Слово писателя Поэзия Проза Тема Новости
Проза
20.04.2018
Виктор Бараков
0
7
Иван Ваганов ДОЖИТЬ ДО СТАРОСТИ Рассказ

В этот день Павел Степанович, как обычно, проснулся очень рано – на соседней улице только-только загрохотали, зашумели первые трамваи.

В маленькой двухкомнатной квартире уютно и тепло: начался отопительный сезон, и горячие батареи изгнали недавнюю сырость и прохладу.

Павел Степанович присел на диване – он любил засыпать вечером перед телевизором, и стал не спеша одеваться. В соседней комнате, за плотно прикрытой дверью, спала жена, Лидия Сергеевна, инвалид второй группы. Она проснется примерно через час.

Умывшись, Павел Степанович прошёл на кухню, зажёг конфорку на газовой плите и поставил разогреваться чайник.

За окном моросил дождь, колыхались на ветру мокрые ветки деревьев. Небо сплошь заволокло серовато-сизыми тучами. Временами, крепко сжимая в руках зонтики, шлёпали по лужам одинокие прохожие.

Ещё немного и в подъезде начнут хлопать дверями уходящие на работу жильцы, загомонят ребятишки – кому в садик, кому в школу. А ему, пенсионеру, спешить некуда, да и не за чем: сорокалетним трудовым стажем, как у Павла Степановича, не каждый может похвастаться. И пенсию, по его мнению, дали хорошую, не поскупились: он всю жизнь на стройке оттрубил, заработки высокие были. Но здоровье, конечно, подорвано – ничего даром не даётся и бесследно не проходит! Одышка при ходьбе беспокоит, суставы скрипят, ноги побаливают. Да еще и голова туго соображает! Врач в поликлинике назвал это мудреным словом энцефалопатия, прописал лекарства для улучшения ума, которое он, конечно, принимает, но заметных успехов от лечения не видно. Но, слава Богу, он на своих ногах, пенсию самостоятельно на почте получает, по магазинам ходит. И на большее не претендует. В 76 лет и этого достаточно. До таких годов не каждый мужик доживает.

Попив чайку с бутербродами, старик взял журнал с новым кроссвордом и увлёкся его разгадыванием…

От этого занятия его отвлекло громкое постукивание – его супруга, опираясь на прочные никелированные ходунки, медленно направлялась в ванную.

– Теперь можно и позавтракать, – пробормотал Павел Степанович и поставил на газовую плиту увесистую чугунную сковородку.

Позавтракали вдвоём, по-семейному – яичницей с макаронами. Старики не шиковали. Жили в основном на пенсию Павла Степановича – ее хватало на питание и оплату коммунальных услуг. Пенсия Лидии Сергеевны переводилась на сберкнижку, эти деньги старались не трогать, тратили только на внезапные непредвиденные расходы. Деньги потихоньку подкапливались, и это вселяло определённую уверенность в завтрашнем дне, потому что надеяться старикам было не на кого. Единственный сын умер три года назад от инфаркта миокарда в возрасте 48 лет. Невестка с внуком-студентом проживала в другом городе – в соседней области. В летние каникулы внук обычно приезжал на пару недель погостить, тем самым скрашивая их однообразное существование.

После завтрака Павел Степанович еще немного посидел над кроссвордом, а потом стал собираться в управляющую компанию (которую все называли ЖЭКом) – пора было оплатить счета за коммунальные услуги.

На улице было пасмурно и слякотно, но дождь почти прекратился, и только крупные холодные капли падали с веток деревьев.

Путь в ЖЭК проходил мимо продовольственного магазина, и Павел Степанович заблаговременно перешёл на противоположную от магазина сторону дороги. Поравнявшись с магазином он приподнял воротник плаща, надвинул кепку на самые глаза, прибавил шагу. И на это были причины – у входа в магазин отирались несколько здешних пьяниц-попрошаек.

Старику удалось проскочить незамеченным. Отойдя на безопасное расстояние, он вернулся на другую сторону дороги и приблизился к ЖЭКу, находящемуся за три дома от магазина.

Павел Степанович заплатил по всем квитанциям, и денег у него осталось с гулькин нос – несколько медных монеток. Но зато теперь целый месяц можно было не беспокоиться – старик не любил оставаться в должниках.

«Надо бы еще сходить в поликлинику, выписать лекарства для бабки, – планировал свои дела Павел Степанович. – Ладно, схожу завтра!»

Задумавшись, он забыл вернуться на другую сторону дороги, неторопливо добрел до магазина…и наткнулся на двух мужчин, стоящих у входа. Как раз с ними старик меньше всего хотел бы встретиться.

– Эй, дед, тебя-то нам и надо! – дыша винным перегаром обратился к нему худощавый мужчина среднего роста, на вид лет за тридцать. Его звали Олегом, и месяц назад Павел Степанович по легкомыслию дал ему немного денег на опохмелку.

– Одолжи сотню, или, лучше – две, – продолжал Олег. – Похмелиться надо. Потом как-нибудь верну.

Павел Степанович знал, что давать деньги в долг Олегу – все равно, что их выбросить на помойку. Но старик готов был это сделать – лишь бы отвязались. Но денег не оставалось.

– Дал бы я вам, ребята денег, да не осталось ничего, – развел руками пенсионер.

– Ну, дедуля, жмешься! – подступил к нему второй пьяница, повыше и постарше Олега, и телосложением покрепче, с патлами рыжеватых волос, торчавших из-под грязной серой кепки. – Поучить бы тебя, да народу вокруг много. Но мы тебя в другой раз оформим.

Смотрел Павел Степанович на этих двух подонков, годившихся ему в сыновья, и сожалел о прошедшей молодости. Эх, сбросить бы ему годов сорок, когда он был лихим монтажником Пашкой, с легкостью и бесшабашной отвагой работавшим на любой высоте! Разве посмели бы какие-нибудь пьяницы его задеть даже словом?! Да он и в пятьдесят был еще крепок, по утрам гирьку тягал, на работе и на собственной даче, как вол, вкалывал, а таких вот наглых задристышей, как Олег, ударом кулака с ног сшибал. Было времечко, да как-то пролетело, и силушка незаметно иссякла…

Павел Степанович пришел домой очень расстроенный, и его жена, взглянув на выражение лица мужа, сразу заподозрила неладное.

– Что стряслось?

– Да встретил тут Олега. Пьянчугу местного! – махнул рукой старик и коротко рассказал о неожиданной встрече.

Повздыхали старики, поохали, поругали пьяниц и участкового инспектора полиции, который никак не приструнит этих паразитов. А потом включили телевизор и начали смотреть очередной сериал.

Старики любили смотреть сериалы – это позволяло на какое-то время окунуться в сказку и отвлечься от повседневных забот, болезней, думах о завтрашнем дне.

После окончания сериала посмотрели еще программу новостей и только потом сели обедать: на всё про всё одно блюдо – суп из куриных окорочков, который вчера вечером с трудом приготовила Лидия Сергеевна.

После обеда Лидия Сергеевна легла отдохнуть – у неё часто кружилась и болела голова.

Павел Степанович решил заняться уборкой. Он тщательно подмел пол сначала на кухне, потом – в прихожей, а затем протер мокрой тряпкой. И времени, и сил он потратил изрядно, поэтому, закончив работу, сел отдыхать в кресло перед телевизором, уставившись в какую-то общественно-политическую дискуссию.

«Что-то сдавать я стал в последнее время, – грустно рассуждал старик. – Поработал-то всего ничего, а и выдохся весь! Как говорится, до старости-то я дожил, как теперь до смерти дожить?»

На экране несколько хорошо одетых господ – слово товарищ к ним явно не подходило – обвиняли друг друга во всевозможных грехах. Наконец эта говорильня прервалась на рекламу. Павел Степанович вспомнил, что дома закончился хлеб. Да и ещё кой-чего по мелочи надо прикупить.

Он заглянул в соседнюю комнату: Лидия Сергеевна уже проснулась и молча сидела на кровати.

– Схожу-ка я в магазин, – сообщил Павел Сергеевич.

– Гляди, нарвёшься на этих шаромыжников.

