещает Изба. 

От мереж осетровых и кетовых

Всплески рифм и стихов ворожба.

Песнотворцу ль радеть о кранах подъемных,

Прикармливать воронов – стоны молота? 

Только в думах поддонных, в сердечных домнах

Выплавится жизни багряное золото.

 

 

В поэме «Кремль» (1934), уже после гибели Маяковского, Клюев опять вступает в диалог с ним. В этот раз он как бы оправдывается перед ним за свой народный язык: «Опять славянское словцо! / Ну что же делать беззаконцу, / Когда  карельскому Олонцу / Шлет Кострома «досель» да «инде» / И убежать от пестрых индий / И Маяковскому не в пору?!» (16, с. 209)

А.И. БЕЗЫМЕНСКИЙ

Этот современник Клюева – автор комсомольского гимна «Молодая гвардия», близкий сотрудник Л.Троцкого, а затем «обличитель троцкизма», тем не менее, до конца жизни проводивший его антирусскую линию в литературе и своими  критическими статьями-доносами пытавшийся погубить многих талантливых поэтов и писателей. Травлю Клюева он начал в  1927 году со статьи «Русское дело», написанной по поводу новой клюевской поэмы «Деревня» и напечатанной в  «Красной газете» [11, с. 637]. В. Маяковский с презрением относился к этому «комсомольскому поэту» и в стихотворении «Юбилейное»  написал:  «Ну, а что вот Безыменский?! Так … ничего… морковный кофе».

Клюев запечатлел образ литературного иуды в своей поэме «Кремль», не грубя при этом, как Маяковский, а  используя мотивы и образы самого «поэта-критика»  для скрытой насмешки над ним:

 

Чу! Безыменский – ярый граб,

Что в поединке не ослаб

С косматым зубром-листодёром! –

Дымится сук, и красным хором

На нем уселися фазаны,

Чтобы гореть и клектом рьяным

Глушить дроздов, их скрип

обозный;

Меж тем в дупле петух колхозный,

Склевав амбар пшеничной нови,

Как сторож трубит в рог    коровий,

Что молод мир, и буйны яри,

Что Волховстрой румянец карий

Не  зажелтит и во сто лет!

Мое перо прости, поэт, –

Оно совиное и рябо;

Виденьем петуха и граба

Я не по чину разузорен!

 


 

В более раннем стихотворении 1933 года «Я человек, рожденный не в боях…» Клюев дает мужественный поэтический ответ Безыменскому и другим критикам, враждебным русской культуре:

<…>

 

Кольцо Светланы точит время,

Но есть ребячий городок

Из пуха, пряжи и созвучий,

Куда не входит зверь рыкучий

Пожрать волшебный колобок,

И кто в громах рожден, как тучи,

Тем не уловится текучий,

Как сон, запечный ручеек!

Я пил из лютни жемчуговой

Пригоршней, сапожком бухарским,

И вот судьею пролетарским

Казним за нежность, тайну, слово,

За морок горенки в глазах,–

Орланом – иволга в кустах.

Не сдамся!


 

Литература

  1. Азадовский К.М. «Меня назвал «китежанкой»: Анна Ахматова и Николай Клюев // Литературное обозрение. – М., 1989. – № 5. – С. 66-70.
  2. Азадовский К.М. Стихия и культура. // Клюев Николай. Письма к Александру Блоку 1907-1915. – М., 2003.
  3. Ахматова А.А. Собрание сочинений: В 2 т. – М., 1996.
  4. Ахматова А.А. Стихотворения и поэмы. – Л., 1979.
  5. Библия. Книга Священного писания Ветхого и Нового Завета. Синодальный перевод. Четвертое издание. Брюссель, 1989.
  6. Блок А.А. Собрание сочинений. Том пятый. – М.-Л., 1962.
  7. Воспоминания об Анне Ахматовой: Сборник. – М., 1991. – С. 404-419.
  8. Гарнин В.П. Примечания // Клюев Н. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы. – СПб., 1999. С. 817-987.
  9. Киселева Л.А. «Греховным миром не разгадан… (Николай Клюев) // Николай Клюев. Воспоминания современников. – М., 2010. С. 3-53.
  10. Клюев Н. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н.Н. Скатова, вступ. статья А.И. Михайлова; составление, подготовка текста и примечания В.П. Гарнина. – СПб., 1999.
  11. Клюев. Н. Словесное древо. Проза / Вступ. статья А.И. Михайлова; составление, подготовка текста и примечания В.П. Гарнина. – Спб., 2003.
  12. Клюев Н. Воспоминания современников. / [сост. П.Е. Поберезкина] отв. ред. С.И. Субботин. – М., 2010.
  13. Кудряшов И. «О кто поймет, услышит псалмов высокий лад?»: мотивы и образы песен царя Давида в поэзии Н.А. Клюева // www.academia.edu/6672608/Клюевослов.URL:http://www.kluev.org.ua//collegium/kudrjashov/php.
  14. Мекш Э.Б. Коллизия «море – пловец – берег» в лирике Николая Клюева (языковский контекст) // XXI век на пути к Клюеву. Материалы Международной конференции «Олонецкие страницы жизни и творчества Николая Клюева и проблемы этнопоэтики». – Петрозаводск, 2006. – С. 153-166.
  15. Михайлов А.И. Примечания // Наследие комет. Неизвестное о Николае Клюеве и Анатолии Яре. Кравченко Т., Михайлов А. – М., 2006. С. 227-291.
  16. Наследие комет. Неизвестное о Николае Клюеве и Анатолии Яре. Кравченко Т., Михайлов А. – М., 2006.
  17. Никё М. Теодицея у Н.Клюева и С. Клычкова // XXI век на пути к Клюеву. Материалы Международной конференции «Олонецкие страницы жизни и творчества Николая Клюева и проблемы этнопоэтики». – Петрозаводск, 2006. – С. 81- 86.
  18. Поберезкина П. Клюевское слово в творчестве Анны Ахматовой // Ритуально-мiфологiний пiдхiд до iнтерпретацiϊ тексту. Збiрник наукових праць. – Киϊв, 1998. – С. 140-156.
  19. Смольников С.Н., Яцкевич Л.Г. На золотом пороге немеркнущих времен: Поэтика имен собственных в произведениях Н. Клюева. – Вологда, 2006.
  20. Яцкевич Л.Г. Структура поэтического текста. – Вологда, 1999.
12.04.2018
Виктор Бараков
0
62
Виктор Бараков:
МОСКОВСКИЕ ЗАРИСОВКИ Полный вариант

                                                                            

Айгуль

                                            

Профессор Абрикосов сосватал-таки  меня в кураторы на полевую практику по уборке капусты. Его ответственный аспирант оказался безответственным, и пришлось мне, аспиранту второго года обучения, ехать со студентами-первокурсниками только что открытого в университете узбекского отделения в подмосковный совхоз.

Шел сентябрь 1990 года, до развала Союза дело еще не дошло, и «дружбу народов» мы крепили совместным трудом и таким же бездельем в корпусах пустующего пионерского лагеря. Молодые узбеки учили меня готовить тающий во рту сладкий плов, пели свои протяжные песни, а я развлекал их рассказами из русской истории и кинофильмами – я предусмотрительно взял с собой маленький телевизор.

Любознательные узбеки мне нравились, а я нравился им – об этом простодушно сообщили они сами.

Особенно бурные восторги выражали девушки – так впервые я узнал, что за внешней восточной скромностью скрываются чуть ли не шекспировские страсти.

По возрасту от студенток я ушел недалеко и, хотя был женат, наибольшим успехом пользовался в девичьей комнате, куда меня звали в гости почти каждый вечер.

Девчата, одетые в свои длинные цветистые платья, оказались нежными, грациозными и глазастыми созданиями, но самой глазастой была Айгуль – она так радостно мне улыбалась и так восхищенно хлопала своими черными ресницами, словно опахалами, что даже я ощутил весь жар этой невинной, но сильной увлеченности.

Мои рассказы действовали на Айгуль завораживающе: она смеялась, грустила, плакала и благодарила так горячо, провожая до дверей моей кураторской «берлоги», что я вздрагивал: мне казалось, еще немного, и она бросится меня целовать.

«Трудовой семестр» пролетел быстро, и в октябре все мы вернулись в городские общежития.

В конце первой учебной смены мы с профессором Абрикосовым случайно оказались в одной очереди у раздевалки и, получив номерки, собрались было отправиться по своим адресам, как вдруг шелестящий возглас заставил нас обернуться: толпа узбеков, только что миновавшая высокие входные университетские двери, побежала к нам. Абрикосов, сверкнув очками, приосанился, ожидая от своих студентов приветствий и вопросов, но они, лишь вежливо ему кивнув, окружили меня, и так плотно, что сдвинуться даже чуть в сторону было невозможно.

Прозвенел звонок, узбеки, вспомнив о лекции, хлынули к окну раздевалки, но пестрая масса вынужденно расступилась: из ее центра выпорхнула Айгуль, прильнула ко мне, с силой поцеловала в щеку и, смущенная, мгновенно исчезла.

– Вот как они вас, оказывается, любят! – удивленно и словно с сожалением произнес Абрикосов, посмотрев на меня необычно внимательным и одновременно ироничным взглядом. – Ну, желаю дальнейших успехов!..

В семейное общежитие я возвращался в приподнятом настроении: и практика прошла отлично, и учеба меня радовала, и воспоминание о поцелуе Айгуль разливалось в сердце теплом.

В мечтательном состоянии я спустился в метро, где уже на эскалаторе обратил внимание на окружающих: оказывается, такое же настроение, как у меня, было у многих! Совершенно незнакомые люди, особенно девушки, улыбались мне глазами и провожали взглядами. Счастливый, я ехал в вагоне с песней в душе, тем более что женщина напротив смотрела на меня с улыбкой. Еще одна женщина не смогла скрыть улыбки уже в автобусе… Неужели я настолько счастлив?

Жена встретила меня в прихожей, включила свет и тут же расхохоталась:

– Поздравляю!

– С чем? – опешил я.

– С подарком! – съехидничала супруга.

– С каким??

– А ты посмотри на себя, милый! – она легонько подтолкнула меня к зеркалу.

Из простой рамы выглядывало во всей своей красе удивленное лицо… с огромным отпечатком красной помады на правой щеке. Было видно, что губки у Айгуль сложились «бантиком»…

Дальнейшие мои объяснения жене и уверения были не так интересны, как вопрос, который и сейчас остается без ответа:

– Почему профессор Абрикосов меня тогда не предупредил?!

                                                           

 «Кудряшка Сью»

 

    Иностранцы в нашей аспирантуре начала 90-х были похожи на диковинные растения.

Полька, готовившая к защите диссертацию о Василии Белове, прилетела явно из другой галактики – ее неземная фирменная одежда на фоне донашиваемых советских пальто и сапожек выглядела убийственно и, вызывая бессильную зависть, ввергала наших девчонок в тяжелое уныние. Низкорослый и редкозубый вьетнамец, сравнивавший фольклор двух «близких» народов: русского и родного, говорил с душераздирающим акцентом, но дело свое знал и к заветной цели – стать профессором ханойского университета – двигался медленно, но упорно, как газонокосилка.

Негр (пардон, африканец), из страны с поэтическим названием, ходил как тень посреди большого читального зала Ленинки и появлялся только на обсуждениях своей будущей диссертации: «Традиции Максима Горького в литературе Берега Слоновой Кости».

В общем и целом эта временно пересаженная на нашу почву флора меня особо не заботила и проходила себе мимо, как вдруг…

Ранним весенним утром в мою комнату на тринадцатом этаже огромного сурового общежития на Юго-Западе постучали вежливо, но настойчиво, и с этого мгновения я неожиданно для себя стал опекуном только что прибывшей на стажировку из Америки аспирантки Джейн.

Представительница североамериканских штатов выглядела забавно: невозможно было понять, что она собиралась штурмовать, вылетая из Нью-Йорка, – то ли Эльбрус, то ли местную свалку. Мятые и рваные джинсы, куртка грязно-серого цвета, поношенные кеды и необъятный рюкзак за ее спиной свидетельствовали о чем угодно: о походно-туристском, геологическом или бродяжьем настрое, но никак не о филологических изысканиях. Но взглянув на ее лицо, я все понял, и объяснения сопровождавшей ее однокурсницы уже не потребовались.

Я никогда не считал себя физиономистом, но в этот раз готов был уверовать в свои неожиданно проснувшиеся способности читать по выражению глаз – вопросительно-восторженный взгляд Джейн разгадывался легко и просто: она была большим ребенком.

Точнее, не очень большим: среднего роста, чуть пухловатая в талии, ручках и щечках, она притягивала внимание своими громадными шоколадными глазами на круглом румяном лице, обрамленном кудрявой взъерошенной прической.

«Кудряшка Сью», – сразу и бесповоротно назвал я ее про себя, и более уже не отходил в мыслях от этого прозвища.

Кудряшка держала в руках ключ от своей комнаты, но не знала, что с ним делать. Я открыл соседнюю дверь, снял с растерянной девушки рюкзак, посадил на видавший виды стул и, взяв документы, сбегал к кастелянше. Каково же было мое удивление, когда, вернувшись, я застал американку на полу – она сидела на истертом паркете и, раскинув ноги в кедах, рылась в своих вещах.

Я не знал, как мне быть: то ли сесть на пол рядом с ней, то ли поднять и усадить на стул… Выбрал нечто среднее – опустился на матрас пустой кровати и стал помогать в разгрузке рюкзака.

Содержимое вещмешка оказалось потрясающим: Сью вытаскивала из его необъятного чрева бутилированную воду: одна бутылка, вторая, третья… «Зачем тебе столько? – ошарашено спросил я Кудряшку и услышал ответ: «Но ведь у вас, Ник,  в России с водой плёхо?»

– Плохо, конечно, но не до такой же степени, – обескураженный ее вопросом, я так и не сумел закончить фразу.

Последующие дни были заполнены хождением по магазинам и самопальным рынкам возле станций метро – мне пришлось взять в свои руки процесс одевания и последующей «реабилитации» Кудряшки Сью в условиях российской действительности.

Представления Сью о России были предсказуемыми: она сильно удивилась, не обнаружив на Красной площади свободно гуляющих по брусчатке медведей и цыган, долго не могла понять смысл наших денежно-обменных операций и все время попадала в нелепые ситуации в общении с аборигенами, в том числе не «местного» розлива…

– Я не понимай, Ник, у вас есть русский, но есть еще другой русский, черный русский – я купила поми… томаты на барахолке (это слово, к моему удовлетворению, она произнесла чисто и ясно), но очень-очень дорог…

– По какой цене, Джейн? – встрепенулся я, предчувствуя недоброе, и сник, коря себя за непредусмотрительность – «черный русский» нагрел наивную американку на приличную сумму.

Через месяц Кудряшка вроде бы освоилась и прижилась на необъятных просторах нашей столицы, но держать ухо востро мне надо было постоянно: она вечно попадала в анекдотические истории, вызывая гомерический хохот в «научных кругах» нашей общаги, постепенно превращаясь в ее легенду.

Однажды Кудряшка Сью забрела на Арбат и, восхитившись пестротой разложенного где попало товара, предназначенного почти исключительно для интуристов, накупила матрешек и шапок-ушанок всевозможных расцветок, вплоть до розового.

– Только не надевай эту шапку на свою голову! – взмолился я, представив, как легко будет «клюнуть» мастерам «карманных дел» на приметную за километр иностранку.

Но окончательно она меня добила, явившись в самый разгар «русского веселья» нашей общей коридорной компании с печалью:

– Ник, я не понимай, почему так плёхо работай ваша пневмопочта? Я посылай письма, но не получай ответ…

– Так-так, Джейн, повтори еще раз, – переспросил я, мгновенно протрезвев, – какая-такая пневмопочта?

– Ну, у вас в общаге у кухни есть пневмопочта, только странная: я дергай за ручку, бросай письма, а она гремит-гремит вниз и не пикайт.

– Так это же мусоропровод! – закричал я, похолодев от ужаса, и услышал хлюпанье, хрюканье, сдавленный смех и грохот упавшего стула за своей спиной.

– Джейн, – жалобно закончил я, – больше туда не ходи, я покажу, где у нас почта!..

Через полгода Джейн, нагруженная матрешками, ушанками и ошеломляющими впечатлениями, уехала «из России с любовью».

Она, наверное, и не догадывалась, как по-настоящему, искренно и нежно мы её полюбили.

Кудряшка Сью, где ты теперь?..

 

Банкет

 

    Защита диссертации в начале голодных девяностых – та еще песня! Точнее, банкет после нее. В ресторанах его давно уже не заказывали, в магазинах несчастные пайки выдавали по розовым и зеленым талонам, на обычном рынке цены зашлись в бешенстве, денег было в обрез. Хорошо, что на окраинах Москвы разбросаны рынки оптовые – на них еще можно сэкономить.

Лена и Катя – жена и сестра диссертанта – выпросили у соседа по общежитию большую тележку и «запрягли» квелое от трудовой бессонницы главное «лицо» предстоящей защиты:

– Очнись! Доктора и кандидаты тоже есть хотят.

Загрузились быстро. Диссертант с натугой толкал перед собой нагруженную продуктами телегу и с ноющим беспокойством подсчитывал в уме расходы на алкоголь.

Шампанское и водку покупали в большом магазине на Юго-Западе – прозрачные бутылки столичного «Кристалла» плескались в двух картонных коробках.

Процессия уже была готова тронуться в обратный путь, как вдруг вечно озабоченная жизнью Лена остановила движение:

– Надо взять еще одну.

Уставшая Катя удивилась:

– Зачем?

– Ты не знаешь этих профессоров, им все время мало.

Третья коробка «Кристалла», жалобно звякнув, водрузилась на вершину горы.

К банкету готовились в той же аудитории, где через час должна была состояться защита  – свободных помещений не хватило. Диссертант с ученым секретарем нервно перепроверяли документы в сторонке, а Лена с Катей раскладывали на сдвинутых квадратом столах бутерброды с традиционной красной икрой, салаты, пироги, блины, закрывая их салфетками, расставляли шампанское. На плитке разогревалось мясо, электрочайник шумел совсем не академически, а по-домашнему.

Аудиторию стали заполнять члены совета. Их нейтральные лица сразу меняли выражение: глаза вздрагивали и начинали блестеть, ноздри втягивали аппетитные запахи, к голодным желудкам приливала кровь, освобождая от излишних критических мыслей умные головы.

Сверкая лысиной, вошел председатель диссовета, и защита началась. Шла она резвее, чем обычно – процедурные моменты опускались, оппоненты сокращали свои выступления, все явно торопились в предвкушении главного действа, а кое-кто уже не выдерживал – Лена с возмущением шепнула соседке:

– Катя, секретарша спёрла блинчик!

Защита прошла «на ура». Смущенного и розового от счастья новоиспеченного кандидата наук наскоро поздравили и с шумом придвинули стулья. Со столов сметалось все подряд, Лена с Катей сбились с ног, подкладывая съестное, профессура деловито взялась за бутылки.

Кто-то подсказал Кате, что надо отнести часть еды в отдел аспирантуры, – ее заведующей, Анне Николаевне Степановой, ввергавшей в трепет не только соискателей и аспирантов, но даже докторантов – о ее суровой требовательности ходили легенды.

Катя, сложив на поднос несколько бутербродов с икрой и другую снедь, завершив натюрморт бутылочкой, спустилась в кабинет этажом ниже. Степанова сидела в спокойном одиночестве – был не приемный день – и задумчиво курила.

– Анна Николаевна, мы хотим поделиться с вами своей радостью…

Сделав затяжку и отставив руку с сигаретой в сторону, Степанова благосклонно произнесла, махнув свободной ладонью:

– Делитесь!

В аудитории вскоре все было уничтожено, третью коробку допивали почти на ходу. К довольному румяному научному руководителю подошел почти невменяемый от пережитого кандидат с супругой:

– Вам такси вызвать?

– Нет, спасибо, мы с мужиками еще в пивную зайдем.

«Значит, все-таки не хватило!» – с досадой подумала Лена.

Еще через полчаса все было кончено. Почти не запачканные тарелки вместе с опустошенными до дна бутылками были собраны в припасенные заранее мешки, столы расставлены по обычным местам.

Больше совмещенных с банкетом защит не проводили. А зря!..

 

Москва закатная

 

Больше всего я любил московские закаты, когда дыхание городской суеты почти замирало, и можно было спокойно идти по узким улочкам неподалеку от Кремля.

Вот здесь, на скамейке напротив старого МГУ, я был несказанно рад первой публикации в журнале и не верил, что могу держать в руках эту тонкую и ломкую книжку, где стояла моя фамилия, и был напечатан текст, – далекий, странный, словно принадлежащий не мне, а кому-то чужому.

А вот и Манеж, – там я впервые увидел подлинники картин Константина Васильева, отстояв очередь, к которой в другой день ни за что бы не приблизился – она опоясывала выставочный зал почти до полного круга.

И наконец, Ленинка, библиотека, где прошли, наверное, лучшие дни моей жизни, словно остановившейся тогда на полпути и задумавшейся о самом главном.

Здесь, среди таких же погруженных в раздумья читателей, можно было проходить мимо ящиков каталога с белыми полосками алфавитных карточек, мимо стеклянных витрин с издательскими новинками, и мимо открытых стеллажей книжного фонда в глубину главного читального зала, где в полном одиночестве вечности тебя уже ждали Николай Бердяев и Константин Леонтьев.

Но я больше любил другой зал, этажом выше, это был отдел технической литературы, маленький, почти пустой, совсем бесшумный, где на столе с зеленым ламповым плафоном лежала стопка книг, а из окна открывался вид на Кремль, сказочный терем с куполом Ивана Великого…

В истории бывают моменты, когда все вдруг фокусируется в одной точке – и страх, и ненависть, и надежда, и разочарование, но лето 1991-го оказалось не просто трагическим, это была катастрофа.

В начале июня ко мне в аспирантское общежитие приехала мать, растерянная, тревожная и одновременно заторможенная – в ней словно застряла тайная мысль, терзавшая ее изнутри.

Уже полгода врачи не могли определить источник боли и, измаявшись вместе с ней, отправили на консультацию в столичную онкологию.

Ночевать в общежитии маме было нельзя, но я на свой страх и риск укрыл ее в комнате – мы пробирались к лифту мимо спящих дежурных только ранними утрами и темными вечерами Юго-Западной городской окраины.

Поликлиника была перегружена больными, они сидели на стульях, подоконниках, ступеньках лестниц – всюду, где можно и нельзя. К концу первого дня маме сказали, что у нее опухоль, через неделю сделали пункцию, а 12 июня намекнули, что будут облучать…

Солнечный полдень этого страшного дня я не смогу забыть уже никогда. Мама бодрилась, а я, внутренне крича, смотрел на Москву-реку с яркими от света белыми теплоходиками и закрывал уши от радиотрансляции – по радио и телевидению громогласно «принимали в президенты» Бориса Ельцина.

В конце июля её положили в палату клиники имени Герцена, напротив ипподрома, и стали готовить к операции, до которой еще нужно было дотерпеть – и тут маячила очередь!

«Слово к народу», подписанное лучшими людьми России, поразило маму, она нашла в нем подтверждение своим мыслям и горячо пересказала его соседке, но наткнулась на стену – «подруга по несчастью» оказалась убежденной сторонницей Ельцина.

Потом, спустя три года, в такой же сиротской соседней палате, с подвязанной к протекающему крану марлей, будет умирать презираемый властью великий Леонов…

«Три дня в августе» подарило надежду не только маме и мне – почти весь наш этаж ликовал и танцевал, ожидая не просто смещения «пятнистого», но, прежде всего, возвращения к здравому смыслу. Но члены ГКЧП оказались слабаками – я это понял, увидев из окна, как танковая колонна, растянувшаяся по проспекту Вернадского, не сметала все на своем пути, а останавливалась, как вкопанная, перед светофорами – разве так делают перевороты?!

Может быть, поэтому мама тяжело перенесла операцию – надежды уже не было.

В конце сентября, когда грустно опадали желтые листья кленов, я отвез мать во Внуково, еле разместив ее костыли в красном «Икарусе». После регистрации мы оказались в накопителе, из которого на летное поле меня уже не выпустили. Стюардесса, вместо того чтобы вызвать санитарную машину, стала вести маму до самолета пешком, чуть поддерживая ее за локоть.

Моя страдалица, пытаясь догнать ушедшую вперед толпу, ковыляла, неловко переставляя костыли, поминутно останавливалась, не справляясь с одышкой, вытирала слезы… Как же я виноват перед тобой, мама!

Она умерла осенью 1993-го, сразу после расстрела Дома Советов…

 

Капитуляция

 

    – Это безобразие! – недавно назначенный университетский проректор по научной работе Берзинь был вне себя от возмущения. – Отчеты по науке сдают в самый последний момент, чуть ли не под Новый год, а то и в январе! С подобной практикой пора кончать!

После зимних «каникул» в просторном кабинете грозного начальника, бывшего спортсмена, а ныне молодого доктора наук, вызывавшего у подчиненных изжогу не только своим огромным ростом и всегда хмурым видом, но и неприятным, каким-то скрипучим тембром голоса, сидели нахохлившиеся деканы факультетов, а над их головами сотрясал воздух Берзинь:

– Годовые отчеты теперь будете готовить не в ноябре, а в октябре, крайний срок сдачи – первое ноября! К нарушителям будем принимать особые меры.

В сентябре в помощники проректора по науке откомандировали только что закончившего аспирантуру молодого преподавателя Петрова, и Берзинь сразу же дал ему «ответственное спецзадание»: контролировать выполнение своего приказа.

Петров с унылым видом приходил в крохотные комнатки заведующих кафедрами, где его поначалу принимали за студента, и напоминал в очередной раз о том, что срок сдачи теперь – не первое декабря, а первое ноября. Все рассеянно кивали головами, но никто ничего не делал. Музыкально-педагогический факультет весело и легкомысленно щебетал в ответ на его стоны, историки смотрели на Петрова, как сквозь прозрачное стекло, а один из заведующих на физмате, округлый и самодовольный, словно только что сделавший важное открытие, и вовсе его «послал»:

– Кто ты такой, чтобы меня учить? Молоко на губах не обсохло, а туда же!..

Петров обиделся и пожаловался начальнику. Берзинь мгновенно вызвал «непокорного», и через два дня отчеты физмата первыми легли на стол проректора. Остальные благополучно тянули резину.

Первого ноября в проректорский кабинет так никто и не пришел. Взбешенный начальник раз за разом направлял своего помощника по хорошо знакомым адресам. Петров уже не говорил, а просто открывал кафедральные двери и стоял в них вопросительным знаком.

Первое декабря тоже оказалось «пустым». Берзинь плюнул на субординацию и сам стал звонить заведующим. К двадцатым числам декабря слабые, пока еще тонкие бумажные ручейки потекли в сторону проректорского кабинета. Половина отчетов была сдана, небольшая часть поспела к новогодним праздникам, а треть – отсутствовала. Проректор метал громы и молнии, приказывал и наказывал, но «порядка» добиться так и не смог.

– Неужели так трудно сделать отчет к сроку? – скрипел он, обращаясь к испуганному помощнику, не ожидая, впрочем, искреннего сочувствия. – Неужели быть ответственным так сложно?.. В его голосе уже чувствовалась обреченность.

Совместными усилиями два незадачливых администратора смогли только к концу января «выбить» все кафедральные отчеты, за исключением музыкальных – нужные бумаги они принесли, что-то напевая себе под нос, только… в феврале.

Еще через месяц деканам было сказано, что все будет по-прежнему. Берзинь

капитулировал.

 

Карбонат

 

Вот уж не думал, что когда-нибудь окажусь на Рублевке! И не где-нибудь, а на самом настоящем съезде… Коммунистической партии Российской Федерации.

Тогда, в начале нулевых, компартия учредила что-то вроде союза патриотических сил, стремясь собрать в единый кулак всех патриотов – дело, как учит история, благородное, но абсолютно неосуществимое: сколько у нас людей, столько и партий.

Пригласили меня – то ли в качестве вологодского гостя, то ли наблюдателя; в общем, в статусе праздношатающегося.

Возле станции метро гостей поджидал «Мерседес», – автобус с тонированными стеклами, который и повез нас в самый дорогой поселок элиты, Жуковку. По пути я с изумлением разглядывал частные трех-, пяти – и даже девятиэтажные (!) дворцы, стремящиеся хоть как-то приподняться над высотным забором, чем-то напоминающим Кремлевскую стену. У ворот олигархических владений дежурили охранники в черных костюмах, обязательных белых рубашках и галстуках – они изнывали на солнцепеке, но стойко переносили «тяготы и лишения» своей холуйской службы.

Жуковка оказалась неожиданно скромной снаружи, словно путана у входа в «Метрополь», а вот внутри…

Я сразу понял, что такое богатство вижу в первый и в последний раз… Гостиница в центре поселка походила на американский круизный лайнер – в ней было все, и все это было построено и оборудовано по высшему разряду. Если паркет – то из самых ценных пород дерева, инкрустированный с удивительным изяществом; если блистающие двери – то такой красоты, что даже урод в них смотрелся бы душкой; если картины на стенах – то подлинники итальянских мастеров; если сады – то висящие, парящие и благоухающие немыслимыми запахами; если девушки обслуги – то такой внешности, от которой таяла душа.

До начала мероприятия оставался час. За это время я почти потерял дар речи, способность здраво мыслить и внятно смотреть. Единственное, что во мне еще сохранялось – это чувство голода. Ведомый желанием, я отыскал на первом этаже буфет, больше похожий на дворцовую палату. За стойками в свете ламп переливались высокоградусные бутылки всех марок, за стеклами витрин манили живописно разложенные деликатесы.

Я выбрал из неизвестных и знакомых названий самый тонкий бутерброд с карбонатом и заказал к нему чашечку кофе. На ценник даже не посмотрел – в кармане лежали заработанные за целый месяц деньги, а заодно и обратный билет. Через мгновение с зарплатой мне пришлось расстаться…

Я давился карбонатом, сидя за столиком, и лихорадочно соображал, пытаясь вспомнить, в какие эмпиреи упорхнул мой рассудок.

Звонок вернул к действительности – надо было идти в конференц-зал. Там, сидя в кресле с краю, я стал разглядывать делегатов.

В президиуме разместились три Геннадия: вождь Зюганов, спикер Селезнев, – они приехали на черных «Ауди» в милицейском сопровождении; «красный» предприниматель Семигин, а также Сажи Умалатова, стойкая защитница СССР.

В зале я тоже искал знакомые лица, и нашел: это были актеры Елена Драпеко, бессмертная Лиза Бричкина, и Иван Рыжов, «дед всея Руси».

Заседание началось. Выступления, указанные в программе, шли чередом, все – по теме, но ораторов тянуло совершенно в разные стороны: один призывал изничтожить олигархов, другой – их приручить, третий клеймил церковь, четвертый хвастался знакомством с Патриархом, пятая укоряла мужчин… не помню, за что, но правильно – нечего увлекаться бесполезными разговорами.

В антракте…ой, извините, в перерыве, коммунисты, сочувствующие и все остальные тонкими струйками просочились в ресторан.

Ах, что это был за ресторан! Светлый, яркий, зеркальный, музыкальный, – за роялем играл Шопена лауреат международных конкурсов, наверное, для поддержания аппетита. А какие лакомства нам предлагались! Половину из них я видел впервые.

Официантки, приглашенные, вероятно, прямо с конкурса красоты, вручили нам папки с меню. Я, по скромности, заказал борщ, мои случайные спутники оказались бойчее – аромат их блюд словами было не передать, только междометиями.

Вволю загрузившись съестным, мы вышли в фойе, и тут…

Лучше бы я не видел этого изобилия: на белоснежных длинных столах, стоящих вдоль стен, была выставлена бесплатная снедь и горячительное всех типов и расцветок: армянские, греческие и французские коньячные бутылки; бокалы с шампанским, винами и водкой; фрукты, сладости и бутерброды всех видов: черная икра, красная, балык, осетрина, сервелат…

Карбонат!!!

Настроение резко испортилось. Еле досидев до конца, я выскочил на свежий воздух, где на парковке тихо мурлыкал автобус. Через час я очутился в том же самом месте, откуда и начиналось незабываемое путешествие – у перехода в метро.

На память у меня остался выданный все участникам съезда небольшой синий пластиковый портфель с блокнотом и ручкой внутри – подарок от Геннадия Андреевича Зюганова.

И на том спасибо.

05.04.2018
Виктор Бараков
1
31
Виктор Лихоносов:
ТУТ И ПОКЛОНИЛСЯ

…Разве можно сомневаться, что этот камень святой?
Разве пролитые на нем слезы и миллион поцелуев
с искреннею верою и любовию не освящают его?
Разве горячие молитвы над ними в продолжение
веков не делают его святым для веков последующих?
И. Ювачев, 1909 год

Походи там, где ходил Господь Иисус Христос.
Епископ Каллист Диоклийский

1

Так игумен Даниил в XI, дьякон Зосима, игумен Варсонофий в XV веке приговаривали после описания какого-нибудь святого угла в Палестине. Теперь и я, дитя советского тления, могу сказать то же. Спасибо Господу, что он допустил меня на долины и горы свои. Но не каменистой тропой и
не от зари до зари влеклось наше стадо: легким туристским маршрутом и в одночасье пристали мы к Иерусалиму. Душе моей не досталось того чувства тихого приближения, которое испытали все древние странники. Туризм укоротил преклонение. Нет больше на свете терпеливых паломников. Я с обольщением думал на Святой Земле о путниках «времен старых». Думаю и сейчас, дома, на берегу Азовского моря. «Хожение» игумена Даниила развернуто на моем столе. Под заголовком написаны моей рукой даты, когда читал. Вот читал 29 апреля 1985 года в Пересыпи. Потом тут же 8 декабря 1987 года, после Греции, и 20 ноября 1993 года уже на пароходе в Средиземном море. Шли в Хайфу из Александрии. Было такое мгновение на моем веку! Хочется побыть в том ожидании еще. Но уже первого раза больше не будет. «И видел все своими очами грешными…» Подойду к столу, положу росяную иорданскую каплю на губы. Потрогаю камешки и земельку из Гефсиманского сада. На столе елей из Вифлеема. В книге засохшие листики из Капернаума, из Табхи. На шкафу открытка с ликом великой княгини Елизаветы Федоровны.

Выйду за ворота, ветер дует в сторону Тамани; и даже во тьме, когда в просторах звезд и в земных верстах смыкается время, трудно не удивиться, что в Тамани, изрядно уже безбожной, ступала нога святого Андрея Первозванного и жил как-то преподобный Никон.

За стеной звездной ночи все так же, как раньше, таятся в Иерусалиме и в Тивериаде святыни.Опять все далеко, за морем. Тысячу лет обрекали себя русские на дожди и зной, на опасность гибели в пучине моря, шли и плыли туда. И у Гроба Божьего поминали всех Русской земли князей и бояр и всех православных христиан, писали имена и клали у Гроба Господня с шепотом: «Да помянет Господь в царстве своем…»

А нынче что?!

2

Тень русских богомольцев, бабушки моей, учившей меня молитве «Отче наш», водила меня по камням и ступенькам; и, как они (Даниил и Варсонофий) причитали на следах Божьих, я причитал по их косточкам: «Вспоминаю вас и хожу с вами». Может, за то, что я душою живу во всех временах, ангел выбрал меня на сочувствие праведникам и созерцание начальной обители. Из колодца старины прибывает целебная вода. Может, и решилось все в те часы, когда читал я древнее и что-то выписывал. Не летом ли это было?

В июле, 12 числа (день апостолов Петра и Павла), проснулся я в Пересыпи в пятом часу утра, умылся водой из бочки, нащипал укропу и в маленькой хатке, похожей на келью (узкое окно, низкий потолок), раскрыл «Словарь книжников и книжной древности», прочитал несколько страниц о монархах и епископах и пошел к морю. Какое множество книг забыто навсегда! Песком засыпаны «Книги святых мужей», «Лествица Иоанна Синайского», даже «Слово о погибели Земли Русской»; умираем с газетами в руках, обморочили себя свежими сплетнями и лживыми обещаниями политиков; святые жили давно, и правда их далеко от нас. Шел и думал об этом.