– Так не станут же они меня, старика, бить, – обнадежил он её, да и самого себя.

В старый потёртый кошелёк, в одном из кармашков которого Павел Степанович постоянно держал пенсионное удостоверение, было положено несколько сторублёвок. Этого как раз хватит на все необходимые сегодня покупки – лишних денег старик обычно не носил, чтобы меньше соблазнов было их потратить. Прихватил также и пластиковый пакет, чтобы не покупать в магазине.

На улице смеркалось, по тротуарам густым потоком быстро шагали люди. В основном, это был рабочий народ, который сейчас, после смены расходился по домам.

В магазине тоже толкучка – многие спешат попутно с работы закупить съестные припасы, а потом уже идти отдыхать. А Павел Степанович неторопливо бродил вдоль лавок с товарами, держа в руках металлическую корзинку, обозревал цены, выгадывая, где-что подешевле. В итоге он взял хлеба – черного и белого, пакет гречневой каши, килограмм сахарного песка, пачку недорогого индийского чая.

Очередь в кассу была солидной, покупатели двигались медленно, потому что многие наваливали на прилавки горы продуктов, как будто собирались запастись на месяц вперёд.

Наконец и Павел Степанович подошел к кассе. Заплатил, получил сдачу и, отойдя в сторону, начал перекладывать продукты из корзинки в пакет.

Когда он вышел на улицу, уже совсем стемнело, и прохожих поубавилось.

Павел Степанович пересек дорогу, немного прошелся по тротуару, а потом свернул в ближайший двор, потому что через него проходил кратчайший путь к его дому. Старик тихо шел по пешеходной дорожке мимо нескольких неухоженных березок и зарослей мелкого кустарника.

И тут то из-за кустов вышли его недруги-алкоголики: Олег, рыжий верзила и еще незнакомый старику приземистый толстяк среднего возраста.

– Ага! Попался, дед! – улыбнувшись нехорошей кривоватой улыбкой, сказал Олег.

А рыжий верзила без лишних слов сразу врезал Павлу Степановичу по носу. Старик упал на спину, приложившись затылком к асфальтированной дорожке.

Олег пару раз припечатал ему ногой по животу. А рыжий пнул в плечо.

Старик несколько раз дернулся и потерял сознание.

– Вырубился! – сказал Олег. – Ладно, хватит с него.

Олег обшарил карманы, нашёл кошелёк, выгреб из него все деньги, а потом засунул кошелек обратно в карман старику.

– Сторублёвка, да еще с десяток рубликов мелочью наберется, – подсчитал он.

– На пару пузырей красного хватит, – вступил в разговор толстяк, который старика не бил, но и не заступился.

Преступники ушли, а Павел Степанович остался лежать на дорожке.

Минут через пять на него наткнулся молодой парень. Остановился, потрогал за плечо, и убедившись, что старик не приходит в сознание, вызвал по телефону «скорую».

В этот вечер Лидия Сергеевна мужа не дождалась. Это её удивило и встревожило. Конечно, пару десятков лет назад он иногда мог после работы засидеться с друзьями в гаражном кооперативе, где так приятно выпивать у верстаков, закусывая взятыми из кессона солеными огурцами. Но сейчас подобный вариант событий казался невероятным. Прождав до полуночи, Лидия Сергеевна позвонила по домашнему телефону племяннице мужа, которая жила в другом районе города: может старик к ней заглянул – поиграть с детишками – да и остался. Хотя и это навряд ли. Племянница навещала их несколько раз за год, а старик и вовсе бывал у нее только по приглашению на больших семейных праздниках. Племянница трубку подняла и, позевывая, сонным голосом ответила, что старика здесь нет.

Потом Лидия Сергеевна задремала…и была разбужена настойчивым звонком в квартиру.

– Сейчас! – крикнула она, надеясь, что это пришел муж (может, ключ потерял и не открыть ему?). Кое-как, при помощи ходунков, старушка приковыляла к двери. Но сразу не открыла. Сначала спросила:

– Кто?

– Откройте, полиция! – раздался из-за двери грубоватый мужской голос.

Она посмотрела в глазок – люди в полицейской форме.

Открыла.

На лестничной площадке стояли два офицера полиции. Показали в развернутом виде свои удостоверения. Один представился местным участковым, второй тоже озвучил какую-то должность.

Хозяйка пригласила войти. Разговаривали в прихожей.

– Где ваш муж? – спросил участковый, высокий мужчина с угловатыми чертами лица.

– Не пришел вечером, а куда делся – сама не знаю, – вздохнула Лидия Сергеевна.

– Он был доставлен в дежурную больницу с побоями, в тяжелом состоянии, -объяснил участковый. – У него тяжелая черепно-мозговая травма, есть и другие повреждения.

Лидия Сергеевна охнула, всплеснула руками, на пару секунд оторвавшись от ходунков.

– А у него не было врагов? Может, конфликты с кем-нибудь произошли? – поинтересовался второй полицейский, невысокий коренастый крепыш.

Лидия Сергеевна на минуту задумалась, вспоминая все детали прошедшего дня.

– Угрожали ему сегодня, – сообщила она, а потом подробно рассказала об утренней встрече мужа с местными пьяницами.

Полицейские внимательно выслушали.

– Теперь-то по горячим следам мы это дело раскрутим, – довольным голосом произнес участковый.

После этого участковый прямо же здесь, в коридоре, записал показания Лидии Сергеевны, попросил прочитать и расписаться.

А потом полицейские ушли.

Анна Сергеевна приковыляла в зал и села в кресло, расположенное рядом с телефоном: надо было срочно позвонить племяннице – сообщить ей обо всем.

 

Павел Степанович, не приходя в сознание, умер в больнице на следующий день от тяжелой черепно-мозговой травмы.

Лидии Сергеевны сообщили об этом из полиции около полудня.

Несмотря на нахлынувшее горе она, некоторое время посидев неподвижно в кресле, подошла к телефону и попыталась по междугородней линии дозвониться до внука. Трубку никто не поднимал.

Тогда Лидия Сергеевна позвонила племяннице – та была дома, и, услышав печальную новость, сразу же заверила, что сегодня же пойдет в больницу, а потом все сама организует с похоронами.

– Ты, Зина, приходи, – сказала Лидия Сергеевна. – Деньги у меня отложены. Хватит на всё.

Через пару часов Лидия Сергеевна вновь позвонила по междугородной линии, на этот раз удачно – трубку поднял внук.

– Здравствуй, Коля! Нет больше дедушки, – сообщила Лидия Сергеевна. – Умер в больнице.

Всех подробностей она сообщать по телефону не стала. И без того внук расстроился – охнул в трубку.

Потом они подробно поговорили, внук сказал, что вечерним поездом он с мамой выезжает на похороны.

Эту первую вдовью ночь, Лидия Сергеевна почти не спала, только под утро, приняв успокоительных капель, она сумела отключиться от реальности…

 

Внук, вместе с мамой, приехали ближе к полудню, разбудив Лидию Сергеевну длительным настойчивым звонком в дверь.

Николай, невысокого роста, но крепкого телосложения молодой человек (весь в покойного дедушку, Павла Степановича), был мрачен, немногословен – видно было, что потеря деда его сильно взволновала.

Невестка, полноватая женщина предпенсионного возраста, тихонько поплакала на пару с Лидией Сергеевной, а потом деловито стала обсуждать дальнейшие действия

Тут подъехала и племянница – высокая, худощавая, она выглядела моложе своих пятидесяти лет. Поздоровавшись с гостями, она сообщила, что тело покойного Павла Сергеевича пока не отдают, потому что будет сделано вскрытие.

– Поэтому, как выдадут тело, так сразу и хоронить повезем,- сказала она.

– А я, наверное, на похороны не смогу пойти, – завздыхала Лидия Сергеевна. – По квартире еле передвигаюсь, куда уж мне на кладбище. Хороните сами, без меня. А потом здесь и помянем.

На том и порешили!

 

Через два дня немногочисленные родственники и несколько друзей и знакомых покойного похоронили Павла Степановича на городском кладбище. Поминки были скромными, все поместились в квартире Лидии Сергеевны.