Блаженны утренние часы. Никого нет. Земля, небо, цветы и деревья. Скелетом кажется голый базарный ряд с навесом на столбиках. Магазин по-амбарному закрыт на висячий замок, окна в хатах прикрыты, дворы пусты и сиротливы. В конце проулка, тоже дремного и позабытого на ночь, дальним краем обнажалось с каждым шагом море.Чайки еще не летали и не падали камнем за рыбкой. Вода как тысячу лет назад. Рачки (мормышки) в мокром песке. Все такая же, как при Никоне (если он тут бывал), столом срезанная гора за гирлом (старым устьем Кубани); и косой высокий берег под Голубицкой так же, как при Никоне и при турках, гнется к Темрюку. Нигде нет людей. Знают ли чайки, в каком веке они живут, в каком году?Время в их собственной жизни. А мое еще и в тоске памяти. Когда смотришь в небо и на воду, то чувствуешь, что времени нет. В этом немом просторе так ли уж я далеко от епископа Ефрема из XI века, о котором читал спросонок, или игумена Даниила, автора «Хожений во Святую Землю»? Заметно ли берегу, что только через тысячу лет явился сюда я? И разве давно молился преподобный Никон? Ефрем, Даниил, Никон – только череда рождений и смертей, буквы на бумаге, смолкшие голоса, но для звезд они те же мормышки, божьи коровки или муравьи, умирающие и вечно ползающие без имени. Сколько было святых! Если бы люди не научились писать, не знал бы их позже никто никогда. И тысячу лет назад кто-то утром ходил поберегу, отсчитывал мутные века и дивился: сколь-ко было! Где они?! Кто нынче прочтет «Словарь» или «Хожения», на мгновение приблизит их, для всех прочих они покрыты плитой небытия. Их нет,в молчании исчезли вместе с мириадами паучков и божьих коровок, которых никто не жалел и не вспоминал никогда. Но зачем же немыми звуками вопрошает наша душа и будто скучает без тех, кто назад не вернется?!

А еще за три года до этого написал я немного о своих грезах побывать на Святой Земле. Написал, взял с собой в Америку, привез назад и в кабинете своем… потерял. Перерыл все – нету! Наверное, Господь не хочет, чтобы я во грехах жаждал благости. Рано мне. Так думал.

И уцелели черновые листочки, выписки из путешествий русских людей. Они писали и рассказывали так, как мы уже не сможем. Мы подпорченные люди.

Они писали, кажется, одной душой. Я читал и шел за ними по пустыне, по долинам и горам мимо развалин Капернаума к Генисаретскому озеру, в Тивериаду, к селению Магдала (где родилась Мария Магдалина), но не чаял сказать, подобно им: «Здесь и меня, грешного, сподобил Бог походить и осмотреть землю Галилейскую…» Назарет – «цветок Галилеи», но мне из колодца, к которому ступала Дева Мария, воды не испить; я не буду там стоять. С хоругвями шли русские люди к реке Иордан, и в их руках сверкали ризы икон, они пели, одеты были в белые саваны, в них лягут они когда-то в гроб. Нога моя не потрогает святую воду. Шли они раньше пешком, малое число ехало на ослах; отдыхали, пили воду из колодцев, ночевали на камнях, кое-кто вставал затемно, спешил к Иерусалиму, блуждал. Бог осенял их своим перстом каждый миг. С великой скорбью целовали они святые камни, все дни и часы жили под знаком преданий, скорбели под слова Иоанна Дамаскина: «…Все мы из земли, и в персть разрешится наше тело до того времени, когда придет Господь…» Не мне, не мне удивляться и тихо восклицать: «Спаситель так же ступал на эту почву, как и мы; пред Ним открывались те же виды, что и пред нами. Он пил из тех же ключей, солнце так же согревало в Его время, и Он искал прохлады в тени смоковницы. Мы знаем, сколь долгое время Спаситель прожил в Назарете, в городе не осталось ни малейшего видимого следа его пребывания. Но не та ли маслина и смоковница упоминаются в Евангелии? А эти горы и вся окрестность! Сколько раз взор Спасителя останавливался на них!» Д. Скалон это писал после путешествия с великим князем Николаем Николаевичем-старшим в 1872 году.

Русская женщина из Нью-Йорка молилась Сталина. Чтобы причаститься у Гроба Господня,целую ночь провела она в храме. Исповедь взяла за вечерней в Елеонской обители, у греков. Две только лампады горели ночью на Голгофе и в часовне Гроба. В безмолвии дожидались с игуменьей утра, молились, разложив иконки, записочки, крестики, за Россию, гонимую церковь, а в Великую субботу зажигали свечки от благодатного огня, который дается с гробовой плиты только православным. Один раз в год свершается чудо самовоспламенение ваты на Гробе. Мы выросли без рассказов об этом. И не принесем мы со всенощной огонь Св. Духа. И не будем в ту ночь там никогда. Вокруг места распятия вся история. Сколько ни читай, не воспринять кровно того, что предстает живому. Надо побыть там подольше и все исходить ногами. До конца дней пребудут с тобой и темница Христа, и место, где императрица Елена обрела честной крест, и к востоку дом Пилата, Овчая купель, и «на расстоянии брошенного камня дом Иоакима и Анны», а еще чуть поодаль – ворота в Гефсиманский сад. «Тут и поклонился». Не поклонюсь, не пройду там.

В Сан-Франциско подарила мне русская женщина «Описание святых мест Палестины» – старую книжку о. Пантелеймона, настоятеля Гефсимании. Портрет о. Пантелеймона, фотографии странников, шрифт с ерами и ятями, стиль потерянного теперь смирения – эхо России, простодушного православия. Я был рад этому подарку. Предчувствовал соизволение свыше? Грешнику, в суете перетершему бабушкины наставления, суждено ступить на землю Христа? Испорченного советского человека Бог допустит к себе и сложит персты его, и притянет колена его к звезде волхвов в Вифлееме и к Гробу в пещере в Иерусалиме?

3

И случилось: 21 ноября (собор Михаила Архистратига) я был и молился у Гроба Господня. Я стоял там, где за века преклонилось несметное множество людей. Не смогу описать дорогу от Яффских ворот (через узкую торговую щель), площадь, двери, розовую плиту миропомазанья, темницу, Голгофу, придел Ангела в кувуклии. Не от срока рождения своего, а века шел я сюда.И помнил, помнил я каждое мгновение: вслед за другими, вслед за многими. С писателем С. положили мы руки на гробницу, я снял с шеи цепочку с крестиком и распростер на плите. Прочитал «Отче наш». Опускался на колени, лбом касался ребра гробницы, просил прощения, научения и жалости к себе. И тихо, покорно вышел, взял у седого грека елей и свечки, прощально склонился к плите миропомазанья, на площади оглянулся на двери: несколько минут назад я еще не стоял там!

4

На пароходе в Хайфе я прочитал своему курганскому другу стихотворение Бунина:
И цветы, и шмели, и трава, и колосья,
И лазурь, и полуденный зной…
Срок настанет, Господь сына блудного спросит:
«Был ли счастлив ты в жизни земной?»
И забуду я все, вспомню только вот эти
Полевые межи меж колосьев и трав,
И от сладостных слез не успею ответить,
К милосердным Коленам припав.

5

Это было мгновение моей жизни. Отныне она разделилась навсегда: до и после. Из многих дней, что отпущены мне, три я дышал воздухом Палестины. Почему в этот год – не раньше, не позже – выпал срок моего путешествия? Пятого ноября я выехал в Москву, двенадцатого в Одессу, пятнадцатого стоял опять на языческой скале Акрополиса в Афинах, восемнадцатого взирал на пирамиды Хефрена и Хеопса в Египте, блуждал по базарам Александрии и спускался в христианские катакомбы, а двадцать первого-двадцать третьего привозил в Хайфу освященные крестики, елей, листочки, землю, святую воду Иордана. Кто расписал мои дни? И почему я, все чаще тоскующий по детским истокам дней в Сибири, тотчас вступил в пещеру рождения Христа, а не в кувуклию Гроба Господня? У звезды вифлеемской причастился я еще раз к колыбели своей, намеченной по воле Божией. Верю, что не случайно появился я на свет в сибирской глуши. Зачем-то спасал меня Бог от смерти и дал мне с молодости благонравных друзей; потом пустился я в скитальческую путь-дорогу, покорен был книгами, великими именами, так возлюбил старину, что кое-кому казался юродивым; зачем-то писал за границу русским, почитал в них Россию православную, царскую, какой никогда больше не будет; зачем-то облюбовал уголок под Таманью и живу здесь подолгу. И, может, неспроста приспело путешествие в Палестину? Какие нечаянные совпадения! Достаю с полки забытую мною книгу, раскрываю, и выпадают строки XIV века: «Потом в понедельник утром ноября в двадцать первый день мы отбыли, а вечером пришли в Вифлеем, где родился Господь наш Иисус Христос». Через пять веков в этот день пришли туда мы, но не сподобимся написать так: «…Поодаль города мы разулись и вошли внутрь босые… и шли мы в великом благоговении…» Нечего кривить душой, мы вышли из автобуса, как выходят туристы всего мира в любом месте.

В храме Рождества нам прочитали лекцию о византийских колоннах и мозаике мраморного пола. В пещере многие из нас, соблюдая какое-то непонятное «цивилизованное достоинство», не подползли на коленях к серебряной звезде с шестнадцатью лампадами над ней, не покорились преданию, обозрели и вышли, как из музейной комнаты. Что ж, нельзя лукавить: отвыкли от всего старого. Я тоже не похож на мою бабушку, тем более на игумена Даниила. Когда-то приезжали в Иерусалим русские люди и возвращались назад, в тысячелетнюю православную, то великокняжескую, то царскую Россию и не пугались, что после них она в какой-то страшный год перестанет такой существовать. Небесная звезда заткнется звездой масонской. Нигде у нас больше нет в келье святого старца. И от каменистых спусков и взгорий за церковью Рождества так печаль-но было тянуться соображением к измученной,все еще распятой России. В какую скорбь впали бы наши предки, встречая повсюду некрещеный,неверующий муравейник русского народа. Если бы плыли с нами на пароходе русские из Америки и Европы, то после поклона в Иерусалиме или в Назарете встали бы за столами на ужине и хором прочитали молитву. Но мы, все еще советские,ужинали как обычно. С молодости отвлекли мы душу от божественного напева увещаний: «…И долголетен будеши на земли… не отвержи мене во время старости… утоли моя печали… и до века не оскудею…». Повсюду дома высокомерие и легкомыслие телевизионного просвещения, тупость всезнания плащевокурточной публики. Держат большевики перед Патриархом свечки в руках на Пасху, а в день Св. Дмитрия Ростовского спускают вооруженных псов на народ. Великий пятнистый предатель блудил в Иерусалиме в еврейском синедрионе и не пошел по стопам русских к монастырским воротам на горе Елеонской. Обнимал зато проходимца из Америки, скупавшего после революции наши иконы. Государь обнимал казачьего генерала, сказавшего ему в Зимнем дворце: «Прошусь, Ваше Величество, в отставку, пойду поклониться Гробу Господню, помолюсь за казачество и за то, чтобы послал Господь Вам наследника». Господи, прости нас. Мы не помнили в Александрии, что там отсекли главу св. евангелисту Марку,в Афинах примеряли шубы и миновали церковь с византийским куполом. Долгая дорога к Богу нам недоступна. Рассказывали мне: выходил казак из станицы Пашковской по весне, а возвращался до-мой через год. Брал в корзинку гусят, шел на юги кормил их, ночевал где придется, в Иерусалим подходил – уже гуси были большие. Наверно,много расспрашивали его в хате, когда вернулся; нас спрашивали про магазины.

«Привези святой воды», – сказала мне матушка, когда мы, сняв последние плоды, пили вечером 31 октября чай с облепихой. Я не успел съездить в Тамань за крестиками. Как бы чудесным образом от преподобного Никона, основавшего в XI веке в Тамани церковь Пресвятой Богородицы, должен был я забрать эти крестики и принести в Иерусалим. Семь лет назад матушка молилась в пасхальную ночь в этой церкви. В Тамани бы и лежать нам в вечном покое. Часто думаю об этом, но не говорю матушке.

«Матерь Божия там лежит? Я была маленькая, жили в Елизаветино еще, моя бабушка Елена пришла в гости. Мы на печку положились, и она стала нам назубок читать. «На Сионской горе, на… земле, там стояло древо кипарисное; под тем древом мати Божия почивала. Пришел сын Иисус Христос: «Мати моя, ты спишь или так лежишь?» – «Я недолго, сынку, спала, да много во сне дива видала. Не иначе ты жидовьями взятый, на кресте разопьятый. Терновый венец на голову тебе надевали, копьями ребра прибивали, золотые чаши подставляли, восточной крови до земли не допускали».– «Это, мати, не сон, а истинная правда». Кто эту молитву прочитает, того Господь не забывает. Я уже старая, позабыла, путаю, может, какие слова».

И замолчала моя матушка, наверное, о смерти задумалась, о матери своей и о деревенских днях, когда водили ее в церковь, а дома никогда не садились за стол без молитвы.

Может, все бабушки мои в своих невесомых селениях и мать во дворе в Пересыпи чувствовали, по каким камням я хожу и как жалобно вспоминаю их.

От церкви Гроба Господня вышел я в узкую улочку, араб-торговец ухватил меня за руку, задержал, и я отстал от своего курганского друга, поторопился не вниз, а вправо и заблудился. Жутким одиночеством передернуло меня на мгновение. Никогда не совпадут чувства кельи и улицы. Я в арабском квартале; вечер, прохожие, никому нет дела до того, зачем я здесь издалека, с мироощущением тысячелетий. Три дня назад я также отставал в египетской Александрии. Все еще сказочный, пугающий непеременчивостью Восток открылся мне. Такой древний, непонятный, чужой. Какой шум! Мне надо искать Яффские ворота. Щелистая улочка лежала пологой лестницей. Слава Богу, наши стояли над развалинами, и, наверное, была это Овчая купель. Гидша показывала рукой на мечеть Омара, занявшую собой гнездо храма Соломона, и на святилище Тайной Вечери Иисуса Христа, с гробницей царя Давида под ней. Далеко в ухоженной пропасти шевелились фигурки – то евреи в ермолках пришли к стене Плача.

После ужина на пароходе поэты читали в салоне стихи. Так, обо всем. В баре долларовые дамы весело пили вино. В кинозале запустили американский фильм «Запах женщины». На самом верху бушевала дискотека.

Я вышел с другом на палубу. Скалистая Хайфа пестрыми огоньками взбиралась на небо. Жаль, не было с нами писателей, с которыми в 1981 году путешествовали по Северу, мечтали собраться этой же компанией еще раз. И не поднять сюда анахорета из Абрамцева, сердитого в правде писателя из Верколы, чалдона из Сростков, художника из Москвы, критика-кубанца и еще кой-кого, – Бог взял их к себе навсегда. С хранителем древности наше путешествие стало бы бесконечным погружением в сказку веков. Он тоже уже высоко-высоко.

Пишу, а матушка бережно несет мне к столу чашку кофе и горячий пирожок. «Вечером напишем письмо крестной, – говорит. – Ты не отослал ей святую воду?» Она ушла, а я с горькой радостью подумал: еще мы на земле вместе! Господи, продли наши дни, жду милосердия Твоего. Я поставил на диск пластинку, которую купил в Вологде двадцать четыре года назад, – «Не отвержи мене во время старости». Виноградные листья за окошком темнели после захода солнца. Запели «Херувимскую».

6

Прочитаю ли строки в Евангелии, в записях путешественников, увижу ли заголовок стихотворения, всегда теперь, о Гефсиманский сад, вспомню полдень 22 ноября и буду идти к твоим маслинам и смоковницам той же дорогой. Накануне мы ужинали, и писатель С. сказал:

– Сегодня нас не повезли в Гефсиманию, в церковь Марии Магдалины. Там гроб Елизаветы Федоровны. Стена Плача – это интересно, конечно, но если мы у Елизаветы Федоровны не побудем, считай мы русских святынь не видели… А уже поговаривают, что завтра будем день сидеть в Хайфе. Вы разве не читали о Елизавете Федоровне? – спросил он у москвича. – Елизавета Федоровна – родная сестра императрицы. Ее канонизировали. В 1905 году – у нее на глазах бомбой разорвало мужа, великого князя Сергея Александровича. А в день его ангела в 1918 году большевики сбросили ее в шахту под Алапаевском. Она упала не на дно, а на выступ. Рядом с ней нашли князя Иоанна. Она до последнего пела молитвы, а все вместе они пели Херувимскую. Пришли колчаковцы, подняли их, через всю Сибирь повезли в Пекин. А оттуда в Палестину: Елизавету Федоровну и послушницу Варвару. В медных гробах. Врач Судаков пишет: «Тело Елизаветы Федоровны источало благоухание и было мироточиво». Вот. Неужели вы не слыхали? Вот так мы живем в России. Беда.

Утром повезли ученых в Иерусалимский университет. С палубы парохода я случайно заметил автобус. Быстренько заскочил в каюту, похватал кое-что в дорогу и сбежал вниз. Подпертые высокими спинками сидений молчали перед отправлением ученые. Я тотчас увидел С.!

— Пока они будут рассуждать в университете, мы пешочком пройдемся в Гефсиманию, – сказал он. Пусть они поспорят, потолкут науку, кофе бесплатно попьют, адресами обменяются.

Я был рад, что еду с ним. Еще в студенческие годы читал я его книги о русских проселках, об иконах и монастырях.

Живешь на земле десятилетия, а помнит наша душа минуты, часы, дни. Опять были холмы и впадины Иерусалима, еврейские символы архитектуры и крепостные твердыни, магазины роскоши, аптека какого-то Левенталя и евреи со всего мира на земле праотцев: европейские платья, лапсердаки, белые шарфы до колен, ермолки, черные круглые шляпы; какая-то вечная особливость, тайна в глазах, отчужденность.

У нас своя тайна: близ горы Сион мы продвигаемся к церкви Марии Магдалины, поставленной детьми Александра III, к русским могилам. 17-й год никак не отпускает нас.

От Яффских ворот мы пошли направо, все время понижались, миновали арабские торговые ряды, какие-то по правое плечо ворота – что заворота? Может, узнаю когда-нибудь в другой раз. В Гефсимании Христос спускался по мощеной лестнице Маккавеев – тоже никто не подскажет, где она; от Силоамского источника вышел он через ворота за Кедронский поток. Как тепло, солнечно! Неужели я в Иерусалиме? На чей след ступаю? Царство небесное всем, ходившим здесь или чаявшим ходить: и игумену Даниилу, и великому князю, и белогвардейцу, и казаку с Кубани, «уволенному в Иерусалим для богомолья и всегдашнего там пребывания». Бабушке моей царство небесное. Она бы рада была принять крестик, освященный в Вифлееме. В далекой Сибири на березовом кладбище лежит она десятый год.

Нету с нами поводыря, и мы идем за русскими женщинами, которые тоже в Иерусалиме впервые. Они с нашего парохода. Одна из Ельца, другая из Парижа, мадам К. Это она меняла в банке доллары на шекели, и, пока ее ждали, я разглядывал проходивших мимо евреев. Как были мы одиноки среди них! Они тысячу лет шли к своему дому Давида, стеклись рекой к стене Плача, мы в своей древней России все разбегаемся врозь. В окружении ветхозаветных сионских высот, под покровом гефсиманских страданий Христа, в какой-то неведомой еще нам тишине церкви св. Марии Магдалины укрыта в гробнице частичка русского исхода. И даже женщины впереди: живая и смышленая в чужих краях ельчанка и мадам К. из Парижа – символ расколотой России. Ельчанка ищет дорогу в Гефсиманию по описаниям, сама душа помогает ей поменьше плутать. Будничность арабов и евреев, привыкших к праху истории, утончает наше изумление: неужели мы здесь? Мы растворяем свои чувства в веках, они поглощены минутой самой жизни. Так всегда разделены путешественники и аборигены.

Стена обрубается на углу и тянется дальше, обозначая переход к новой части света (кажется,север). Вниз, вниз, к Кедронскому потоку. Вверху Елеон? Для кого это существует из века в век, из года в год? Но как будто не было и нет этого капища: русских надолго отлучили от этих пещер, пятин, «полных костей человеческих». Где в Кедронском потоке тридцать лет подвизался в пещере Иоанн Дамаскин? Там или вот там? Вскружилось нечаянно: в рассказе Ю. Казакова «Плачу и рыдаю» герой цитирует Дамаскина: «Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть и вижу во гробе лежащую, по образу Божию созданную, нашу красоту, безобразну и бесславну…»

С. вдруг замер на месте, я подошел к нему.

На высоком горизонте кончалась гора Елеонская с храмом Вознесения, с пядью земли, на которой последний миг пребывал Христос, и по серокаменистому склону в лучах тихого солнца круглыми маленькими чащами кипарисов и олив зеленела опушка МОЛЕНИЯ О ЧАШЕ, а от наших ног спадала к Кедрону дорога; там, в версте от нас, слева в купели оврага был храм Богородицы, а справа пятиглаво замерцала стручком наша русская церковь Марии Магдалины.

Мы перекрестились.

«Потом приходит с ними Иисус на место, называемое Гефсимания…» И открыли нам монашки двери, и вошли мы в чистый (как все вокруг) безлюдный храм, поклонились иконам в жемчужно-серебряных ризах: Божией Матери Елеонской, Скоропослушнице, Нечаянной Радости, Владимирской, Державной. Все родное. К своим пришли. А в правом приделе высоко от пола росла гробница. И чувство, помню, было такое: так вот она где, святая Елизавета, царская сестра, алапаевская жертва, как близко под тонким светлым рядном ее мощи!

С. пал на колени, вцепился пальцами в край гробницы, в одно мгновение отделился, лицо его тотчас измучилось сочувствием; он так хотел дойти сюда, переживал: вдруг не сбудется! Я его еще таким не видел. Потом, когда мы шли к церкви Гроба Богородицы, я держал его под локоть как близкого мне и очень русского человека. Почти вслед за ним стал на колени и я. Мы поцеловали частички мощей великой княгини, Василия Великого, св. Афанасия. Нежные молодые монашки пропели акафист.

Был день иконы Божией Матери Скоропослушницы.

На крыльцо со ступеньками по бокам вышел я тихо, благодарно, да, благодарно, все-таки удостоился! На Елеонских склонах любила пробуждать чувства Матерь Спасителя. Не здесь ли снова слышался ей голос Его: «Мати моя, ты спишь или так лежишь?» Не поднялись мы к церкви Слез Господних и уже выше к церкви Вознесения. Уже надо было торопиться назад к Яффским воротам. Я всех вспомнил: родных и близких, писателей и друзей.

Пусть и меня вспомнит кто-нибудь, когда выйдет из притвора, спустится с крыльца налево, потом повернет еще раз вдоль стены и поднимется к могилам – там по правую руку заметит дерево. Пусть растет и века стоит оно – я под ним наскреб серой земельки. От него повыше могилки с крестами. До конца дней буду я особо жалеть русских, умерших за границей. Благочинная Россия! Ты уснула навсегда. Не такой ли печальной, как этот Гефсиманский сад на склоне горы Елеонской, увидится она потомкам?

С. сидел возле вывороченного корня. Я дал ему камешек, подобранный мною у могилок, дал еще шишку. Он держал их на ладони, старчески улыбался («да, вот еще один камешек»). Я спросил его:

– Что будет с Россией?

– Ты бывал в Даниловом монастыре?

– Один раз. Перед тысячелетием.

–Когда монастырь передали патриархии, поставили наместника, появился вскоре какой-то старичок. К нему вышел игумен. После революции старичок (тогда юноша) жил возле монастыря Саввы Сторожевского. Уже церкви грабили. И один монах принес ему ковчежец, в котором была мироточивая голова Саввы, попросил спрятать ковчежец до лучших, как сказал, времен. Старик прятал семьдесят лет. Теперь эти мощи в Даниловом. И из Америки передали частицы мощей Даниила Московского, чудотворца. Так много ли у нас таких людей? Таили ковчежец, верили. Где они? В телевизоре? В писательском союзе? В деревне? У нас на пароходе? Какая это Россия? Последние времена.

Монашки провожали нас до ворот, и закрывала дверцу, благословляла на дорогу в Россию самая старшая, седая гречанка, у которой не успел я спросить: кого видела на веку? Кто приходил сюда из простых и из знатных?

К тому часу открыли церковь Гроба Богородицы. Сорок восемь ступенек ввели нас в пещеру. И в кувуклии, став на колени пред решетчатой нишей, позабыв о присутствии молившейся сбоку эфиопки, услышал (вспомнил) я бабушкин и материн голоса: они меня учили молитве в Сибири, как приходил Христос к Матери: «Мати моя, ты спишь или так лежишь?»
__________________________________________________________________________________ОБ АВТОРЕ: Виктор Иванович ЛИХОНОСОВ родился в 1936 году на станции Топки Кемеровской области. С 1956 года живет на Кубани. Классик русской литературы. О его творчестве восхищенно отзывались Б. Зайцев, Г. Адамович, Ю. Казаков, А. Твардовский, В. Распутин, О. Михайлов, Ю. Селезнев и многие другие. Лауреат самых престижных литературных премий. Создал журнал «Родная Кубань» и 18 лет был его главным редактором.

1994 г.

(https://www.rodnayakuban.com/single-post/%D1%82%D1%83%D1%82-%D0%B8-%D0%BF%D0%BE%D0%BA%D0%BB%D0%BE%D0%BD%D0%B8%D0%BB%D1%81%D1%8F)

 

25.03.2018
Виктор Бараков
1
34
Юрий Максин:
НУЖНЫ ДРУГИЕ БОГАТЫЕ

Богатые и бедные в России были всегда. Но такой ужасающей разницы между ними, такого расслоения, как будто люди живут в разных странах, не объединены общей историей, наверное, припомнить сложно. Не покидает ощущение, что идёт необъявленная, но и не запрещённая война богатой части населения за обладание всем общенародным богатством. На чьей стороне успех видно невооружённым глазом. Успешность человека сейчас определяется количеством заработанных им денег. Условно заработанных, конечно. Как можно назвать заработком средства, полученные в результате грабительской приватизации? Они получены в результате отъёма у всех и последующей делёжки в узком кругу. С участием в этом процессе высших должностных лиц государства. В России образовалась антинародная олигархическая власть, которая покуда и не думает трансформироваться в сторону не отъёма, а последовательного возврата хотя бы части незаконно присвоенной общенародной собственности.

Сытый голодного не разумеет, говорят в народе. Хотя, на мой взгляд, мысль эта от лукавого. Ещё как разумеет, когда припрёт, или когда вдруг захочет разуметь. Предстоит ответить на вопрос: на чём возникает это желание помочь ближнему и начать самому жить не по волчьим законам бизнеса, а по законам человеческой морали?

Для кого-то совесть является злым призраком на жизненном пути, а для кого-то – это безусловное ощущение присутствия Бога в человеке, участие высших сил в его земной судьбе.

Нынешняя президентская кампания лишний раз доказала, что во власти в современной России  людей с низким или средним достатком нет и быть не может. Все зарегистрированные кандидаты, согласно предвыборному плакату, за прошлый год заработали достаточно много миллионов рублей. Откуда могло появиться у них и появилось ли моральное право говорить от имени большинства населения страны, живущего на несколько порядков (в  десятки и сотни раз. – Ю. М.) скромнее? На чём базируется это право людей, идущих во власть, их внутренняя убеждённость в предвыборных обещаниях?

Можно ответить, что и богатые люди бывают с больной совестью. Литераторам за примером далеко ходить не надо, граф Лев Николаевич  Толстой, например. Да, в нашем прошлом много было богатых людей с больной совестью. И благодарная память соотечественников их имена сохранила – и в качестве реформаторов общественного строя, и в качестве движителей отечественной экономики, и в качестве меценатов в искусстве. Деятельность одного только Павла Михайловича Третьякова чего стоит! Будучи успешным предпринимателем, коллекционером, он оставил родному городу – Москве галерею русской живописи. К созданию портретов великих современников он на собственные средства привлекал лучших художников, обеспечивая им достойный заработок, а будущей галерее – настоящие шедевры портретного искусства. Теперь это художественная галерея мирового уровня.

Да, другими были богатые. На Россию смотрели как на свой дом, а значит, стремились её богатства прирастить, саму её приукрасить. Недаром смогла так расцвести отечественная культура в дореволюционной России.

А чем буйно расцвело и продолжает цвести и пахнуть искусство современной России, заражённое ядом наживы, особенно на эстраде и театральных подмостках? Мы имеем сейчас сомнительное счастье наблюдать, как агрессивное новое уничтожает драгоценное старое.

Олицетворением возможности гармоничного существования различных по достатку слоёв населения России, служащих одной цели – её укреплению и прославлению, для меня является судьба великого артиста Фёдора Ивановича Шаляпина. Возросший из низов, не без помощи меценатов, национальный по своей сути талант, стал символом величия, мощи русского человека, России, которую, да, потеряли.

После революции была создана советская империя, искусство которой с течением времени впитало и продолжило традиционные для многонациональной страны ценности. Нравственность как основная черта отечественной культуры, пронизывавшей все слои общества, не позволяла оправдывать нажитое нечестным путём богатство.

Богатство, заработанное честным трудом, трудом нескольких поколений, всегда вызывало уважение.

А миллиарды, наворованные в смутные времена на несколько поколений вперёд в разоряемой, гибнущей стране (а где и когда ещё можно столько украсть!), до сих пор вызывают справедливое негодование и ненависть у честного человека, для которого Родина – не пустой звук. А как иначе? Её природные богатства всегда мыслились в качестве общего достояния, завещанного общими предками, в качестве основы для безбедного существования будущих поколений.

Слой сверхбогатых людей в современной России, называемых олигархами, ежегодно уводит за рубеж суммы, способные при разумном использовании решить любую внутриполитическую задачу, уничтожить ужасающий разрыв между бедными и богатыми. Да и внешнеполитические задачи государством, в котором царят согласие, закон и порядок, решались бы в этом случае без наглых унижений со стороны внешних противников. При понимании того, что в стране создана пропорциональная капиталам опора на все слои населения, что роль компрадоров свелась к нулю, расколоть Россию ни социально, ни политически не удастся.

Власть в стране не должна ходить на поклон к богатым. Богатые должны сами способствовать решению поставленных властью задач, предлагая для этого и свою энергию, и свои капиталы. И этот поворот «в мозгах», в механизме управления государством давно назрел. «Абрамовичи» и «прохоровы» должны войти в историю в качестве презираемых всеми соотечественниками символов бессовестности и агрессивного бесстыдства.

Нужны другие богатые. Их капитал должен работать в России, оставаться на родине, служить ей опорой и в дни благоденствия, и в трудные и подлые времена. Главной отличительной чертой других богатых от нынешних олигархов должно стать служение России и в радости, и в горе.

Не на словах, а на деле. Тогда по праву им может быть присвоено звание элиты нации.

На деятельной любви к своей стране, к своему народу и происходит консолидация общества. Сытый должен разуметь голодного.

Кто-то воскликнет: какая наивность!

Кант говорил: «Я знаю два чуда на свете: звёздное небо над головой и нравственный закон внутри нас». Наивность моя обусловлена нравственным законом, живущим в каждом человеке. Сильнее его на Земле ещё ничего не было. И не будет.

19.03.2018
Виктор Бараков
3
50
Николай Дорошенко:
ПОСЛЕ ВЫБОРОВ Сказка про мальчика Кая и девочку Герду

Победить на выборах должна была программа Грудинина, в которой он предлагал наконец-то покончить с бандитской эпохой “первоначального накопления капитала” и ввести в России налоговые и социальные стандарты развитых государств.

Но США вот-вот должны были начать бомбить Сирию, в которой мы увязи, Порошенко приготовился идти войной на Донбасс, который мы не можем предать, и Англия закатила нам уже почти победную истерику.

Так что чуть ли не за секунды до начала третьей мировой войны среднестатистический россиянин шел к избирательному участку и представлял, как победивший на выборах Грудинин на виду у наступающего на страну врага пытается подчинить себе путинскую вертикаль…

Это в США и республиканцы, и демократы давно сидят во всех структурах власти и после выборов там  ничего не меняется. А чтобы Россию, где все держится на вертикали распилов и откатов, от внешнего врага и от пятой колонны защитить, надо даже начальников над дворниками поменять на новых.

И наш избиратель решил принести в жертву себя, а не страну, все еще на карте существующую…

А теперь он, самый самотверженный, самый благородный в мире избиратель, вернувшись к своему нищенскому рациону, будет вслушиваться в каждое путинское слово, будет с телеэкрана сканировать всем своим отчаявшимся  сердцем каждую черточку в путинском лице, чтобы в его вдруг промелькнувшей улыбке, в выражении его глаз найти хоть капельку той человечности, из которой только и может появиться вместо государства олигархического – общенациональное, вместо кастового – общенародное.

Ведь в нашей Конституции записано:

“Мы, многонациональный народ Российской Федерации, соединенные общей судьбой на своей земле, утверждая права и свободы человека, гражданский мир и согласие, соединяя исторически сложившееся государственное единство, исходя из общепризнанных принципов равноправия и самоопределения народов, чтя память предков, передавших нам любовь и уважение к Отечеству, веру в добро и справедливость, возрождая суверенную государственность России и утверждая незыблемость ее демократической основы, стремясь обеспечить благополучие и процветание России, исходя из ответственности за свою Родину перед нынешним и будущими поколениями, сознавая себя частью мирового сообщества, принимаем КОНСТИТУЦИЮ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ…”

История путинской России напоминает тот эпизод из сказки Андерсена “Снежная королева”, где девочка Герда с терпеливой надеждой роняет и роняет свои слезы на грудь мальчику Каю. Вот только сердце Кая, вопреки сюжету великого сказочника, все еще остается ледяным…

… мне становится страшно…  Вы предлагаете передать власть фактически в руки населения…. Как жить, как управлять таким обществом, где все имеют равный доступ к информации, все имеют возможность получать напрямую непрепарированную информацию…“, – шепчет мальчику Каю в ухо злая волшебница Герман Греф, озабоченная сохранением кастовых “страт” (доктор Геббельс, как мы знаем, выражался более конкретно: «Дайте мне средства массовой информации, и я из любого народа сделаю стадо свиней»).

А девочка Герда продолжает верить «в добро и справедливость» и мальчика Кая, стремящегося стать частью ледяного «мирового сообщества»,  своею верой пытается оживить и спасти…

Блок писал:

Верь, друг мой, сказкам: я привык
Вникать
В чудесный их язык…

(http://николай-дорошенко.рф/blog113.htm)

 

14.03.2018
Виктор Бараков
0
101
Виктор Бараков:
ВЕНЧАНИЕ

Москва всегда была шумливой, взъерошенной, уставшей от приезжих. «Базар-вокзал», что с нее взять… В середине 90-х московский базар раздулся, как флюс. К каждой станции метро прилипли торговые ряды из палаток с сомнительными продуктами. Народ был беден, и поэтому «отоваривался» здесь.

Но была и другая, благодатная сторона в тогдашних бедствиях – неофиты потянулись в церковь.

Я ходил в храм Михаила Архангела на юго-западе столицы. В один из дней, зайдя в него и почти сразу услышав возглас: «Отче наш!..», я удивленно посмотрел на циферблат – службу почему-то перенесли на час раньше.

В церкви было тесно и как-то неуютно: сквозь толпу прихожан протискивались репортеры с камерами, было много незнакомых лиц, жующих жвачку и тихо переговаривающихся по дорогим и редким тогда сотовым телефонам, – все они были одеты в темные пальто из тонкого сукна.