После поминок внук с невесткой пожили еще два денька, а потом засобирались в дорогу: внуку пора на учебу, а невестке – на работу.

 

Через месяц к Лидии Сергеевне пришли из полиции – все тот же высокий участковый. Он сообщил, что виновники смерти ее мужа арестованы, их вина доказана, они дали признательные показания и сейчас ожидают суда.

– Суд их, конечно, накажет, – вздохнула Лидия Сергеевна. – Но мужа мне этим не вернуть.

И началась борьба за существование! Сил хватало только на то, чтобы умыться и приготовить кое-какую немудрящую пищу. По выходным дням приезжала племянница, мыла полы, покупала продукты и варила кастрюлю супа на три дня. Среди недели заходила женщина из социальной службы, приносила продукты и лекарства, которые она покупала по заказу Лидии Сергеевны. Теперь, когда не стало Павла Степановича, жизнь пошла одинокая, порой даже словом не с кем было перемолвиться. Но Лидия Сергеевна не отчаивалась, потому что твердо усвоила очевидную истину: жизнь дается только один раз, и каждый лишний денечек в ее возрасте – бесценный дар от Бога!

12.04.2018
Виктор Бараков
0
21
Станислав Мишнев ХОЛОДНАЯ КРОВЬ Рассказ

По сельскому кладбищу шалит влажный весенний ветер. Как оттолкнётся от почерневших оград да крестов у подошвы горушки, стремглав выбежит наверх к новеньким, разноцветным оградкам и тяжелым гранитным надгробьям, сосновыми лапами распишется в блюдцах талого снега и замрёт в трепете, весь вжимаясь в солнечный блеск; эх, ветер! Ты молод, ершист, здоров; тебе неведома неизъяснимая грусть, тебе непонятны людские скорби. Допускаю, что родился ты этим утром от удара полусонного пекаря − месяца в старую сосну. Небо, испещренное звездами, млело в струях нового дня, нельзя сотрясать небесную купель в такую дорогую минуту, нельзя звезд пугать даже слабым скрипом просевшей под тяжестью снега жердины в изгороди, даже мышиным писком, тем паче воззвать умирающему к вечному и непорочному, но не бывать трепетной тишине и неге вожделенной в подлунном мире, кто нибудь, где нибудь  да оступится; виновник попытался скрыться за вершины осеребренного леса, но недовольные звезды, эти разомлевшие барыни, отгрянули эхом в далекую твердь.

Хоронили Ольгу Михайловну. Рак её замолол. Нынче две болезни опустошают наше пространство, рак да сердечная недостаточность. Суетилась и распоряжалась всем средняя дочь покойной Мария Васильевна. Место выбрали загодя: рядом с мужем Василием. Сосну метровой величины между могилами рубить не стали: любил Василий по грибы ходить. Вырастет сосна, сядет на веточку какая ни есть пташка, прочирикает чего на своём птичьем языке, и на том спасибо. Едва гроб с телом поставили на приготовленные козелки рядом с могилой, Мария Васильевна быстро нашла глазами в толпе провожающих Евдокима Валентиновича. Евдоким Валентинович слыл штатным пастырем на похоронах. В прошлом ходил под партийным седлом, расковался возле ельцинской кузни, стряс атеистические подковы, наловчился речи держать про выдоенные литры, небесные кущи, колхозные соревнования, любовь да верность супругов. Вокруг да около потопчется, не даст усомниться в честности и порядочности,  ну и «земля те пухом, спи с миром». Видит Мария Васильевна, в одной руке Валентинович записную книжку держит, другой рукой нос платком давит, а лицо дышит каким-то боязливым и безнадежным ожиданием − столько важных шишек приехало из райцентра, ляпнешь ненароком чего-нибудь такое….и объявила, что первым желает сказать прощальное слово заведующий районным департаментом образования господин Широков Максим Андреевич. Деревенские, и Валентинович в том числе, против не были: говори, господин хороший. Всё равно кому-то надо говорить. Приятно всё же услышать речь умного человека, новизна, так сказать, мышления.

−Па−азвольте…па − азвольте, − заговорил надменным голосом тучный заведующий департаментом с окладистым лицом, вдруг потупился, откашлялся и как будто пришёл в себя, заговорил вполголоса. − Чувствовала ли Ольга Михайловна собственную жизнь? Нет, скажу я вам! Жизнь, как звук, становится понятной на самом её краю; сожаление − звук, сострадание к родным − звук, сладкий запах неубранных полей − звук; умирая, осознаёт человек, что вроде как он и не жил, и не любил, и счастья не испытал, и много, много всего не успел. «Не гладок путь от земли к звездам» − сказал как-то Сенека. Ольга Михайловна − это человек от сохи, как говорили раньше. Она не была в своё время членом молодежного парламента, не участвовала в конкурсах красоты…

И понёс в таком духе. Резкий разворот − она родила и воспитала ТАКУЮ дочь! Мария Васильевна стояла рядом в окружении своих взрослых чад. От такой похвалы немного опешила, глубоко вздохнула, на глаза навернулись  слезы. Легкая поправка Максима Андреевича: покойная воспитала трёх ТАКИХ дочерей. Вот старшая − стоит с заплаканными глазами в ногах матери и смотрит в гроб, вот младшая − как курица наседка притянула к себе своих детей, уронила глаза к долу, плечи вздрагивают от плача. На похороны старшая дочь и младшая дочь прибыли, как и средняя, со своими детьми.

Деревенские стали   лукаво переглядываться: учись, Валентиныч, красно говорить! Какие коленца говорун выкидывает, наловчился увлекать народ, как вихрь щепку. Тебе бы к Плутарху заглянуть: «Те, кто жадны на похвалу, бедны заслугами», а ты даже в интернете «не шаришь», от реформ, указов, новых веяниях ядовито скучаешь, плачешься о бедственном положении русской деревни, да кому нужны твои выдоенные литры? А ведь Плутарх завещал: «…основу речи должна составлять честная откровенность, предусмотрительность, разумное понимание и забота…» Красиво плетёт оратор гирлянды из изящных и увесистых слов, но всё же чем-то отталкивает людей выпирающее аканье. Пусть бы акал на трибуне, тренировался перед изысканной публикой, деревенских это немного коробит.

Привалился к сосне высокий худощавый майор, военком на четыре района. Муж младшей дочери. Он, как бы дремля, посматривал в направлении своей жены. Жене недавно удалили желчный пузырь. Переминался в пальтишке на рыбьем меху и остроносых полуботинках помощник районного князя − начальству положено быть на похоронах матери директора средней школы! От полиции присутствовал участковый − мало ли!… На последних выборах один пьяной абориген призывал на избирательном пункте «резать московских жидов!» Товарищ от партии «Яблоко» кинул весточку до Москвы, и пошли проверки. На заднем плане стояла дама поперёк себя толще, что-то записывала в розовый блокнотик. Никто пока не знал, чья она, но коль пишет − засланный казачок.

−Пожалуйста, пожалуйста, − зачастила Мария Васильевна после выступления Максима Андреевича, тревожно всматриваясь в лица, − мама прожила жизнь рядом с вами, вы работали с ней рядом, делили и хлеб, и соль…не стыдитесь.

Одна старушка уж протолкалась было к самой домовине, уж набралась смелости и сказать что-то хотела, оглянулась на Марию Васильевну, поскользнулась и тяжко шлёпнулась наземь. Дети Марии Васильевны подняли бедную на ноги, та оправила юбку и спряталась в народ.

Народ молчал, молчал и смотрел на гроб, на могилу, на обсевших вершины деревьев ворон. Многие из присутствующих мало чего смыслили в молодежных парламентах.

Взор Марии Васильевны так и мелькал по провожающим, словно змеиное жало. Крепкий нос её с заволновавшимися ноздрями, казалось, свирепел сам по себе. «Вы зачем пришли?!» − верно хотелось кричать носу.

Какое-то время мертвая тишина царствовала над кладбищем. Лишь ветер набегал жгучей струйкой, протискивался под гробом и уходил, ноя, в стеблях высокой травы на безликой могилке с просевшим крестом.