Служба закончилась. Толстый седобородый отец Ярослав вышел на амвон и объявил:

– Братья и сестры! Прошу вас освободить храм, нам надо подготовиться к венчанию.

Верующие послушно вышли, некоторые остались стоять у входа, предвкушая зрелище. Я собрался было уйти, как вдруг громкое покашливание из репродукторов заставило меня замереть: у входа на храмовую территорию возле машины с усилителями сверкали на солнце два белых «линкольна», стоял автобус, два грузовика, карета «скорой», а все вокруг было перекрыто заграждениями, возле которых дежурили милиционеры. Зеваки зашевелились:

– Вы слышали, Жириновский будет венчаться?

– Сын?

– Нет, он сам.

– Для полного счастья ему еще нужно совершить обряд обрезания! – едко заметил мужчина, похожий на былинного богатыря.

Динамики неестественно радостным голосом завопили:

– К нам приехал, к нам приехал Владимир Вольфович, дорогой!

То ли цыганский, то ли народный хор торжественно запел, приплясывая на открытой платформе грузовика.

Толпа ахнула: на тройке белых коней ворвались в проезд Владимир Вольфович в «жириновке» и его свита. «Жених» стал разбрасывать купюры, мальчишки, отталкивая друг друга, бросились их подбирать.

– Мало, мало! – усмехался тусовочный голос ведущего. – Еще!

Вверх полетели монеты, зеваки не выдержали и стали их ловить, размахивая  ладонями с растопыренными пальцами.

Из «линкольна» вышла странная пара: пожилой иностранец в бабочке, ведущий под руку высохшую спутницу.

– Это Ле Пэн! – шушукались соседи.

Наконец, ворота распахнулись, и тройка, подъехав к нам под переливчатое дребезжание колоколов, остановилась у входа в храм. Жириновский, подхватив руку жены в длинной снежной перчатке и самодовольно поджав тонкие губы, последовал внутрь. Белая ажурная шляпка Галины Жириновской заколыхалась – «новобрачных» чуть не смяли фото- и теле – репортеры.

Церковные двери закрылись. Толпа любопытствующих подхватила меня и понесла к боковому входу с широкой стеклянной рамой. Напирали со всех сторон. Была слышна английская речь: зазевавшиеся американские журналисты тщетно поднимали на руках свои видеокамеры – наши оказались выше ростом.

Вдруг в мою спину кто-то стал отчаянно и грубо толкаться:

– Я депутат Государственной Думы Митрофанов! Требую меня пропустить, вот удостоверение!

Диабетического вида мужчина в очках, на возмущенном лице которого ходуном ходили большие черные брови, не смог добиться своего – толпа равнодушно и одновременно презрительно стояла, почти не шевелясь.

Я увидел сквозь стекло, как возле иконостаса бегали старушки в служебных халатах, вениками отгоняя от икон обнаглевших операторов, установивших свои лестницы прямо на амвоне, – они пытались направить аппараты на «молодых», повернувшись спиной к алтарю.

Старушки были неумолимы – лесенки пришлось сложить.

Венчание началось. Батюшка Ярослав водил чету вокруг аналоя, потом над ними стали держать венцы:

– Венчается раб Божий Владимир и раба Божия Галина!

Прильнувшие к окнам  комментировали:

– Вон, короны уже надели.

– Жалеет, наверное, что не царские!

Мне, наконец, удалось выбраться из людской массы. Я пошел в сторону метро и слышал, как взревел хор:

– Многая лета!

Еще через минуту заиграла мелодия из песни «Серебряные свадьбы», и на ее фоне ведущий стал перечислять:

– Получены поздравления от всех женщин: от Франции до Японии!

– Только что пришло поздравление от министра обороны Павла Грачева.

– От всех поздравления, от всего мира!!

– Владимир Вольфович благодарит Русскую православную церковь, ее священство, за ритуал.

– Слово имеет олимпийская чемпионка по гимнастике…

И снова звучал хор, потом стали петь акафисты, продолжался колокольный звон.

На лужайке между храмом и переходом метро выгуливали собачек две девушки-модницы, по возрасту школьницы. Одна вела на поводке пуделя, другая – таксу:

– Ты не знаешь, чего это там, у церкви делается?

– Да это Жириновского отпевают!..

08.03.2018
Виктор Бараков
0
52
Людмила Яцкевич:
БОЖИЯ ВОЛЯ И РУССКАЯ УДАЛЬ

Душа только в Боге утоляет свою жажду.

                                                                                                       Святой Тихон Задонский

 

В христианстве слово свобода является одним из важнейших. Преподобный Марк Подвижник писал: «Закон духовной свободы научает истине, и многие знают его поверхностным разумением, но немногие уразумевают по вере исполнения заповедей делами» [Цит. по: 2, с. 235].  Таким образом, в христианском учении речь идёт о духовной свободе как возможности выбора  между грехом и добродетелью. Подлинную свободу человек получает только тогда, когда освобождается от греховного рабства.  Человек, получивший такое освобождение, способен познать Истину – Бога и Его волю: «Освободившись от расхищения и пленения помыслами, он допустится пред невидимое лице Божие – тогда познает Бога познанием живым, опытным» [Цит. по: 1, с. 548]. Такой человек стремится познать волю Божию и подчинить ей свою человеческую волю: Благословен еси, Господи: научи мя оправданием Твоим.Возлюби душа моя возжелати судьбы Твоя на всякое время. ((Благословен  Ты, Господи: научи меня повелениям Твоим … Отрадно душе моей внимать судам Твоим во всякое время.) [9: Пс. 118, 12, 20].

Сила человеческой воли может быть направлена на отвержение греха и освобождение от его пут. И тогда человек, совершающий духовный подвиг аскетизма, приобретает духовную свободу. Но эта же сила человеческой воли может быть направлена на освобождение от внешних обстоятельств, мешающих развернуться человеческой душе во всю ширь ее чувств и желаний в этом земном мире. Такая свобода личности имеет множество граней и ступеней: от простого произвола в ущерб другим людям до высокого воодушевления на подвиг мужества ради блага других людей и Отечества. Именно об этой высокой ступени проявления свободной личности пойдёт речь далее.

Удаль – слово чисто русское, его нет даже в родственных славянских языках. Даже там несколько иные представления о жизненной силе и молодечестве. А удаль – наше, родное, как заметил А.С. Пушкин в стихотворении «Зимняя дорога»:

Что-то слышится родное

                                               В долгих песнях ямщика:

                                               То разгулье удалое,

                                               То сердечная тоска.

 

О русской удали создано много народных песен. Об этом есть строки в поэме  Н.А.Некрасов  «Кому на Руси жить хорошо»:

Поют про Волгу-матушку,
Про удаль молодецкую,
Про девичью красу.

Удаль, как национальная черта нашего характера, воспета русскими поэтами и писателями от Пушкина до Рубцова. А.К. Толстой в стихотворении «Ушкуйник» поэтически изображает её как непомерную жизненную силу, которая требует обязательного освобождения, выхода, применения:

Одолела сила-удаль меня, молодца,
Не чужая, своя удаль богатырская!

А и в сердце тая удаль-то не вместится,
А и сердце-то от удали разорвется!

Пойду к батюшке на удаль горько плакаться,
Пойду к матушке на силу в ноги кланяться:
Отпустите свое детище дрочёное,
Новгородским-то порядкам неученое …

Но  сила эта не только физическая, но и духовная. Народный поэт И.С. Никитин именно так её понимал, противопоставляя заботе, то есть многопопечительности и бессильному унынию:

 

УДАЛЬ И ЗАБОТА

 


Тает забота, как свечка,
Век от тоски пропадает;
Удали горе ― не горе,
В цепи закуй ― распевает.

Ляжет забота ― не спится,
Спит ли, пройди ― встрепенется;
Спит молодецкая удаль,
Громом ударь ― не проснется.
Клонится колос от ветра,
Ветер заботу наклонит;
Встретится удаль с грозою ―
На ухо шапку заломит.
Всех-то забота боится,
Топнут ногой ― побледнеет;
Топнут ногою на удаль ―
Лезет на нож, не робеет.

По смерть забота скупится,
Поздно и рано хлопочет;
Удаль, не думав, добудет,
Кинет на ветер ― хохочет.
Песня заботы ― не песня;
Слушать ― тоска одолеет;
Удаль присвистнет, притопнет ―
Горе и думу развеет.
Явится в гости забота ―
В доме и скука и холод;
Удаль влетит да обнимет ―
Станешь и весел и молод.


 

Удивительно, как поэт смог высветить все многогранные смыслы этого ёмкого слова, вместившего в себе духовный опыт русского народа. Противопоставление удали и заботы в этом стихотворении не случайно. Оно постоянно встречается в русской поэзии, как в классической, так и в современной. Удаль предполагает желанную волю и страсть не как выражение греховных помыслов, с которыми и связана многозаботливость, а как проявление полноты жизни. Об этом  рассуждал в «Философских стихах» Н.М. Рубцов [ 11, с. 134]:

Зачем же кто-то, ловок и остёр, –

Простите мне, – как зверь в часы охоты,

Так устремлён в одни свои заботы,

Что он толкает братьев и сестёр?!

…..

В душе огонь – и воля, и любовь! –

И жалок тот, кто гонит эти страсти,

Чтоб гордо жить, нахмуривая бровь,

В лучах довольства  полного и власти!               

Поэтические противопоставления удали и заботы имеют прочную языковую и духовную основу, уходящую вглубь русской истории. У слова забота обнаруживается говорящее этимологическое значение, которое в наше время многими уже не осознаётся: первоначально это слово произносилось как зобота  (забота появилось позже под влиянием аканья) и было образовано от глагола зобатися или зобитися, которые до сих пор сохранились в народных говорах со значениями ‘заботиться, беспокоиться, хлопотать’. Но первоначально речь шла только о хлопотах, направленных на  материальное благополучие, на добывание пищи, поскольку глаголы эти являются однокоренными со старинными древнерусскими словами зобать – ‘есть’, зобь‘пища, корм’ [8, с. 254]. Они и сейчас употребляются во многих русских говорах [13, с. 320-321].

Смысловая и эмоциональная многогранность слова-символа удаль также заложена подспудно в его этимологии. Оно образовано от слова удалой, происхождение которого связано с глаголом удаться, что значит  –  завершиться успешно. Следовательно, прилагательное удалой (или  удалый)  обозначало черту характера удачливого, счастливого человека. Ф.И. Буслаев, выдающийся наш филолог, живший в XIX веке, подчеркнул это первоначальное значение данного слова, когда характеризовал былинного героя так: «Не зрелое суждение и опытность руководят его действиями, а удаль и надежда на удачу; потому он удалой, удача-добрый молодец» [3].

Только удачливость, или по-современному – успешность, раньше на Руси понимали иначе. Она предполагала мужественную силу, храбрость защитников отечества, которые приводят их к победе над врагом, то есть к воинской удаче. Об этом свидетельствуют и герои наших былин – удалые добрые молодцы, богатыри Илья Муромец и Добрыня Никитич. Именно поэтому в дальнейшем за словами удалой, удаль закрепились соответственно значения – храбрый, смелый и храбрость, смелость. Все древнерусские герои  были людьми православными, их удаль была обусловлена их духовной свободой и упованием на Божию волю. Святитель Тихон Задонский писал: «Свободу духовную имеет тот, кто имеет живую веру» [14, с. 827].

Однако этические грани русской удали многолики. Удаль иногда переходит в вольность, а вольность в озорство, своеволие и буйство. Фольклорным воплощением такой удали был былинный герой  Василий Буслаев, а затем и персонажи народных песен Степан Разин и Емельян Пугачёв, второй, правда, реже. Их удали сочувствовали иногда и наши поэты и писатели: Пушкин, Шишков, Цветаева (Да за удаль несуразную – /  Развяжите Стеньку Разина) … Задумчивый и странный  поэт Велемир Хлебников во времена нэпа тоже затосковал по воле и удали и написал в 1922 году такое стихотворение:

            Эй, молодчики –

                                                                       купчики,

                                               Ветерок в голове!

                                               В пугачёвском

                                                             тулупчике

                                               Я иду по Москве!

                                               Не затем высока

                                               Воля правды у нас,

                                               В соболях-рысаках

                                               Чтоб катались глумясь.

                                               Не затем у врага

                                               Кровь лилась

                                                               по-дешёвке,

                                               Чтоб несли жемчуга

                                               Руки каждой торговки.

                                               Не зубами скрипеть

                                               Ночью долгою  –

                                               Буду плыть, буду петь

                                               Доном-Волгою! …

 

В 1996 году на это стихотворение обратил внимание вологодский поэт А.А. Романов в статье «Чудотворство» и написал: «Звучат они по-сегодняшнему злободневно» [ 10, c. 215].

В поэме С.А. Есенина «Пугачёв», которую он написал с намёком на послереволюционные крестьянские восстания 1918-1921 гг., есть  такая реплика одного из восставших: Пусть он даже не Пётр, / Чернь его любит за буйство и удаль.  Да и лирический герой  в поэзии Есенина, как и сам автор, обладал этой удалью:

Золотая, словесная груда,
И над каждой строкой без конца
Отражается прежняя удаль
Забияки и сорванца.

К теме разбойной удали как своеволия, противоречащего Божией воле, обращался Николай Рубцов в своей балладе «Разбойник Ляля». Это произведение,  проникнутое традиционными образами и мотивами, тем не менее, имеет чисто рубцовское звучание. Грозный разбойник полюбил чистую прекрасную княжну:

Под лазурным пологом ночлега

Он княжну прекрасную увидел.

                                               Разметавши волосы и руки,

Как дитя, спала она в постели,

И разбоя сдержанные звуки

 До ее души не долетели…

 

Если в народной песне Степан Разин, в ответ на ропот своих сотоварищей, бросает за борт возлюбленную княжну, то в этой балладе, наоборот, разбойник Ляля отказывается от своего греховного ремесла ради своей любви к княжне:

Дни прошли… Под светлою луною

Век бы Ляля в местности безвестной

Целовался с юною княжною,

Со своей негаданной невестой!

 

Вместе со своей возлюбленной он мечтает:

Вот когда счастливый час настанет,

Мы уйдем из этого становья,

Чтобы честно жить, как христиане,

Наслаждаясь миром и любовью.

Дом построим с окнами на море,

Где легко посвистывают бризы,

И, склонясь в дремотном разговоре,

Осеняют море кипарисы.

Однако  греховное прошлое не позволяет раскаявшемуся разбойнику «честно жить, как христиане» и насладиться земным раем. Его ближайший помощник по разбою убивает княжну и издевательски сообщает Ляле:

Атаман! Возлюбленная ваша

Вас в раю небесном ожидает!

 

В жестокой схватке разбойники убивают друг друга. Однако любовь торжествует: она вырвала атамана из тёмного мира злобы и преступления и вселила в его душу надежду на райский свет. В этом заключается христианский смысл баллады.  Особенно он  явен в её последней части, где повествуется о раскаявшейся разбойнице Шалухе, любовь которой к атаману пережила его гибель и воплотилась в легенду о нём:

            Бор шумит порывисто и глухо

Над землей угрюмой и греховной.

Кротко ходит по миру Шалуха,

Вдаль гонима волею верховной.

 

Как наступят зимние потемки,

Как застонут сосны-вековухи,

В бедных избах странной незнакомке

Жадно внемлют дети и старухи.

 

А она, увядшая в печали,

Боязливой сказкою прощальной

Повествует им о жизни Ляли,

О любви разбойника печальной.

 

Так, скорбя, и ходит богомолка,

К людям всем испытывая жалость,

                                               Да уж чует сердце, что недолго

Ей брести с молитвами осталось.


Собрала котомку через силу,

Поклонилась низко добрым лицам

И пришла на Лялину могилу,

Чтоб навеки с ним соединиться…

 

Да,  на «земле угрюмой и греховной» только любовь побеждает безграничный произвол человеческой воли. Интересно отметить, что эта поэтическая тема звучит и у Сергея Есенина, любимого поэта Николая Рубцова.  Только, если у Рубцова она воплощена в эпическое повествование баллады, то у Есенина –  в лирический цикл стихотворений «Любовь хулигана» (1923 г.), посвященный актрисе московского Камерного театра А.Л. Миклашевской, чей «иконный и строгий лик»  покорил «сумасшедшее сердце поэт» и заставил « в первый раз запеть по любовь»:

Заметался пожар голубой,

                                               Позабылись родимые дали.

                                               В первый раз я запел по любовь,

                                               В первый раз отрекаюсь скандалить.

<….>

Даже тишайший  Николай Клюев  в бурные годы молодости в начале XX века задумывался над разбойной удалью [4, 148]:

О матерь-отчизна, какими тропами
Бездольному сыну укажешь пойти:
Разбойную ль удаль померять с врагами,
Иль робкой былинкой кивать при пути?

 

Былинка поблекнет, и удаль обманет,

Умчится, как буря, надежды губя, –

Пусть ветром нагорным душа моя станет

Пророческой сказкой баюкать тебя.

 

Баюкать безмолвье и бури лелеять,

В степи непогожей шуметь ковылем,

На спящие села прохладою веять

И в окна стучаться дозорным крылом.

 

(1911)

Подчеркнем, что с этим вопросом Клюев обращается к матери-отчизне и, видимо, к своей совести. В результате он не избрал ни судьбу разбойной удали, ни судьбу покорной робкой былинки. А выпала на его долю сердечная тоска по Граду Китежу, Святой Руси: Пусть ветром нагорным душа моя станет / Пророческой сказкой баюкать тебя.

С юных лет Клюеву была дорога духовная сторона воли – свобода от суеты и греховности мира и многозаботливости [5, 29]:

Широко необъятное поле,

А за ним чуть синеющий лес!

Я опять на просторе, на воле

И любуюсь красою небес.

 

В этом царстве зеленом природы

Не увидишь рыданий и слез;

Только в редкие дни непогоды

Ветер стонет меж сучьев берез.

 

Не найдешь здесь душой пресыщенной

Пьяных оргий, продажной любви,

Не увидишь толпы развращенной

С затаенным проклятьем в груди.

 

Здесь иной мир – покоя, отрады.