Мария Васильевна первой простилась с матерью, простилась сухо, по-деловому, − от досады что ли, а младшая сестра изошла слезами. Её майор оттаскивал от гроба силой. Старшая сестра положила несколько земных поклонов, медленно поднимаясь и крестясь, кинулась на свежую землю и зашлась в плаче. Её поднимали с земли сын и дочь.

Прошлась деревня, каждый кинул горсть земли на домовину. Звякнули серебряные и медные денежки.

−Не кидайте, пожалуйста, не кидайте, − подала голос Мария Васильевна.

−Век кидали, − сказал Евдоким Валентинович и будто назло кинул в могилу горсть монет. − До нас кидали, и пускай после нас место выкупают.

Дальше…зарыли, помянули «соточкой» с достодолжным раскаянием, зажевали кусочком колбасы. Что похороны, и те нынче другие. Раньше «соточка» была полновесная, а нынче стаканчик детям в яслях играть, с напёрсток, хочешь − пей, лихо − под крест лей.

−Прошу в автобус! Все проходим в автобус! Поедем в райцентр, в ресторане накрыт зал, помянем маму, − объявила Мария Васильевна.

Видя, что деревенские как оцепенели, ещё хуже, окаменели, и явно не спешат заползать в автобус, стала торопить:

−Евдоким Валентинович…Сергей Иванович… Василий Игнатьевич…что вы, бабы?! Автобус обратно до крыльца отвезёт, что вы?! Дядя Сережа, дядя Вася, вы же с мамой в одном классе учились!

Мария Васильевна не без тайного изумления смотрела на двух бывших маминых одноклассников: неужели им смерть матери до лампочки? Мигом возымела вид раздраженный, её повело, как бересту на огне, крепко сжала без того тонкие губы, стала заглядывать в глаза тех, с кем рядом росла, заглядывала с глубоким, хотя уже безнадежным пониманием всёпожирающего времени, и голос изменял ей.

−Мы вместе… а помните, как на сенокосе, как сено под деревней ставили?…Поедем, прошу вас!

Никто из деревенских в автобус не прошёл.

−Да мы не в параде…вас самих орда такая…что Вы, Мария Васильевна, мы − холодная кровь, дальняя родня… − слышались отказы.

В водоразборной колонке присели на широкой лавке Сергей Иванович да Василий Игнатьевич. Возвращаясь с кладбища, привернули в магазин, купили по малушке водки и по три пряника на закуску.

Жизнь прожили мужики рядом, но жили как-то обособленно, неприветливо, будто шли худо кормленные в какой день с топором за поясом, в какой с вилами на плече и кроме работы ничего не видели. Последние лет тридцать один у другого за порогом не бывал. В зрелые годы ни того, ни другого не занимали сильно одни и те же подневольные мысли как дальше жить колхозом, тянули день к вечеру, о колхозных проблемах пусть думают другие, кто на больших ставках. Василия Игнатьевича зовут Прямотёсаный − когда он смотрит на собеседника из-под совершенно надвинутых бровей, кажется, что злее его нет на земле человека. Потом имеет привычку не договаривать своей речи и махать рукой, дескать, остальное собаки за меня долают. Сергей Иванович лицом смуглый, отмечен рябинами, нрава кроткого, из-за малого роста в армии не был.

В раскрытую дверь колонки щедро лилось солнце. Тощая, напуганная, приседающая кошка белой масти с печальным укоризненным мяуканьем и раз показалась перед колонкой, и два − готовая прыгнуть и бежать прочь от всякого окрика, топота, − напрасно надеялась, что, наконец, увидит свою хозяйку. Сидели и молчали; прищурив свои бледно − голубые глаза, долго вглядываясь вдоль деревни, закурил, пустил ноздрями долгую струю дыма, придвинулся ближе к Сергею Ивановичу Василий Игнатьевич и спросил:

−Чего бы ты, Серега, пожелал, случись тебе этой весной преставиться?

−Не-е, не умру. Мама сказывала, ко мне в зыбку цыганка заглянула и говорит: «Ить, какой он воронёнок ладненькой» Вороны триста лет живут, − ответил Сергей Иванович.

−А мне охота поле под деревней вспахать. Весь просевший лес выкорчевать, самому житом засеять и самому на комбайне сжать.

−Ещё муки намолоть, пирогов напечь, родню созвать, − весело рассеялся Сергей Иванович.

−Верно!

−Отсадили сегодня Валентиныча от титьки. Ослаб в коленках против заморских университетов.

−Врём все, − махнул рукой, выпустил ноздрями струю дыма. − И Валентиныч врёт, как сивый мерин. Наговорим всякой чепухи, крышку на гроб надвинем, и думой такой на тот свет сопровождаем: «Лежи себе, Олька, нашими речами тебя скорее в рай занесут». Да-а, любила, царство ей небесное, когда её щупали.

Сергей Иванович рассмеялся дребезжащим смешком.

−Доводилось щупать? − спросил, щурясь от яркого света.

−Грешен. Бывало в старом клубе. Визжала заразительно. Не отталкивала. Вот как человека свет да тьма переворачивают! Днём − важная, молчаливая, последней осенью перед свадьбой голову кутала оренбургским пуховым платком − монашка, а ночью − ведьма. Помнишь, две лампы керосиновые, одна в бухгалтерии стояла, другая у председателя?… Лампы задуем, девок за печью ловим. Да-а…

−Меня мать в клуб не пускала, вырасти сперва, говорила, девок на твой век хватит. Перед нами за партой сидела Олька с Аннушкой Настасьиной. Коса черная по пояс, а вшей в той косе…да у кого их не было? Я начну подтыкать сзади да шептать: «Вошка бежит, дави!», она как развёрнется, как хлобыснет мне в лоб… у неё под закрученной косой прядка блестящих волосиков шла по шее. Это, друг ситный, и есть у девок здоровье напирающее. А хорошая девка наша Олька была! − сказал Сергей Иванович, наливая из своей малушки «соточку».

Василий Игнатьевич распечатал свою бутылочку, налил стаканчик.

−И честная!

Глаза Василия Игнатьевича сверкнули удалой весёлостью, но голова потупилась к долу. Затянулся табачным дымом, как заробел часом.

−Назавтра встретишь её, ожидаешь увидеть пристыженной, раскаивающейся грешницей,− кому-то махнул рукой. − Упрекал, бывало, что скрывать. Нравилась мне. А тут Васька из армии пришёл, с Северного флота, ну и… Давай заодно и Ваську, − провёл рукой по лицу, подумал и тряхнул головой. − Не тем концом помянут будет… Самолюбив был. Не замечал я в нём ни доброты, ни честности. Всех норовил на коротком поводке держать. Помнишь, как выбежит, бывало, на собрании к самому президиуму, и давай поливать грязью. «Ты!…Ты!…» слюна брызжет, скачет, зубы скалит, ровно волк в капкане…

−Поучился мало. Женился да сразу в стройку, в лес… Всё правду искал. Да разве есть она общая правда? У меня своя правда, у тебя своя, ему же подавай всё начальство на плаху. «Огнемёт бы мне!…Я бы вас всех!…» Много знал, а сказать не мог, − поправил Сергей Иванович. − Это ты верно заметил: расчетлив был, терпелив. Тяжело так жить, царство тебе небесное, Васька. Копить, копить в себе сплетни, слухи, домыслы, да вылить ушатом… Сложимся, бывало, по рублику, хрен он на свои выпьет, от своей водки, говорил, изжога. Жаль Ваську, через дурь свою в доски ушёл.

−Я тогда его в морг возил…не хватило мозгов, поставил гусеничник на гнилые чурки. Олька ему рот полотенцем отирает, пена красная идёт, идёт… Как думаешь, Серёга, средняя девка Васькина или нет? − спросил, и уставил на Сергея Ивановича страшные глазюки. Подумал, и сам себе ответил: − Я думаю − нет. Вот с какого бодуна районный князёк помощника пригнал? А боится! Размажет его Машка на следующих выборах. В газетах манну небесную обещала, когда в депутаты районного собрания лезла. Мы на обещания падкие… Это ведь самоходная артиллерийская установка! Сенокосы вспомнила… Отец из огнемёта старую власть жечь собирался, а дочь к денежному корыту льнёт − не его!

−Давай-ко  допьём остатки и по домам. На улице припекает, а своя печь всё равно роднее.

−Ты скажи, Серёга, как мне родственником приходишься, по отцу или по матери? Если по Ефимье − холодная кровь, а как по Михайлу Кузьмовичу − из одной квашни.

−Пошли, пока не развезло.

05.04.2018
Виктор Бараков
0
12
Людмила Калачева СОЧЕЛЬНИК И СВЯТКИ Из книги «Детство на Шексне»

В годы моего послевоенного детства новогодняя ёлка была сказочным подарком для всех детей, не избалованных жизнью. Мы ждали праздничного запаха ели, апельсинов, конфет, весёлой суеты на детском утреннике. Но запомнились мне не столько сами детские праздники, каждый год повторяющиеся, а те неожиданные новогодние события, которые однажды случились со мной и которые потом получили в моей памяти какой-то странный ореол таинственности и многозначительности. О них я и собираюсь рассказать в своих воспоминаниях о детстве.

Замечу, что о христианских народных обычаях в Рождественский Сочельник и на Святках мы, дети, тогда не знали. Всё это было под официальным запретом атеистической власти и существовало в народной жизни только как фольклор. Я, конечно, слышала от бабушки и её подруг кое-что об этом, когда они сиживали у нас часами, предаваясь воспоминаниям о прошлом, но для меня это было подобно какой-то сказке. Тем не менее, уже в те ранние годы мне довелось пережить и даже немного уловить смысл тех таинственных дней, предшествующих Рождеству Христову, и дней, последующих за Рождеством.

ТАИНСТВЕННЫЕ ТЕНИ ИЗ ПРОШЛОГО

Начну не с Сочельника, а со Святок, так как это более соответствует хронологии моих воспоминаний.

Когда мне было лет шесть или семь, я впервые увидела ряженых. Однажды морозным январским вечером мы с бабушкой и нашей родственницей Тамарой, девочкой лет десяти, сидели на лежанке и грелись. В нашей комнате было холодно, от окон дуло, и единственным спасением была печка с лежанкой. На стене висела тёмная тарелка репродуктора, оттуда лилась прекрасная музыка, которая нас одновременно и убаюкивала, и оживляла…

Вдруг в коридоре раздался топот многих ног и громкие возбуждённые голоса. Дверь резко распахнулась, и в комнату вместе с коридорным холодом ввалилась толпа каких-то странных существ. Они плясали, пели, что-то выкрикивали … От страха я закрыла глаза, уткнулась лицом в бабушкины колени и заплакала …

Бабушка грозно закричала, перекрикивая общий гам ряженых:

– А ну, пошли отсюда! Робёнка напугали, окоянныё!

Видя, что бабушка их не боится, я немного осмелела и стала их разглядывать. Самое страшное существо было в какой-то рогатой маске и в вывернутом наизнанку полушубке. Оно мелко дробило ногами и что-то приговаривало. Одежда других тоже удивляла нелепостью, и они были в масках, пели и смешно плясали. Наша небольшая комната была заполнена ими. Всё это создавало впечатление какого-то нереального, фантастического мира.

Не обращая внимания на бабушкин окрик, они продолжали веселиться как дома. Тогда бабушка пошла на хитрость:

– Робята! Сейчас приведу от соседей нашего деда Степана. Он Вас всех палкой розгонит!…

(На самом деле, мой дедушка Степан был на дежурстве. Он работал вахтёром на заводе «Красная звезда» и должен был вернуться только утром).

Незваные гости продолжали петь и плясать… Однако через какое-то время так же внезапно, как появились, начали выбегать из нашей комнаты. Остался только их главный ряженый, одетый в вывернутую шубу. Он сказал бабушке:

– Ведь Святки! Чего сердиться! Лучше поднеси рюмочку.

– Ну, Петро! Напугал робёнка! Иди своей дорогой! У нас сроду вина не бывывало, – ответила бабушка.

На прощанье в дверях Петро крикнул весело, но с ехидцей:

– Я думал: только на Онисимове народ вредной, а и квасюнята не лучше!

Когда все ушли и наступила тишина, я удивлённо спросила бабушку:

– Кто это был? Ты их знаешь, что ли?

Бабушка стала рассказывать мне о старом обычае ходить ряжеными по домам в Святки, петь и плясать, чтобы заработать угощение. Одного из пришедших она узнала:

– Петро из наших краёв мужик, с Анисимова. Смолоду любил поозорничать. Ишь, квасюнятами нас назвал по старой памяти. А мы уже годов двадцать в Квасюнине не живём!

По интонации, с которой бабушка всё это говорила, я почувствовала, что она почему-то рада случившемуся. Тамара, приехавшая из Квасюнина к нам на каникулы, тоже как-то оживилась.

Вскоре пришла мама с работы, и мы сели ужинать. Так мирно закончился наш святочный вечер.

Потом я неоднократно видела деревенских ряженых, но и тогда мне они казались существами из иного, страшного, мира. Сейчас, в начале XXI века, никого не удивишь этими древними языческими играми и персонажами. Баба Яга, бесы, всевозможные страшилища теперь желанные гости на всех детских праздниках. О них снимают фильмы. Их игрушечными изображениями полны детские магазины. Как-то раз на улице я увидела красивого нарядного мальчика, играющего с мерзким чёрным человеком-пауком – современной детской игрушкой. На неё и смотреть было тошно, не только к ней прикасаться. Сатанинских дух витал вокруг этого зрелища … В руках у невинного и чистого – изображение исчадия ада ….

А что говорить о неоязычниках, которые возвели в новый культ различные оргии. Ведь это уже не старинные народные обычаи, не фольклор, а часть спланированного целенаправленного распыления русской культуры, которая издревле основана на Православии.

В СОЧЕЛЬНИК

Эта история покажется странной нынешним жителям Череповца – благоустроенного современного города, по улицам которого туда и сюда снуют автобусы, трамваи и автомобили. Но в 1955 году благоустроенным по тем временам казался только старый Череповец. А вокруг него царил первобытный хаос грандиозной стройки, где было всё: и зачатки улиц новых высоких домов, и бесконечные улицы бараков, в которых жили строители, и пустыри, и остатки старого кладбища … По этим почти необжитым местам изредка курсировали старые автобусы, всегда переполненные народом… Именно к тем временам и относится мой рассказ.

Однажды, когда мне было лет десять, тётя Таня, мамина подруга, дала мне пригласительный билет во Дворец строителей. В те времена он находился на окраине Череповца и был окружён многочисленными бараками, где жили приезжие строители металлургического комбината, среди которых было много недавно освобождённых из тюрем. Нередко в этих бараках вспыхивали драки и поножовщина, процветала пьянка. Но, конечно, там жили и совсем другие люди – бывшие колхозники, которым чудом удалось получить паспорт и уехать из родных мест на чужбину на заработки.

Я привыкла свободно, без боязни, ходить по старому Череповцу, поэтому самонадеянно села на автобус и поехала на предстоящий праздник. В автобусе я вскоре увидела в окно незнакомые улицы, сплошь состоящие из бараков, и начала соображать, что не знаю, где мне следует выходить. За окном началась метель, стемнело … На меня напал страх: «Да куда же я еду?!»

Тогда я решила немедленно выйти на первой же остановке… В дверях я столкнулась с Тамарой Латышевой. Она была всего на год старше меня, но уже занимала пост председателя совета дружины в пионерской организации нашей школы. Когда мы вышли на улицу, я спросила у Тамары:

– Не знаешь, где здесь Дворец строителей?

– Я дальше этой остановки не ездила, поэтому не знаю где…

Потом как всегда уверенным голосом добавила:

– Пойдём, зайдём со мной к нашим знакомым, они помогут!