Нет суетных волнений души;

Жизнь тиха здесь, как пламя лампады,

Не колеблемой ветром в тиши.

 

(1904)

 

Однако поэт прошёл и через искушение революционной свободой, которую сначала идеализировал и понимал как стремление освободить народ от социального гнёта [5, с. 31]:

ГИМН СВОБОДЕ

 

Друг друга обнимем в сегодняшний день,

3абудем былые невзгоды,

Ушли без возврата в могильную сень

Враги животворной свободы.

Сегодняшний день без копья и меча

Сразил их полки-легионы;

Народная сбылась святая мечта,

Услышаны тяжкие стоны.

День радости светлой! Надежды живой!

Надежды на лучшую долю!

Насилия сорван покров вековой,

И просится сердце на волю.

На волю! на волю! В волшебную даль!

В обитель свободного счастья!..

Исчезни навеки злодейка-печаль!

Исчезни кошмар самовластья!

Мы новою жизнью теперь заживем –

С бесстрашием ринемся к битве;

Мы новые песни свободе споем —

И новые сложим молитвы.

 

(1905)

Тем не менее, слова воля и вольный (20) встречается у Клюева гораздо чаще, чем слова свобода и свободный (12), которые употребляются только в революционном контексте в ранних стихотворениях поэта. Но не сбылись  юношеские мечты поэта о свободе, отражённые в его стихотворении 1905 года [4, 88]:

«Безответным рабом

Я в могилу сойду,

 Под сосновым крестом

Свою долю найду».

 

Эту песню певал

Мой страдалец-отец

И по смерть завещал

Допевать мне конец.

 

Но не стоном отцов

Моя песнь прозвучит,

А раскатом громов

Над землей пролетит.

 

Не безгласным рабом,

Проклиная житье,

А свободным орлом

Допою я ее.

 

(1905)

 

В конце жизни Н.А. Клюеву пришлось испытать в сибирской ссылке и голод, и унижение, и тюрьму, и, наконец, расстрел …  Но чувство духовной свободы поэт сохранил в своей душе до конца, о чём свидетельствуют строки из его последнего стихотворения «Есть две страны…», написанного в 1937  году перед гибелью [5, с. 232]:

<… >   Не бойся савана и волка,–

            3а ними с лютней серафим!

 

«Приди, дитя мое, приди!» –

Запела лютня неземная,

И сердце птичкой из груди

Перепорхнуло в кущи рая.

 

И первой песенкой моей,

Где брачной чашею лилея,

Была: «Люблю тебя, Рассея,

Страна грачиных озимей!»

 

И ангел вторил: «Буди, буди!

Благословен родной овсень!

Его, как розаны в сосуде,

Блюдет Христос на Оный День!»

 

Судьба Николая Клюева и это его последнее стихотворение свидетельствуют о христианской истине, которую святитель Тихон Задонский выразил в одном из своих произведений так: человек «связан, окован, в темнице, во узах, в пленении, но духом всегда и везде свободен есть. Духа бо поработить и связать никто не может» [14, с. 824].

 

*   *   *

Последние мысли Клюева были о судьбах России. Он был уверен, что Бог не оставит его отечество. Ангел Хранитель шептал поэту:

«Его, как розаны в сосуде,

Блюдет Христос на Оный День!»

Во многом перекликаясь с Николаем Клюевым, об Отчизне и воле пел и Николай Рубцов [ 11, c. 246]:

<…>

Не порвать мне житейские цепи,

                                   Не умчаться, глазами горя,

                                   В пугачёвские вольные степи,

                                   Где гуляла душа бунтаря.

                                  

                                   Не порвать мне мучительной связи

                                   С долгой осенью нашей земли,

                                   С деревцом у сырой коновязи,

                                   С журавлями в холодной дали …

                                  

                                   Но люблю тебя в дни непогоды

                                   И желаю тебе навсегда.

                                   Чтоб гудели твои пароходы,

                                   Чтоб свистели твои поезда.

 

В этом и в других своих стихотворениях поэта звучит постоянно один мотив: любовь к родине сильнее буйной воли [11, с. 282]:

Сильнее бурь, сильнее всякой воли

Любовь к твоим овинам у жнивья,

Любовь к тебе, изба в лазурном поле. 

Для Николая  Рубцова представления о воле и духовной  свободе связаны именно с родиной, с Россией [11, с. 121]:

Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны,

Неведомый сын удивительных вольных племён!

 

Вольный простор русских полей и русской души невозможен без духовного маяка – Белой Церкви, то есть веры в таинственную  высоту и глубину всего сущего:

И храм старины, удивительный, белоколонный,

Пропал, как виденье. Меж этих

                                                            померкших полей, –

Не жаль мне, не жаль мне растоптанной

                                                                        царской короны,

Но жаль мне. но жаль мне разрушенных

                                   белых церквей!…

О, сельские виды! О, дивное счастье родиться

В лугах, словно ангел,

                                                           под куполом синих небес!

Боюсь я, боюсь я, как вольная сильная птица,

Разбить свои крылья и больше не видеть чудес!

Боюсь, что над нами не будет

                                                           таинственной силы,

Что, выплыв на лодке, повсюду

                                                            достану шестом,

Что, всё понимая, без грусти пойду до могилы…

Отчизна и воля – останься, моё божество!

                                  

Таким образом, любовь к Отчизне и воле не противопоставляются, а сополагаются друг с другом и с Божией волей.  Святитель Тихон Задонским отмечал: «Желание человека клонится туда, где сокровище души» [14, с. 341]. Поэтому не противоречила свободной воле поэта и  его зависимость от поэтического вдохновения, невозможности им управлять:

О чём писать?

На то не наша воля!

Тобой одним

Не будет мир воспет!

[11, с. 87]

Вот  так поэзия, она

Звенит – её не остановишь!

А замолчит – напрасно стонешь!

Она незрима и вольна.

Прославит нас или унизит.

Но всё равно возьмёт своё!

И не она от нас зависит,

А мы зависим от неё ...

[11, с. 150 -151]

 

Рубцов относился к своей поэзии как к Божьему дару, поэтому свою поэтическую волю подчинял воле Божией.

 

*   *   *

Тема Божией воли и русской удали удивительно своеобразно и таинственно звучит в незавершённой поэме «Пилигримы» Алексея Шадринова (1973-1992). Гибель поэта не позволила её завершить. Но и в той части поэмы, которую он успел написать, явно воплощены два образа русской удали, противоположные по своему отношению к Божий воле. Уже в прелюдии к поэме автор прикровенно говорит о том, что даже справедливые слова и действия человека не смогут поколебать вечное движение жизни по воле Божией [15]:

Уж раз упрёк правдивый не тревожит

                                               Мир наших лиц, как он ни справедлив,

                                               Мой лёгкий ветерок не переможет

                                               Весенних вод бушующий разлив.

                                                                                                     (с. 89)                                                     В основу символического сюжета поэмы положено христианское представление о земной жизни человека как о временном странствии, в конце которого мы вернёмся к нашему Создателю на Страшный Суд. После этого и решится окончательно наша участь. Главный герой поэмы – Старик-пилигрим, речь которого является голосом самого автора. Он рассуждает о смысле нашего земного пути  и наших желаний. Находясь долгие годы в пути, он понял, что наша человеческая воля порождает бесконечные и часто пустые желания и мечтания, которые губят святость нашей первородной чистоты, которой мы обладали в детстве:

Три раза я на родину взглянул,       

                                   В трёх разных красках я её увидел.

                                   Младенец чистый, выползши на свет,

                                   Всемерно грудью матери доволен.

                                   Вот так и мы, когда сравнений нет.

                                   Поём свой дол, благословляем поле. –

                                   Простор юдольный, где в твои глаза

                                   Впервые заплескала бирюза.

                                   Как мало надо? Кротость той поры,

                                   Как и вселенная, не знает меры.

                                   Но дни идут, по храму топоры,

                                   Стучат, круша незыблемость химеры. –

                                   Лукавой искусителя игры

                                   В слепой черёд являются примеры.

                                   И вот по свету катится молва:

                                   За перевалом, на востоке солнца

                                   Простёрлись земли, слаще, чем халва,

                                   И небеса, что Господне оконце.

                                   И с тех небес во тьму сует досужих

                                   Нисходит благость в страждущие души.

(с. 97)

                                                                                                          

Старик прозрел и понимает всю тщету бесконечных поисков новых стран, новых впечатлений и новых желаний. Он сожалеет о своих заблуждениях прошлых лет:

Сумей понять, что жизнь нигде  не нова,

                                   Когда её очистишь от приправ.

                                   Но я, самозабвенный пешеход,

                                   Под чуждой сенью чуждого мне сада

                                   Заснул и всюду видел Эль-Дорадо,

                                   Тот сон и явь мешая наперёд.

Длинна стезя, ведущая к прозренью,

Ушли года, неискупим их срок.

К спасительному близок откровенью,

Я от бесплодных поисков далёк!

                                                                                                           (с. 97-98)

Итак, безбожная человеческая воля приводит к бесплодным поискам новых радостей жизни и в результате – к разочарованиям. Однако своеволие человека может привести  к  ещё худшему результату – к преступлению. Эта мысль автора воплотилась в образе двух бродяг, которых автор назвал обезличенно Первый и Второй, поскольку они уже потеряли своё человеческое достоинство – отдали свою человеческую волю в руки тёмных сил и стали рабами греха. Старик прозорливо видит ненасытную сущность этих путешественников и символически предлагает им свернуть с этого пагубного пути. Тогда их не будет мучить алчность. Он предлагает им:

Советую Вам стопы повернуть,

                                   За мной последовать в мой край благословенный.

                                   Тогда, быть может, с первым часом денным

                                   Смогу отчасти сытость вам вернуть.

(с. 99)

Однако этим людям чуждо подчинение благодатной воле умудренного жизнью старца, у них свое представление о свободной воле,  вернее о беспредельном своеволии:

Блажен, кто чудной волей обладает, –

                                   Она достанет хлеба и вина,

                                   В полночный час устроит; одевает

                                   Того, кто низок, мигом вознесёт –

                                   Куда попасть и сам не чает тот.

                                   И чтобы человек ни говорил

                                   О подведеньи смертного итога,

Безденежье сносить не будет сил,

Смиренья хватит не намного.

(с. 100)

В отличие от них Старик-пилигрим  знает, что всем в этом мире управляет воля Божия, не человек «кораблём управляет, а Кормчий единый!» Описывая солнечное затмение как знак гнева Божия, на который не обращают внимания духовно слепые люди, он восклицает:

Ужель ты не трепещешь, человек,

                                   Перед мгновением страшной воли Божьей?

(с.112)

Читая поэму-драму «Пилигримы», поражаешься чуду, которое сотворил Господь на Вологодской земле: в конце кровавого XX века, на пороге начавшейся буржуазной контрреволюции, он дал нам чистого ангела, поэта-пророка, который с силой шекспировского таланта призывал нас не поддаваться бесовской алчности к богатству и к мнимой новизне впечатлений и ощущений, беречь чистоту и кротость души, и тем сохранить её свободу… Но библейская история казни невинного человека повторилась: девятнадцатилетний поэт был жестоко замучен в армии в  1992 году.

 

*   *   *

В наше время что-то стали забывать в русских городах и весях не только волю Божию, но и удаль молодецкую, и сердечную тоску. Всё заботы и заботы о хлебе насущном …  Да ещё о собственной плоти, о престиже, о власти. Без радости, без воли  и удали! Вместо этих живых чувств души всё шире распространяется их имитация, заменители-фальшивки. Затопило молодцев пьянство с его лживой удалью и тоской. А непьющим – в качестве компенсации вдруг в изобилии потребовался адреналин в сочетании с экстримом, кайфом, шоком и стрессом, а иногда и наркотиком. Слова-то какие всё чужеродные! Да и не жизнью от них веет, а попахивает какой-то медициной и смертью. И действительно,  адреналин – заимствование французского слова adrenaline, которое в свою очередь образовано от латинского adrenalis, что значит припочечный. Этот первоначально медицинский термин, обозначающий гормон надпочечников и соответствующее лекарство, теперь часто употребляется и в устной речи, и в современной литературе, и в публицистике для обозначения острых ощущений, как правило, вызванных нарочито, искусственно в определённых ситуациях. В «Национальном корпусе русского языка», опубликованном в Интернете, представлено  значительное количество примеров подобного использования этого слова в газетах. Обычно речь идёт о получении острых ощущений:

– у спортсменов (Мода на экстремальный спорт выводит из строя профессионалов и косит ряды любителей выплеснуть адреналин. [Наталья Барановская. // «Известия», 2003.02.03]; Короче, это чистый адреналин, особенно учитывая, что травматизм на таких скоростях гораздо выше, чем у всем привычного скейта. [Николай Ванин. Летние покатушки // «Хулиган», 2004.07.15];

– всевозможных игроков (Причиной этих чувств является стимулятор адреналин, тот самый, который наполняет кровь играющих в казино. [Артем Тарасов. Миллионер (2004)]);

– сыщиков (Ни один наркотик и рядом не стоит с ощущениями, которые дает сыскная работа. Вот где настоящий адреналин! Исаев был опером молодым, на Петровке служил недавно и не потерял еще чувства новизны. [Александр Хинштейн. Бригада // «Московский комсомолец», 2003])

– и у других людей, озабоченных поиском острых ощущений, часто не отходя от телевизора (в сериалах) или от компьютера (в социальных сетях).

Самое печальное в нашей современной культуре, что с помощью слова адреналин писатели новой формации пытаются изображать всевозможные «сильные чувства». Конечно, тон задают тексты самых тиражируемых ныне русскоязычных авторов. Вот отдельные примеры:

А может быть, горе выбрасывает в кровь адреналин, а счастье― расщепляет и выводит из организма. [Токарева Виктория. Своя правда // «Новый Мир», 2002];

Весь адреналин переместился теперь в их нижние этажи. [Василий Аксенов. Таинственная страсть (2007)];

Предвкушение драки. Адреналин начинает бурлить. Будто врубился в розетку. [Евгения Пищикова. Пятиэтажная Россия (2007) // «Русская Жизнь», 2008];

― Меня вчера трое сняли, ― щебетала Ниночка, блестя глазами, ― такой адреналин! [Дарья Донцова. Уха из золотой рыбки (2004)];

― Ты себе представить не можешь, какой кайф, ― воодушевленно рассказывал Юра, ― чистый адреналин! [Дарья Донцова. Уха из золотой рыбки (2004)];

― Охота на леммингов. Адреналин под кожу, это не то… Ледовое настроение… [Людмила Петрушевская. Город Света // «Октябрь», 2003]4

В десятом классе любовь ― это адреналин, гормоны и обязательный разлад с окружающим миром. [Татьяна Устинова. Большое зло и мелкие пакости (2003)];

Тебя сейчас отпустило, но потом станет хуже, когда схлынет адреналин. [Татьяна Устинова. Подруга особого назначения (2003)].

Какие скука и холод  начинают  тяготить душу от этой  пристальной заботы о собственной физиологии, от  нарочитой жажды острых ощущений! А мне так по сердцу стихи И. С. Никитина, которого вдохновляли не гормоны надпочечника, а душевный порыв:

Явится в гости забота ―
В доме и скука и холод;
Удаль влетит да обнимет ―
Станешь и весел и молод
.

 

У нашего вологодского поэта Виктора Коротаева есть стихотворение «Гонка», в котором поэт  с горькой усмешкой разоблачает ложную удаль современных любителей шальной езды на автомобилях [6, c. 224]:

Лихачи

                                               Современные парни.

                                               Стала треком

                                               Родная земля …

                                               <…>

                                               Выхлопные синюшные газы –

                                               Дорожающий ваш «кислород».

                                               Краски смазаны.

                                               Линии смяты.

                                               Воды словно бы движутся вспять.

                                               Так вы жмёте на газ,

                                               Горлохваты,

                                               Словно счастье решили догнать.

                                               Всё мне кажется …

                                               Иль в самом деле:

                                               В дни,

                                               Клеймённые адским огнём,

                                               За рулём родились вы,

                                               Созрели,

                                               И состаритесь вы

                                               За рулём.

                                               Только небо не станет лазурней,

                                               И не станет спокойней в груди.

                                               То, за чем вы гоняетесь,

                                               Дурни,

                                               Безвозвратно …

                                                                       давно …

                                                                              позади …

           

Поэт, который обладал широкой русской натурой и удалью,  не приемлет подмены («Не надо мне синицу в руки, / Я с детства журавлей люблю»). Его искренняя душа протестует против всего неестественного, мелочного и лишенного истинного чувства.

Поэт и публицист  Юрий Максин недавно на  сайте «Вологодский литератор» (4 февраля 2018 г.) обратился к современникам, которых поработила страсть к автомобилям, лишила их естественной свободы. Называется это горячее воззвание «Раб машинный»:

Бываешь в различных городах России и замечаешь, что чаще всего, особенно на въезде, встречаются вывески «Автозапчасти», «Шиномонтаж», «Автомойка». Бывает, что эти магазины и сервисные центры соседствуют с храмами, что наводит на грустные размышления.И во всех этих и многих других «конторах» автомобилист обязан своевременно побывать и отдать должное своему новому господину – Автомобилю.

Современный человек обязан хорошо трудиться, чтобы «накормить» бензином, обуть, намыть, подлечить своего железного, бездушного господина Автомобиля, заплатить за него налоги. А господин этот – всё круче. Обходится всё дороже, всё больше привязывает к себе душу человека, как будто стремится переселить её из человеческого тела в своё – железное. <…> Люди! … Задумайтесь, почему, зачем, для чего вы посланы в мир, и откуда у вас душа. Не унижайте её, не будьте рабами машин! [6]/

У наших поэтов совсем иное представление о воле и удали, они далеки от машинного рабства. Например, у поэта Александра Пошехонова есть такие строки о воле:

Мне снилось клеверное поле,

Где до небес – рукой достать,

Где столько воли, столько воли,

Что невозможно не летать.

Именно о такой воле, связанной с духовной свободой, и думают многие русские писатели.

Но есть в наше время писатели совсем другого типа. Их духовная чужеродность препятствует им проникнуть в русское народное самосознание, понять и принять его, поэтому слово удаль вызывает у них злую иронию, как например у С. Довлатова в «Заповеднике» (1983): Между  делом  я  прочитал   Лихоносова.  Конечно,   хороший   писатель. Талантливый,  яркий,  пластичный.  Живую  речь  воспроизводит  замечательно. <…> И  тем  не менее, в  основе – безнадежное, унылое, назойливое чувство. Худосочный и нудный мотив: “Где ты, Русь?!  Куда  все   подевалось?!  Где  частушки,  рушники,  кокошники?!  Где хлебосольство, удаль и размах?!  Где самовары, иконы, подвижники, юродивые?! Где стерлядь,  карпы,  мед, зернистая  икра?!».

Людей, лишённых истинного мужества и чуждых своему отечеству, Виктор Коротаев назвал недоростками в одноимённом стихотворении [6, c. 226]:

 

Рок зловещий,

Божья ли немилость –

А давно для мира не секрет:

Ничего из вас не получилось

Ни в осьмнадцать

И ни в тридцать лет.

Может, я кого-то обижаю,

Но всегда

И у народов всех

Юноши,

Не ставшие мужами,

Вызывают жалость

Или смех.

Мните о себе, что вы – персоны,

Голубая кровь,

Почти что знать.

А ведь сами в общем

Не способны

Собственного краха осознать.

Хвастая дипломами своими,

Вспомните о клятвах на крови.

Где же ваши подвиги во имя

Родины,

Свободы

И любви?

Где они,

Высокие порывы,

Гордый дух,

Решительная стать?

Лопнули порывы,

Как нарывы,

Даже неудобно вспоминать.

Вместо меди – пропитое злато,

Как возмездье  – старость невдали.

Говорите:

Время виновато…

Молодцы, виновника нашли.

Нам перерастать любое время,

Чтоб ему указывать пути.

Вы ж до своего –

Дурное семя –

Даже не сумели дорасти.

Смех и жалость –  всё, что я имею

По закону нынешнего дня.

Я сегодня

Просто вас жалею.

Время досмеётся

За меня.

 

 

Наши писатели-классики высоко ценили удаль как национальную черту характера русского народа. К их словам нам надо бы прислушаться, а не к лепету мнимо русскоязычных недоростков. Николай Васильевич Гоголь не только к своим современникам, но и к нам обращался, когда писал: «Удаль нашего русского народа – то чудное свойство, ему одному свойственное, которое дает у нас вдруг молодость и старцу и юноше, если только предстанет случай рвануться всем на дело, невозможное ни для какого другого народа, ― которое вдруг сливает у нас всю разнородную массу, между собой враждующую, в одно чувство, так что и ссоры, и личные выгоды каждого ― все позабыто, и вся Россия ― один человек» (Н. В. Гоголь. Выбранные места из переписки с друзьями).

В защиту веры в жизненные силы русского народа, в его удаль Федор Михайлович Достоевский писал: «Такая вера в себя не безнравственна и вовсе не пошлое самохвальство. <…>  Вера в то, что хочешь и можешь сказать последнее слово миру, что обновишь наконец его избытком живой силы своей, вера в святость своих идеалов, вера в силу своей любви и жажды служения человечеству, – нет, такая вера есть залог самой высшей жизни нации …».

На том и стоим, тем и спасаемся даже в смутные времена русской истории.

Литература

  1. Брянчанинов Игнатий, святитель, епископ Кавказский и Черноморский. Творения. Приношение современному монашеству. М.: «Лепта», 2002.
  2. Брянчанинов Игнатий, святитель, епископ Кавказский и Черноморский. Творения. Аскетические опыты. М.: «Лепта», 2001. С. 548
  3. Буслаев Ф. И.. Русский богатырский эпос. СПб., 1887.
  4. Клюев Н.А. Стихотворения и поэмы. – Л: Советский писатель, 1977.
  5. Клюев Н. Стихотворения. – М.: Художественная литература, 1991.
  6. Коротаев В.В. «Прекрасно однажды в России родиться…». – Вологда: Русский культурный центр, 2009. – 303 с.
  7. Максин Ю. Раб машинный // Сайт «Вологодский литератор», 4 февраля 2017.
  8. Преображенский А.Г. Этимологический словарь русского языка. Т. 1. –М., 1959. – 717 с.
  9. Псалтирь учебная. –М.: Изд-во «Правило веры», 2006. – 797 с.
  10. Романов А.А. Последнее счастье. Поэзия. Проза. Думы. – Вологда, 2003. – 263 с.
  11. Рубцов Н.М. Душа хранит. Стихотворения. К 70-летию со дня рождения. – М., 2006. – 352 с.
  12. Рубцов Н.М. Стихотворения. – М., 1978. – 299 с.
  13. Словарь русских народных говоров. Вып. 11. – Л., 1976. – 363 с.
  14. Схиархимандрит Иоанн (Маслов). Симфония по творениям святителя Тихона Задонского. – М., 1996.
  15. Шадринов А. Стихотворения и поэмы. – М.: Золотая аллея, Наш современник. – 2001. – 128 с.
02.03.2018
Виктор Бараков
2
125
Виктор Бараков:
«ПОСЛУШАВШИ, КАК ЦАРЬ-ОТЕЦ РАССКАЗЫВАЕТ СКАЗКИ…»

В первый день весны президент пообещал нам устроить в экономике то ли прорыв, то ли ледолом с ледоходом. А для пущей убедительности – напугал наших «партнёров» новыми ракетами и торпедами. Как будто это ракеты и торпеды пашут и сеют…

Если кто не помнит, пусть пороется в памяти: накануне катастрофы под названием «перестройка» СССР имел такие системы вооружения, от которых у противника волосы вставали дыбом. Однако это не помешало внешним и внутренним супостатам под завывания о прорыве – то бишь ускорении – расколошматить самое мощное в мире государство в пух и прах.

Талантливыми оружейниками наша земля всегда была богата, и это – точно не заслуга Путина. А вот с талантливыми управленцами у нас беда…

Ничего нового в экономике наш президент предложить не смог. Одни обещания улучшить, увеличить, достигнуть… Посмотрите предыдущие его обещания и гляньте не в гордое око телевизора, а в свои квитанции о зарплате и квитки ЖКХ. А ещё попробуйте записаться на «высокотехнологичное» лечение в поликлинике – через месяц вы увидите смертельно усталое лицо терапевта, загнанного жизнью в угол.

Президент хвастался огромными урожаями и рекордными квадратными метрами жилья… Только почему-то наша «урожайная» пшеница такого качества, что хлеб из неё похож на безвкусную жвачку, а многоквартирные дома стоят в лучшем случае полупустые (у народа нет денег на покупку вожделенных «квадратов»), в худшем – недостроенные (из-за банкротств). А ещё у нас миллионы должников и обманутых дольщиков…

О науке и образовании говорить не хочется – слишком хорошо знаю эту сферу, тридцать с лишним лет в ней работаю. Всё, что сказано президентом о ней – это благопожелания, маниловщина в чистом виде. «Надо бы, необходимо, следует…» Общие фразы, не более. О том, что надо срочно вернуть тарифную сетку, убрать ЕГЭ и Болонскую систему, наказав виновных в этом преступлении, – ни слова!..

И кто будет возглавлять в который уже раз обещанный нам «прорыв»? Ах да, господин Медведев… Его тут же показали в программе «Время» сразу после неумеренных восторгов. Вечно юный Медведев на срочно собранном после президентского выступления заседании (в унылой тишине среди застывших, почти окаменевших членов правительства особенно заметен был не отличающийся высоким интеллектом некий Шувалов) заявил о необходимости… усовершенствования правил движения на железнодорожных переездах.

Приятно, конечно, что у нас есть теперь такие длиннорукие ракеты и торпеды. Только они – оружие вчерашней, даже позавчерашней войны. Сегодняшняя битва идёт не на море и не в воздухе – она ведётся в наших душах. Все наши грозные ракеты, корабли и подводные лодки провалятся в духовную и идейную пустоту, если мы продолжим лгать – с одной стороны, и верить в эту ложь – с другой. Сила ведь не в оружии, а в правде.

Но нашему президенту говорить правду нельзя – смертельно заклюют свои же друзья-олигархи. Поэтому он – рассказывает сказки…

23.02.2018
Виктор Бараков
0
102
Виктор Бараков:
АРМЕЙСКИЕ МИНИАТЮРЫ Полный вариант (Предисловие Ирины Калус)

Русский солдат, как известно, в воде не тонет и в огне не горит. Во всякой сложной ситуации сварит «кашу из топора» — таковы герои этих миниатюр.

Мимо них проплывают лица сменяющих друг друга «генеральных секретарей»;

их отправляют дежурить на «ЧК», на «дискотеку» или даже на «луноход»;

товарищи полковники читают их письма, написанные матерям, устраивают внеплановые проверки по тревоге;

герои сдают экзамены, подготовившись за одну ночь лучше, чем зарубежные коллеги за неделю;

чутко распознают своих и «не совсем своих» в пёстром армейском компоте и безошибочно делают свой выбор — раз и навсегда в пользу своей Родины.

И только кое-где в записях армейской тетради мелькают «ужасные вести»: например, о том, что «через неделю Шурик был отправлен в Афганистан»…

В остальном кажется, что героям всё нипочём — природное обаяние, здоровый цинизм и смекалка всегда верно служат русскому солдату.

А что удивительного? Самоконтроль.

«О, я, я, зельбстконтролле!»

 

Ирина КАЛУС (ГРЕЧАНИК), доктор филологических наук, профессор кафедры русской литературы МГГУ им. М.А. Шолохова, старший научный сотрудник Шолоховского центра, член Союза писателей России, главный редактор журнала любителей русской словесности «Парус».

 

 

«Нам, гагарам…»

 

17 ноября 1982 года капитан Гагара, командир батареи ПВО учебной части под Харьковом, проснулся рано: позавчера страна простилась с генеральным секретарем Леонидом Ильичом Брежневым, а сегодня надо было заменить его большой портрет над аркой у входа в батарею.

Вооружившись складной лестницей, Гагара, — широченный грек со смоляными волосами, темными глазами и трубным голосом, — снял фото почившего генсека, отдал его солдату, а на освободившееся место деловито повесил рамку с изображением нового генерального — Юрия Владимировича Андропова.

— Нам, гагарам, недоступно наслажденье битвой жизни… — напевал он себе под нос, но так громко, что в самых дальних углах казармы можно было услышать его бас.

9 февраля 1984 года Андропов умер. Спустя неделю Гагара, мрачный и взъерошенный, то ли от слухов, то ли от недосыпа, молча, но с видимым раздражением прикрепил на насиженное место портрет полумертвого Константина Устиновича Черненко, немного успокоился, проверив издалека свою работу, и угрожающе просипел:

— Нам, гагарам, недоступно наслажденье…

10 марта 1985 года умер Черненко. Через три дня Гагара, уже ставший майором, возмущенно стуча сапогами по деревянному полу, приволок лестницу, снял портрет, грохоча на всю казарму:

— Вот ведь, мать, какое дело, к нам, гагарам, прилетело!.. — И взял из рук прапорщика завернутый в серую бумагу прямоугольник.

— Сейчас Горбачева повесит! — Шептались солдаты, но промахнулись: майор раскрыл «новинку» — это была всем знакомая фотография Владимира Ильича Ленина. Энергичное движение рук — и вождь мирового пролетариата устремил строгий взор в сторону умывальной комнаты.

— Ну, все! — Гагара с облегчением выдохнул воздух, складывая лестницу и, беря ее подмышку, протрубил:

— Больше сюда лезть не придется — этот точно не умрет, всем ясно?! Будет висеть здесь вечно! — И, подхватив из рук помощника перевернутое лицо покойного секретаря, бодро зашагал к выходу:

— Нам, гагарам…

 

Луноход

 

5 декабря 1982 года мы приняли присягу. Ушли в прошлое домашние тапочки неумех, стиравших небрежно намотанными портянками ступни до кровавых мозолей; зажили исколотые иголками пальцы, по нескольку раз пришивавшие подворотнички; были отремонтированы шинели, сожженные снизу дрожавшими в руках спичками — бахрому убирать тоже надо уметь. Пора было идти в первый наряд.

На следующий день круглый, как глобус, старший прапорщик Бондарь выстроил в казарме одетых по полной форме испуганных и тонкошеих новоиспеченных солдат, уже сменивших поголовное лысое сияние на бодрый пушок:

— Первый наряд — как первая брачная ночь, орлы мои недоделанные! Сегодня я добрый: наряды выберете сами… Кто желает идти на ЧК?

Казарма стушевалась. ЧК… Лубянка… Дзержинский… Желающих не оказалось.

— Так, все ясно. Ты, ты и ты — шагом марш на чистку картошки.

Из первой шеренги вышли трое и нескладно зашагали к выходу.

— Кто хочет на дискотеку?

Лес рук! Все радостно вытянули серые суконные рукава в надежде оказаться в числе счастливчиков.

Все, да не все. Я не стал поднимать руку, чувствуя подвох.

— Вот ты, ты и ты; и, пожалуй, ты еще — идете в столовую мыть диски. Тарелки будете драить всю ночь!

Унылый строй ушел в том же направлении.

— Кто пойдет на луноход?

Я, встрепенувшись, решил: вот он, мой звездный час! Со мной изъявили желание идти еще двое любителей космических путешествий.

— Вам сначала в каптерку! — Прапорщик вернул нас с полпути.

«Каптеранг» выдал выцветшее, белесое, почти прозрачное, будто вымоченное в хлорке, странно пахнущее солдатское обмундирование, вручил каждому по совковой лопате и повел нас на самую окраину военного городка.

Через десять минут мы стояли у лунохода. Это была и впрямь похожая на космический аппарат старая шестиколесная тележка из-под ракет, доверху наполненная содержимым… всех отхожих мест части.

Мы сели в бортовой ЗИЛ, взявший на буксир зловонное чудовище, и отправились на свалку. Целый день мы долбили и месили «лунный грунт», проклиная себя за глупость и легкомыслие. Мы уже видели картину будущего нашего позора, и не ошиблись: над нами смеялась вся батарея.

Впрочем, одно комфортное преимущество у нас было.

Обедали мы отдельно.

 

Шурик

 

На окраине нашей части стоял одноэтажный домик из белого кирпича. Его окна были зарешечены, а входная железная дверь закрывалась на два замка. Мы еще не знали, что это пункт военной цензуры — были заняты другим: ходили в наряды, борясь со сном и голодом, заучивали параграфы устава, занимались физподготовкой и знакомились с техникой. Первые месяцы службы — самые изматывающие.

Совсем редкими были минуты отдыха — нам позволялось сидеть в Ленинской комнате, на стенах которой висели патриотические плакаты и лики вождей, а в красном углу, — красном потому, что он был занавешен красной материей, — стоял белый бюст главного вождя. Здесь мы, сидя за столами, сочиняли письма.

Самым большим любителем сочинительства был Шурик, — солдат неизвестной национальности, нескладный альбинос в рыжих конопушках. На самом деле его звали Василий Шуряк, но прозвище вытеснило его подлинное имя. Да и как иначе: Шурик был посмешищем и тоской батареи. За что он ни брался — все валилось из его длинных крючковатых рук: картошку чистить он не умел, тарелки мыть — тоже, а к оружию его не подпускали после первого же караула — Шурик, не проснувшись, во время тревоги выскочил навстречу дежурному майору не с автоматом, а с лопатой в руке. О строевой подготовке и говорить нечего — на наши занятия приходили смотреть, как на цирковое представление. Солировал, конечно же, Шурик.

С восьми до девяти часов вечера (до программы «Время») нам предоставлялся так называемый личный час, но не всегда — иногда начальство усаживало солдат на табуретки и проводило политические занятия прямо в коридоре.

Во время одного из таких политзанятий и произошло событие, о котором еще долго говорили в части.

К нам пожаловал сам замполит, полковник Фантик, — его фамилия была причудливой и редкой даже для Украины.

Фантик был толст, самодоволен и медлителен. Его губы, похожие на галушки, презрительно сжимались, а черные бегающие глазки невозможно было поймать взглядом.

Полковник прокашлялся, вытащил из-за пузатого кителя лист бумаги и учительским тоном произнес:

— Некоторые из вас не до конца представляют, что такое воинская служба. И потому позволяют себе…

Тут Фантик споткнулся, задумался, пожевал губами и продолжил:

— Неуставные письма.

Батарейные остриженные головы насторожились и перестали раскачиваться.

— Рядовой Шуряк, встаньте!

Шурик резко поднялся, с шумом опрокинув табуретку. Полковник, поморщившись, не глядя на него, развернул листок:

— Вот что пишет рядовой Шуряк своей маме…

По рядам пронесся легкий шелест.

— Здравствуй, мамо! Все у меня хорошо, добрая моя! Я тебе уже говорил, что служим мы в страшно секретной части — учимся сбивать самолеты, вертолеты и прочие… неразборчиво… Я уже получил первый классный разряд!

Табуретки заскрипели от ерзанья: значок первого разряда был только у старшего сержанта Молотилко — он, приподнявшись и выпучив глаза, хотел что-то сказать Шурику, но, глянув на полковника, передумал и опустился на свое место.

— После учений меня благодарил генерал Карелин — сказал, что таким снайпером часть может гордиться. Еще бы! Я сбил несколько мишеней с первого выстрела!

Солдаты не выдержали и загоготали. Полковник Фантик нахмурился, но не остановился:

— Скажу тебе по секрету, мамо: мы уже были в Афганистане, — ездили на месяц, — и там я сразу уничтожил несколько самолетов. Наверное, мне дадут орден.

Батарея хохотала уже в полный голос: солдаты, откинувшись в стороны, давились от смеха: «Во дает!» Даже капитан Гагара вытирал слезы — у моджахедов самолеты не летали даже в сладких снах полевых командиров.

— А вообще меня здесь любят!

Кто-то упал с табурета. На Шурика больно было смотреть — он, криво опустив голову, вздрагивал плечами. Ноги его дрожали.

— В столовой мне дают три порции масла — говорят, что такому богатырю не жалко.