Мы долго пробирались сквозь метель по заснеженной улице, и, наконец, зашли в один из бараков. Тамарины знакомые жили в небольшой комнате. Это были две женщины: пожилая и молодая с грудным ребёнком на руках. Кем они приходились Тамаре, я тогда не поняла. Мне было не до этого. Было жарко от натопленной плиты, и мы стали согреваться после холода и снежного ветра. Я подавленно молчала, а моя спутница стала расспрашивать, как всё-таки добраться до Дворца строителей. Из их довольно путаных объяснений я поняла только одно – он находится далеко отсюда. Что делать? …

Выходить в метель никому не хотелось. Но я, отогревшись немного, всё-таки начала надевать своё пальтишко. Молодая женщина посмотрела на мой унылый вид и тоже стала собираться. Она положила в кроватку уснувшего к тому времени ребёнка и, одеваясь, тихо что-то сказала своей матери. Та недовольно кивнула головой. Мне было очень стыдно этих чужих мне людей, но делать было нечего: я не стала отказываться от помощи.

Когда мы вышли на улицу, мне показалось, что метель и ветер еще более усилились… Моя провожатая вела меня, то и дело спрашивая у редких прохожих, в каком направлении нам идти. Но мы при этом получали противоречивые советы. Наконец, моя спутница решила возвращаться домой и виновато сказала, указывая на приближающегося прохожего:

– Вон сейчас мужчина подойдёт, попросим его проводить тебя. А то мне надо к сынку возвращаться.

Подошёл пожилой мужчина. Моя провожатая, оправдываясь своими обстоятельствами, стала его просить проводить меня до места. Видимо, пожалев, тот молча взял меня за руку и уверенно повёл сквозь метель дальше. Я нисколько не испугалась, но сил у меня уже было мало. Моё путешествие по барачным улицам затянулось… К счастью, когда мы повернули на перекрёстке на другую улицу, я увидела этот долгожданный Дворец строителей! Молчаливый мой спутник пошёл своей дорогой, а я из последних сил побежала вперёд.

Оказалось, что праздничный утренник уже закончился. Слишком долго я сюда добиралась! В пустом зале меня встретила неприветливая женщина и, когда я протянула свой пригласительный билет, сердито сообщила мне, что все подарки тоже закончились. Я молча, совершенно убитая последней неудачей, повернулась и пошла к выходу. Закрывая входную дверь, я вдруг услышала за спиной звонкий голос:

– Стой, девочка! Стой!

Это кричала незнакомая молодая девушка с длинной косой. Она подбежала ко мне и с улыбкой протянула мне подарочный пакет:

– Вот твой подарок, девочка! Возьми!

Я, уже ничему не удивляясь, взяла подарок и, тронутая вниманием, робко спросила:

– Скажите, как мне найти автобусную остановку? Мне надо на Социалку ехать, домой.

Социалкой тогда все называли улицу Социалистическую в старом городе недалеко от реки Ягорбы. Девушка взяла мои ледяные руки в свои тёплые ладони и внимательно посмотрела мне в глаза, в которых уже стояли слёзы.

– Подожди меня, – промолвила моя спасительница, – Я оденусь только, и мы вместе поедем. Я ведь тоже в том краю живу.

* * *

Обратный путь домой был на удивление лёгким. Остановка автобуса оказалась совсем рядом, и мы быстро доехали до старой части города, а там уже вместе с девушкой дошли до моего дома. Мы попрощались, и я, наконец, оказалась в своей комнате. Там меня ждали новые потрясения: мама с бабушкой, перепуганные моим долгим отсутствием, встретили меня неласково. Но увидев, что я еле стою на ногах помогли мне раздеться и усадили за стол, на котором стояло угощение. Тут только я увидела, что у нас неожиданные гости из родных мест – двоюродная сестра моей мамы с мужем, молодожёны. От них веяло какой-то свежей радостью и светом любви. Даже я, ребёнок, это почувствовала, несмотря на усталость.

Я выпила чаю и начала клевать носом – меня одолевал сон. Мама, уложила меня за ширмой на диван и, глядя на моё необычно разгорячённое лицо, решила поставить мне градусник. Уже засыпая, я услышала, как мама сказала бабушке: «Да у неё температура высокая…». А что было дальше, я уже ничего не помню.

Это было 6 января 1955 года, в Рождественский Сочельник. Иисус Христос и Пресвятая Богородица оберегали меня от беды весь это вечер, послав добрых людей. Ведь Рождество – это, прежде всего, детский праздник.

ГАДАНИЕ

Человек любит загадывать о том, что же его ожидает в будущем. Эта его неистребимая привычка нередко выражается в различных примитивных гаданиях, например, на картах. Даже люди, считающие себя православными, бывают не чужды этой вредной по сути привычки.

Помню, как однажды зимой собрались наши родственницы у Надежды Андреевны Вальковой на Советском проспекте и вспомнили, что идут Святки. Захотелось побаловаться, подурачиться и, конечно, погадать, как это было принято в их ранней довоенной юности в Квасюнине. Мы, дети, очень обрадовались и заинтересовались, услышав об этом. Стали думать, как умудриться и погадать в городской квартире. Ведь ни бани, ни сеновала, где это обычно делали в деревне, в городе нет. Предлагались разные способы, но ничего не подходило для данных обстоятельств. Наконец, сама хозяйка, высокая красивая брюнетка, вспомнила один способ. Он заключался в следующем: надо подойти к белой стене печки с блюдом, на котором лежит смятый лист бумаги, затем, выключив электрический свет, поджечь эту бумагу и посмотреть, какой знак показывает на печке тень от сожжённой бумаги. Причём надо уловить этот момент, пока эта бумага не рассыпалась в пепел.

И вот гадание началось. Мы окружили тётю Дину (так мы, дети, звали Надежду Андреевну) и стали смотреть на её таинственное действо. Она положила на блюдо смятый лист бумаги и спросила задорно: «На кого первого будем гадать?» Кто-то боязливо ответил: «Давай сначала на тебя!» Выключили свет, Надежда Андреевна зажгла бумагу, она мгновенно сгорела, и все впились взглядами в тень от неё на печке… Но увы!.. Как ни смотрели, ничего осмысленного не увидели… Нас охватило разочарование, но и смелость появилась. Все на перебой стали просить погадать на него. Но опять и опять разочарование … Каждый раз тень от сожженной бумаги никакого пророческого знака не изображала.

Наконец, попросила погадать на неё Линушка, гостья из Квасюнина. Это была высокая, стеснительная женщина средних лет с добрыми доверчивыми глазами. В деревне к ней относились с легкой насмешкой за её удивительную простоту и наивность, поэтому и звали эту взрослую и трудолюбивую женщину как ребёнка – Линушка. Надежде Андреевне уже надоела эта глупая затея с гаданием, и она стала отказываться, но мы ещё не остыли от ожидания чего-то чудесного и стали просить её погадать в последний раз. И вот снова зажгли смятую бумагу, и, когда она прогорела, все явственно увидели тень от неё на печке в виде могильного холма и креста на неё. Мы ахнули и замолчали … А Линушка зарыдала, заранее оплакивая свою участь. Мы стали её успокаивать. Но, когда кто перевернул бумагу на блюде, желая поменять картинку на печке, то мы увидели в боковой проекции гроб и контур лежащего в нём покойника … Стало как-то не по себе … Мы испугались… а Линушка ещё громче зарыдала, причитая что-то.

Зажгли свет, стало скучно и уныло в комнате… Мы, дети загрустили. Надежда Андреевна и её сестра Ольга Андреевна стали Линушку успокаивать, говорили ей: «Ну, что ты плачешь! Все умрём когда-нибудь! А ты так дольше всех нас проживёшь. Вон какая ты здоровая! Не нам чета!»

Так закончился наш святочный вечер и гадание. Лукавый выбрал самого беззащитного человека, смутил всех нас, поиздевался над нами с удовольствием…

Линушка жила до глубокой старости и умерла совсем недавно…

К сожалению, многие обжигаются на тяге к ложно таинственному. А ведь главная Божия тайна – это наша жизнь и наша свобода, дарованные Господом.

29.03.2018
Виктор Бараков
0
15
Ольга Кульневская ТРИ МЕСЯЦА Рассказ

Ей было сорок, ему – двадцать.

Она выглядела намного моложе своих лет, смотрела на мир сквозь «розовые очки» и смеялась, как семнадцатилетняя девчонка. Он был серьёзен не по годам, во всём искал тайный смысл и скучал с ровесницами.