В казарме гремело настоящее веселье: солдаты падали друг другу на руки, сержанты ржали, а капитан Гагара даже стал чихать от смеха.

— Пока кончаю письмо. Целую, мамо!

Фантик свернул листок в трубочку и, угрожая Шурику и нам, запищал фальцетом:

— Вы у меня не смеяться, а плакать будете! Развели тут… неразборчиво… мутотень.

Полковник повернулся и в сопровождении пунцового капитана Гагары отбыл из казармы. Вслед за его тяжелыми шагами удалялось куда-то вдаль и затухающее, уже тревожное, многоголосье.

Через неделю Шурик был отправлен в Афганистан.

 

Андрюша

 

Зимой 1983 года Андропов стал «закручивать гайки»: объявил кампанию по борьбе с тунеядцами и разгильдяями. Милиционеры с дружинниками стали требовать паспорта у прохожих на улицах, прерывали показы в кинозалах во время дневных сеансов и выясняли, есть прогульщики или нет? Директора заводов, школ и НИИ лично стояли в проходных и «засекали» опоздавших. Иногда даже фотографировали для доски «почета».

Докатилась эта волна и до нашей учебной части. Рано утром на контрольно-пропускной пункт неожиданно явился генерал-майор Карелин и, отодвинув в сторону дежурного офицера и выгнав солдат наряда на улицу, с подавленной злостью заявил:

— Я сам сяду за пульт!

Ближе к рабочему часу через КПП боком стали просачиваться изумленные старшие и младшие офицеры, прапорщики и наемные гражданские. Карелин сидел насупившись и грозно двигал бровями.

Ровно в восемь командир части решительно нажал на красную кнопку и закрыл вход и автомобильные ворота. Через минуту за ручку стали дергать и чертыхаться.

— Приходить надо вовремя! — взревел в ответ генерал. — Без взысканий не обойдетесь!

Дежурный, поправив бесполезную красную повязку на рукаве кителя, тоскливо глядел в окно: офицеры на улице, услыхав хорошо знакомый бас, стояли кучкой и не знали, что делать. Кто-то закурил от безысходности, а остальные, опустив головы, повернули в сторону панельных домов и холостяцкого общежития. Еще через пятнадцать минут к воротам, неспешно постукивая каблучками, стали подходить дамы: библиотекарь, медички и продавщица в солдатском кафе, в просторечии — «чепке». Сначала они мягко стучали ладошками по железной плите, а потом забарабанили всерьез:

— Вы что там, заснули?

— Это вы слишком долго спите!

Генеральский рык не смутил «гражданок»:

— Неправда, мы на работу не опаздываем.

— Устав надо читать!

— Еще чего. Открывайте немедленно, нас люди ждут!

Генерал-майор держался стойко, но от женской ругани стал покрываться пятнами:

— Всех уволю!

— А мы будем жаловаться! — огрызались дамы.

Минуты через две они, сгрудившись, стали о чем-то шушукаться:

— Валя, иди!

От стайки отделилась статная и всем известная женщина — зубной врач санчасти, подруга генеральши. Их часто видели вместе: жена генерала в дорогой белой шубе прогуливалась по главной улице с коляской, в которой спала любимая внучка, и всегда весело болтала с врачихой, как водится, по пустякам.

Карелин удивленно вскинул брови: за дверью все затихло. По его лицу пробежала тень, но он не сдвинулся с места. Вдруг у входа послышался шелест и кто-то ласковым, но непреклонным голосом произнес:

— Андрюша, открой ворота!..

Генерал вздрогнул, потом покраснел, как девушка, и, помедлив немного, со вздохом сожаления нажал на пульт.

Под громыхающий железный звук вытянувшиеся в струнку солдаты проводили взглядом фигуру Карелина, нетвердой походкой направившегося к штабу. Так они впервые узнали, как зовут по имени «товарища генерала»…

 

Отпуск на родину

 

Январь 1984 года выдался морозным и хмурым. Стальное небо висело над головами, никак не желая меняться. Старшие офицеры сутками не вылезали из передвижных зенитных комплексов, спрятанных в металлических ангарах — готовились к самому плохому.

В один из вечеров я пришел навестить земляка, младшего сержанта Агафонова, служившего киномехаником в клубе. В его будке, занимавшей одной стороной половину балкона, а второй — почти висевшей под потолком, на самодельной электроплитке бурлил чай, на столе валялись разбросанные журналы «Военная авиация» и «Мир космонавтики», стены были облеплены вырезанными из них же цветными фотографиями бомбардировщиков и истребителей, а в углах пылились круглые контейнеры из-под кинолент.

Агафонов, схватив меня за рукав, потащил к смотровому окошку и приложил палец к губам — мы осторожно приникли к пустой квадратной прорези.

Зал внизу был заполнен погонами, а на сцене, за длинным столом, покрытым зеленым сукном, расположились лампасы.

Командир части, генерал-майор Карелин, даже сидя, был на голову выше всех остальных — он славился в армии не только своим ростом, но и железобетонным характером.

После доклада замполита, озабоченно перечислившего грозные числа и характеристики вплотную придвинутых к нашим границам натовских «Першингов», слово взял генерал Карелин:

— Приказываю командирам всех подразделений с завтрашнего дня перейти на усиленный режим службы.

Затем, оглядев зал, он завершил речь неожиданно глухо и проникновенно:

— Война стучится в наши двери!

Через сутки зенитная часть была поднята по тревоге. Мы, наспех намотав портянки, напялили на себя шинели и загрохотали сапогами — капитан Гагара и старший прапорщик Бондарь подгоняли нас трехэтажными комплиментами. Прискакав на полевую позицию, солдаты ринулись к своим боевым машинам. В моей голове звучали генеральские слова: «Если за сорок пять минут не приведете установки в полную боевую готовность — можете считать себя трупами!»

Машина контроля, за которую я отвечал, затарахтела быстро — дизель автономной электростанции оживил кунг* за пять минут. Сидя в тепле и переключая тумблеры, я поглядывал в узкие окошки по бокам: на улице творилось что-то невообразимое. Красный, как рак, капитан Гагара, потеряв перчатки, размахивал розовыми ладонями во все стороны; старший прапорщик Бондарь, словно лев, бросался от одной машины к другой, рыча на солдат так громко, что даже мне были слышны обрывки его команд.

В батарее назревала катастрофа: не заводились трехосные ЗИЛы — у них, как назло, сели аккумуляторы.

Генерал Карелин, объезжая на своем УАЗе шеренги ПЗРК «Оса», неотвратимо приближался к нам.

В лихорадочной спешке вдруг наступила пауза — солдаты стали двигаться осмысленно. Оказывается, кто-то нашел выход: догадался соединить тросами «умершие» грузовики и прицепить их к моему ЗИЛу.

Минут через семь меня стало трясти из стороны в сторону — водитель, насилуя завывающий двигатель, тащил за собой всех остальных, стремясь успеть скрыться от всевидящих генеральских очей.

С пригорка спустился темно-зеленый УАЗик — генерал вышел из внедорожника и стал зорко всматриваться вдаль: над крышами низких кирпичных хранилищ медленно проплывали кабины наших машин.

Карелин мысленно сличил «боевые единицы» со списком и, удовлетворенный, вернулся обратно в джип.

Через несколько дней наша батарея была признана лучшей — она единственная успела уложиться в норматив. Мне, как комсоргу, был предоставлен отпуск на родину.

Все остальные молча считали себя трупами.

 

* — кузов унифицированный нулевого габарита.

 

                                                                      Самоконтроль

 

На учебном полигоне Киевской военной зенитно-ракетной академии под Борисполем в преддверии экзаменов царило оживление: офицеры переходили от одной ракетной установки к другой, прапорщики следили за порядком, а сержанты и солдаты обслуги сбились с ног, показывая слушателям расположение жизненно важных систем.

Шел июль 1983 года. Солдаты-первогодки «дывились» пестроте офицерских мундиров: тут были негры-кубинцы, щеголявшие своей причудливой латиноамериканской формой, чехословаки в зеленых кителях и немцы из ГДР, от вида фуражек которых советские военнослужащие вздрагивали — так они были похожи на гитлеровские.

Мне как сержанту машины по проверке ракет зенитного комплекса «Оса» предстоял нелегкий день: надо было показать «академикам» сложную техническую операцию под названием «самоконтроль».

Первыми в кунг по хлипкой лесенке поднялись кубинцы. Бортовая ленточная ЭВМ не произвела на них впечатления — они широко улыбались, сверкая белыми зубами, невпопад кивали головами, слушая мои объяснения, и веселились сами по себе.

Чехословаки говорили по-русски лучше; кажется, все понимали, даже щелкнули пару раз тумблерами на щитке.

Больше всех мне понравились немцы, — они пришли со словарями и справочниками, вникали во все детали и слушались меня беспрекословно: каждый из них провел операцию лично, и не по одному разу.

Я приободрился и даже решил показать свои знания немецкого:

— По-русски комплексная проверка называется «самоконтроль», а по-немецки: «зельбстконтролле».

Они радостно откликнулись:

— О, я, я, зельбстконтролле!

Неделя пролетела, как ракета над горизонтом. Негры продолжали веселиться и гоготать, чехи и словаки появлялись у меня урывками, а в палаточный городок приходили только ночевать — в соседнем украинском селе Старое у них завелись зазнобы. Гости из Германии продолжали грызть гранит военной науки.

Наши офицеры отсутствовали. Мое беспокойство постепенно переросло в ужас: экзамен приближался, как воздушная мишень в прицеле зенитной установки, а советских слушателей не было и в помине.

Поздним вечером накануне испытаний они, наконец, явились: помятые, рассеянные, бледные, — то ли от перепития, то ли от недопития:

— Ну, что, зема, показывай, куда тут тыкать!

Я окончательно упал духом.

Утром следующего дня грянул экзамен. Комиссия проверяла знания, а я наблюдал все со стороны, — следил за приборами.

Кубинцы веселой гурьбой были отправлены на пересдачу, чехи выглядели блекло, а немцы все как один получили хорошие оценки.

Наших офицеров было не узнать: чистые, выглаженные, подтянутые, они отвечали на вопросы быстро, четко, по-военному.

Экзамен они сдали на «отлично»…

18.02.2018
Виктор Бараков
0
38
Феликс Кузнецов (22.02.1931 - 15.10.2016):
«МЕТА ОБЛАСТИ – ВОЛОГОДСКИЕ ПИСАТЕЛИ»

В1999 году в Вологде в здании филармонии (бывшего дворянского собрания) состоялся пленум Союза писателей России. Тема его была следующей: «Вологодская литературная школа: народность, традиции, слово в русской культуре». Василий Белов в своей речи выступил против термина «Вологодская литературная школа» и призвал считать её частью великой русской литературы. Феликс Кузнецов не согласился с классиком и произнес слово в защиту этого понятия. Во время его выступления Василий Белов неоднократно дополнял репликами те или иные положения Феликса Кузнецова. Текст воссоздан на основе видеозаписи, любезно предоставленной давним другом вологодских писателей Александром Алексичевым. Выступление Ф.Ф. Кузнецова публикуется впервые.

 

РЕЧЬ ФЕЛИКСА КУЗНЕЦОВА НА ПЛЕНУМЕ СОЮЗА ПИСАТЕЛЕЙ РОССИИ В ВОЛОГДЕ 9 ДЕКАБРЯ 1999 ГОДА

 

Василий Иванович, конечно, вот это название, не знаю, кто придумал, наверное, судя по почерку, Игорь Ляпин: «Вологодская литературная школа» и так далее. Наверное, неудачно. Но куда уйдешь от такого факта. Вот есть, к примеру, такое словосочетание, – Игорь, не обижайся, – «вологодское масло». Как это современная молодежь говорит: лейбл, лайбл, я не знаю. Уже отметка вот такая. То есть, вологодское масло – это то, что известно всему миру. (Реплика Василия Белова: «Вологодская иконопись есть!»). Вологодская иконопись. Вологодский конвой. И вот такая же мета области – вологодские писатели. Я вам скажу, что… существует понятие литературного гнезда? Это можно? (Василий Белов: «Конечно!»). У нас Север: Архангельск, Вологда – литературное гнездо.

Вот я набросал по памяти кое-что тут… Писахов, Шергин, Абрамов, Яшин, Рубцов, Сергей Орлов, Романов Саша, Коротаев, Шириков. Я беру тех пока, кого нет с нами, понимаете… Коничев. (Василий Белов: «Протопоп Аввакум тоже наш!»). Тем более. Сюда же входят даже такие писатели, как Тендряков, он считал себя вологодским писателем (1). Ну, и Пиляр, к примеру. (Василий Белов: «Архиепископа Никона знаешь?»). Да. Ну, вот видишь, никуда и не уйдешь от того факта, что существует эта тайна: почему вот эти места дали такую блистательную плеяду писателей? Так же, как когда-то Орловская земля. А причина в следующем. Есть такой хороший писатель и очень хороший фольклорист Дмитрий Балашов. У него есть книга, – не исторический роман, а фольклорное исследование, – вот такая огромная, толстенная книга. Называется «Вологодская свадьба», как у Яшина рассказ (2). Он несколько месяцев сидел на моей малой родине, – а я родился не в Тотьме, а на Кокшеньге, – это, стало быть, Тарнога, и записывал там, в недавние, сравнительно, годы, лет тридцать после войны, обряды северной, вологодской свадьбы. Они во многом совпадают с тем, что написал Яшин, поскольку его родные места – Никольский район, к северо-востоку, это одно место. Так вот, в наших местах на Кокшеньге я разговаривал со старыми женщинами в кокошниках. Кокошники еще были в деревне! На моей памяти! И сарафаны домотканые. А уж в довоенной одежде… я и сам ходил в рубахе и в синих штанах. Но это приметы быта. Но ведь эти места были заповедным хранилищем (или резервацией) народного русского языка. Я скажу, что когда читаешь вологодские бухтины и по рассказам представляешь мать Василия Ивановича Белова, ты понимаешь природу беловского языка. Это помазание Божие, которое идет от народа, из недр. И тайна в том, что здесь кладезь русского народного языка. И поэтому чего уж так чураться, что вы вологодские, ничего в этом худого нет. Наоборот, я считаю, что властям надо гордиться, потому что литература Вологодчины и Архангелогородчины – это то, с чем наши северные области входят в народную жизнь, и это огромный вклад. И скажу, что отсюда же ведь и Шолохов. Потому что донская казачья народная речь, диалекты северные и казачьи – самые старые, старинные, в века уходящие диалекты русского языка. И богатство, красочность, яркость южного говора и нашего северного говора, – причем многое сходится, как ни странно, – это та естественная почва, из которой растет великая литература. Я скажу, что сегодня у нас в стране, по моему убеждению, на мой взгляд, может, не все согласятся, есть два писателя, всего два писателя шолоховской силы и шолоховского, если можно так сказать, образа, из его рукава шинели вышедшие. Это Василий Иванович Белов и Валентин Григорьевич Распутин. И что бы мне ни говорили, и как бы, скажем, Петр Проскурин не обижался на меня, почему я о нем ни строчки не написал в жизни, ну, никуда не денешься от того факта, что между этими писателями и прозой Проскурина, к примеру, стоит не преходящая грань. Потому что, в одном случае, есть блистательный текст, есть мелодия, слышат мелодию, а в другом случае – нет, не слышат мелодию. Вот, я лишен музыкального слуха, но у меня с детства была мечта научиться играть на гармошке. Я был плясуном, еще в университете брал призы за русскую пляску, и очень хотел быть гармонистом, потому что гармонист – первый парень в деревне. И я за два года заработал, купил себе гармонь. Медные планки, красавица гармошка, а научиться я никак не мог играть на ней. Я учился как: мне ребята показывали переборы, и я научился переборам с правой стороны и с левой стороны, а свести басы и голоса я никак не мог. Просто беда, трагедия. Вот так же в литературе. Есть люди, которые могут свести басы и голоса, а есть люди, которые берут, а гармонии не получается. Так вот, конечно, самым великим писателем ХХ века, я-то считаю, что и самым великим русским писателем, мировым писателем ХХ века был, конечно, Михаил Александрович Шолохов, и «Тихий Дон» его. В очередной раз я его причитал… невозможно читать без слез и без непреходящего и постоянного душевного волнения. И, конечно, великий грех на душу взяли на себя, святотатство совершили те, кто при жизни Михаила Александровича отнял у него «Тихий Дон», объявил его на весь мир преступником, плагиатором, требовал суда и отъема у него Нобелевской премии.

По найденной рукописи (3) видишь, какая это была огромная работа, и ты видишь расхождения, и вся эта работа шла в направлении все большей точности, емкости, лаконизма, выразительности, я бы сказал, как медные скрижали на стене. Вот он к этому стремился. При всем том, что это такое природное богатство, такая корневая народная южнорусская речь, такая сила идет от этого… И мы смогли, наконец, слава Богу, достать деньги (4), выкупить эту рукопись и начать работу по ее изучению с тем, чтобы готовить, наконец, академическое собрание сочинений Шолохова.

 

ПРИМЕЧАНИЯ:

 

  1. Владимир Федорович Тендряков (1923 – 1984) по месту рождения (деревня Макаровская) был вологжанином, но с вологодскими писателями и с родной землей связь не поддерживал, жил в Москве, свою малую родину посетил всего один раз.
  2. Книга Дмитрия Балашова (1927 – 2000) называется «Русская свадьба» (Русская свадьба. Свадебный обряд на Верхней и Средней Кокшеньге и на Уфтюге (Тарногский район Вологодской области). М. , 1985. 390 с., ил.), а «Вологодскую свадьбу» её автор Александр Яшин называл то очерком, то повестью.
  3. Потерянная рукопись «Тихого Дона» М.А. Шолохова была найдена в конце 1990-х годов.
  4. Рукопись «Тихого Дона» была выкуплена у родственников великого писателя Ф.Ф. Кузнецовым, тогда директором ИМЛИ, на деньги тогдашнего Председателя правительства России В.В. Путина. В противном случае рукопись могла оказаться за границей.

      Публикация и примечания Виктора БАРАКОВА

Страница 1 из 612345...Последняя »