Она, внешне вполне уверенная в себе взрослая женщина, внутри была чувствительным и легкоранимым ребёнком. Он, неуклюжий, угловатый и, казалось, застенчивый, знал про себя, что силён и способен на большие подвиги.

Вопреки всему пути этих двух галактик пересеклись – он и она влюбились друг в друга, и это была восхитительная и  сумасшедшая, невероятная любовь…

Она нашла в нём тот живой огонь, обжигающий и одновременно безумно-нежный, пламя которого не затмевало высоких и чистых звёзд, о существовании которых давным-давно забыли её ровесники. Он нашёл в ней дивную и сладкую, как земляника, свежесть, о вкусе которой втайне мечтает каждый юноша на пороге зрелости.

Ему было не лень каждый день по вечерам шагать к ней через весь город, чтобы под утро возвращаться  обратно к себе – и в дождь, и в слякоть, и в собачий холод…

Ей, женщине, которой бывший муж всегда был недоволен в постели, постоянно не хватало ночей, ставших вдруг такими короткими… У неё перехватывало дыхание и кружилась голова от одного взгляда на его сильные, по-мужски красивые кисти рук, на его острые мальчишеские ключицы. Он сходил с ума от того, что эта удивительная женщина с ясными глазами и солнечной улыбкой смотрит на него с любовью.

Неисповедимы пути Господни. Давно, когда двадцать было ей самой, она, загадав в ночь под Рождество на суженого, увидела во сне бесконечное поле и серую дорогу. И по этой дороге шёл к ней мальчик. Подойдя, он негромко и серьёзно произнёс: «Ох и длинна у тебя дорожка…»

После её многолетнего брака, после развода – гадкого и грязного по вине супруга, после нескольких лет одиночества этот высокий, нескладный двадцатилетний мальчик негромко и серьёзно сказал ей: «Ты – самая лучшая на свете».

Он носил ей цветы, посвящал ей свои песни, неумело ремонтировал неисправные краны и старенький велосипед…

Жёлтый круг настольной лампы в уютном полумраке кухни с качающимися за окном на холодном ветру звёздами был для них ярче солнца, его жаркий свет слепил глаза и сушил губы… И они, сомкнув ресницы, тонули в горячей влаге поцелуев…

Всего три месяца они были вместе. Потом обоих оглушила повестка, предписывающая ему через трое суток явиться с минимумом вещей в военкомат.

Эти трое суток они не расставались ни на минуту. Они пили терпкое вино густого тёмно-красного цвета с певучим названием «Киндзмараули» – его любимое вино; плакали: он – беззвучно, отворачиваясь и пряча слёзы, она – взахлёб, рыдая на его груди и твёрдо зная, что такой любви уже не повториться…

…Через два года он вернулся другим – молчаливым, с затвердевшими, заострившимися скулами, с жёсткими складками, прорезавшими некогда нежные мальчишечьи щёки от крыльев носа до самого подбородка.

Оба ждали друг от друга особенных слов, но, словно боясь чего-то, так и не посмели сказать их в тот вечер.

На другой день он навсегда уехал из города, и она спокойно отпустила его, потому что прощание произошло ещё два года назад.

Так и живут два человека далеко друг от друга, не зная ничего о том, какой болью были наполнены у каждого эти два года. Две галактики разошлись в бесконечной Вселенной, и им больше уже никогда не встретиться…

22.03.2018
Виктор Бараков
0
19
Андрей Смолин И дольше века длились дни… (Страницы воспоминаний)

Написать бы о нём так, как умел он сам, с тем упругим движением каждого слова в коротком абзаце, которое обычно в прозе даётся только поэтам. Но я так не научился. Да, наверное, и не надо. Тут один из его заветов, данных мне этак лет тридцать назад: писать только так, как умеешь, иное от лукавого.

Впервые я увидел Владимира Кудрявцева весной 1983 года. В конце марта в областной газете «Вологодский комсомолец» появилось моё эссе «Чехов или Дюма?..» (название, как потом выяснилось, придумал редактор). А это по тем временам вполне законный дебют начинающего литератора. Запись в моём дневнике того года: «26 марта. Ходил в «Вологодский комсомолец». Говорил с редактором В.В. Кудрявцевым. Приглашают на работу».

Помню, была суббота. Яркий мартовский день. Оттепель. Я шёл в редакцию, местами даже перепрыгивая через лужи на тротуарах. Но в коридоре издательства «Красный Север» было сумрачно, густо пахло свежей краской. Редактор оказался не в своём кабинете, а напротив – в маленькой комнате ответственного секретаря Александра Торопова. Я назвался, редактор как-то обрадовано протянул свою руку. Разговор состоялся короткий. «Напиши ещё что-нибудь, – сказал Володя, – а там, смотришь, и на работу пригласим».

Всё получилось по-домашнему просто. Через очень короткое время, став своим человеком в «Вологодском комсомольце», я опять поразился тому, что атмосферу почти домашнего уюта создаёт сам редактор. Поначалу это никак не вязалось с моим представлением о редакции влиятельной областной газеты.

В августе 1983 года я поступил в штат газеты «Вологодской комсомолец». Началась бурная жизнь корреспондента газеты. Мы стали видеться почти ежедневно. На третий день, наверное, после оформления на работу выяснилось, что Владимир Кудрявцев взял надо мной негласное шефство. Он как-то настойчиво советовал не слоняться по кабинетам, поменьше болтать на отвлечённые темы. А чтобы не появлялось соблазна на такое времяпрепровождение, стал настоятельно отправлять в командировки. И не «куда глаза глядят», а по закоулкам области, в самые отдалённые районы, куда по тем временам было «только самолётом можно долететь»: Никольск, Вытегра, Устюжна, Великий Устюг… Я быстро сообразил, что это проверка на прочность характера и профпригодность.

Но этим всё только начиналось. Обычно под вечер, когда сотрудники расходились по домам, редактор зазывал меня к себе: «Зайди, поговорим». Володя тогда много курил, кабинет был обычно в завесе сигаретного дыма, но мне, страстному курильщику табака, это казалось в порядке вещей. Володя не правил стилистику, хотя что-то вычеркивал беспощадно и уверенно, но иногда вдруг зачитывал неудавшийся абзац, советуя тут же предложить другую трактовку. Но не было, кажется, случая, чтобы текст не доводился до нужной кондиции.

Отчётливо запомнился такой случай. В феврале 1984 года скончался генсек Юрий Андропов. Наш редактор отправил меня на траурный митинг на заводе «Дормаш» Вологды. Мой репортаж начинался так: «Чёрным крылом скорби накрыло нашу страну…». Владимир Валентинович читал-читал, а потом как-то кисловато усмехнулся: «Так уж и «чёрным крылом»… Но, кажется, так и не вычеркнул эту пошловатую велеречивость.

И таких примеров осталось в памяти много.

Довольно быстро наши вечерние посиделки переросли в дружбу. Какой-то, по-видимому, новый 1985-й год, мы с моей женой Ирой встречали в кругу семьи Кудрявцевых. После «обязательной программы», положенной в таких случаях, отправились на прогулку, где вдруг Володя предложил покататься с ледяной горки. Какой в нём проявился деревенский парнишка, с азартом и с посвистом слетавший с горки прямо в сугроб. Ох, и вывалялись мы тогда все в снегу! Знала бы детвора, столпившая вокруг, что с горки катаются редактор и сотрудник областной газеты… Но мы об этом из скромности умолчали.

А как-то мы поехали на репортаж о футбольных соревнованиях. В перерыве матча Володя упросил какого-то тренера дать ему мяч «попинать по воротам». Оказалось, что у него вполне, как говорят спортсмены, поставленный удар, он с детской радостью бил мячом по воротам, редко и промахиваясь. Тут выяснилось, что футбол – одно из увлечений школьных лет. Володя играл нападающим, кажется, за сборную старшеклассников посёлка Сусанино Костромской области.

Забегая далеко вперёд в своих воспоминаниях, расскажу ещё один подобный случай. Лет семь или восемь назад поехали мы писательской делегацией на литературные чтения памяти поэта Александра Романова в село Воробьёво Сокольского района. После торжеств и искренних слов о поэте, отправились на реку Двиница. И вот представьте такую картину: прямо в реку ставят стол, а рядом по пояс в воде располагаются Володя и краевед Сергей Белов и начинают пить чай… Так мне запомнилось, хотя другие очевидцы утверждают, что на столе стояло что-то покрепче. Но Володя? Эх, каким разудалым русским купчиком увиделся он мне в эти минуты! Это, как считают психологи, и есть тот «разрыв шаблона», когда многолетний друг открывается с неожиданной стороны. Кто бы в такую минуту поверил, что перед нами поэт, прозаик, отличный журналист! Да с ним кроме как о «дебете-кредите» и говорить не о чем…

* * *

Но вернусь в 1983-й год. В те далёкие уже времена мы часто говорили о газете. Казалось, он проверяет на мне какие-то свои замыслы. Ведь Володя в тот год тоже стал газетчиком «начинающим», его утвердили на должность редактора в конце 1982 года, переведя из молодёжной редакции Череповецкого телевидения. Я же для него по-прежнему являлся простым читателем, хотя и с некоторыми литературными способностями.

С годами я понял, как мне теперь думаю, манеру мышления Володи. Он не любил обывательской болтовни, чурался откровенных сплетен, но каждую полезную для газеты информацию считал важным облечь в объёмную мысль, разложить её по полочкам, найти самый верный способ донести её до читателя. Другими словами, Володе всегда была интересна многогранность мысли, а не её прямолинейность.

Что Володе хотелось изменить в газете? Прежде всего, добавить художественности, если хотите – литературности в статьях и очерках. Надо было ломать стереотипы мышления не только журналистов, но и читателей. Это было особенно заметно, когда редактор надолго отлучался: в отпуск ли, в командировки ли. Тут выяснялось, что каждый «и.о. редактора» газету начинал делать по своим лекалам. И почему-то всегда получалось хуже, чем при Владимире Кудрявцеве.

Он не признавал суконного языка, каких-то трафаретных композиций в подаче материала. При нём заблистали во всей красе наши очеркисты: Нина Веселова, Анатолий Ехалов, Юрий Мацнев, Светлана Зайцева, Вера Маленькая, а потом Дмитрий Шеваров и Леонид Парфёнов. Добротный очерк, особенно на деревенские или нравственные темы, ценился им намного выше, чем проблемная статья о работе райкома комсомола. Но тираж газеты стал падать. Володю это огорчало больше всего.

И всё-таки Володя не сдавался. Ему стало тесно в малоформатной газете. В году 1984-м пронёсся слух, что областные «молодёжки» переведут в статус еженедельников. Тогда появился прообраз этого решения – «Собеседник», как приложение к «Комсомольской правде». Наш редактор тут же стал составлять какие-то планы, направлять запросы в ЦК, чтобы ему разрешили в порядке эксперимента сделать молодёжный еженедельник на уровне области. Он долго «болел» этой идеей. (Даже свою диссертацию в Академии общественных наук готовил по теме о молодёжных еженедельниках.) Но в ЦК комсомола упорно молчали, видимо, хотели убедиться, что нововведение не нарушит систему комсомольского политпросвета.

* * *

Впрочем, он искал и другие формы работы «пропаганды и агитации». Однажды я предложил ему что-то вроде выездной редакции в одно из ПТУ области (сейчас не помню и какое). Он живо ухватился за эту идею, казалось бы, побочное для газеты дело. Назвали – «Уроки русского». Владимир Валентинович сам собирал «бригады» выступающих. Тут я не в первый ли раз поразился: какой большой у него круг общения! Это удивило тем, что он не был коренным вологжанином. Он тогда только-только и перебрался-то в Вологду. А тут: художники, литераторы, композиторы, барды, ветераны труда и войны оказались его друзьями или добрыми знакомыми.

Дело осложнялось тем, что говорить обо всём было нельзя. Однажды даже был такой скандальчик. Михаил Сопин, поэт сложной судьбы и резких взглядов на жизнь, прочитал какое-то стихотворение на тему трагической судьбы русского народа. Тут взвилась замполит профтехучилища: «Не надо этого нашим детям!» Владимир Валентинович долго о чём-то с ней разговаривал в сторонке от нас. И, наверное, убедил её в правомерности такого выступления. Он умел убеждать, если считал себя правым.

При этом никогда я не видел его сильно раздражённым, крикливым, «стучащим кулаком по столу». Больше всего он умел убеждать своим примером. В жизни я знавал всего лишь несколько изрядных тружеников. На мой взгляд, Владимир Валентинович был одним из них. Нет, он признавал и весёлые вечерники, не являлся, как говорится, и «врагом бутылки». Но если надо для дела, то он всегда собран, сосредоточен, упорен в достижении своей цели. В нём жила коренная черта крестьянского сына: «сначала хлеб посей, а потом веселись». И сколько раз было: мы, позабыв про все свои обязанности, уже бражничаем по поводу и без повода, а он упорно и истово страницу за страницей пишет своим мелким витиеватым почерком очередной материал для газеты.

Тут живо вспоминается такой пример. В конце июля 1985 года Владимир Кудрявцев поехал в составе делегации Вологодчины на Всемирной фестиваль молодёжи и студентов в Москве. Так получилось, что я чуть ли не в одиночку остался на редакционном хозяйстве: время отпусков, почти никого в редакции и не оказалось. И помимо всяческих редакционных дел, мне было поручено каждое утро связываться с Володей по телефону, чтобы принять его репортаж о событиях фестиваля. Приходить на работу надо было к 6 часам утра, ибо у него-то там, в Москве, день расписан по минутам (а ведь были ещё и бессонные ночи, наполненные встречами с другими делегациями). Но все шесть дней фестиваля, он каждое утро диктовал мне свои заметки, хотя чувствовалось по голосу, что давалось ему это с большим трудом. Обязательность – это одна из главнейших черт его характера.

Другой его чертой истинная любовь к «простым» людям. Помню, собрались на какой-то праздник у него дома, наверное, его тридцатый день рождения. Неожиданно приехал его товарищ из Череповца, рабочий металлургического комбината. И было видно, как Володя потянулся в первую очередь именно к нему, рабочий человек был ему интересен больше, чем все мы, его друзья-коллеги по работе.

В тот вечер затеялся спор о роли рабочего класса и интеллигенции в развитии общества. Кто-то был на стороне «гегемона», кто-то убеждал в необходимости высокой миссии людей умственного труда. Но Владимир Валентинович, отдав должное роли интеллигенции, всё-таки склонялся к выдающейся роли рабочего класса в развитии советского общества (понятно, что слова произносились другие, я передаю лишь смысл сказанного). И мне не думается, что это было одним из уроков диалектического материализма, усвоенного Володей в Ленинградском университете. Это являлось, как мне кажется и теперь, его образом мышления.

Вот и в редакции он выделял не журналистов, пусть и самых талантливых-расталантливых, а машинистку Галину Николаевну Вербинец, одну из легенд литературной жизни Вологды второй половины двадцатого века (она печатала рукописи многих видных писателей того времени, являясь первым читателем их произведений). И… фотокорреспондента Олега Кононенко, незаменимого напарника в командировках Владимира Валентиновича. Помню, как глубоко горевал Володя, когда Олег трагически погиб, поздним апрельским вечером 1987 года угодив под поезд…

* * *

Когда мы стали часто ездить по районам на редакционной машине, Володя старался кого-то из нас отправить в райком, а сам отправлялся куда-нибудь в колхоз или на стройку: «Вы там сами, а я с мужиками поговорю». По должности он должен быть бы чиновником, каждый понедельник отправляющимся в обком комсомола на планёрку в строгом костюме и при галстуке. Но как раз «чиновничье» обличье ни в образе жизни, ни в манере мыслить к нему не приставало никогда. Ну, какой, в самом деле, из него чиновник…

А между тем получилось так, что я вольно-невольно втянул его в чиновничью упряжь. В 1989 году я и поэт Михаил Карачёв были избраны депутатами областного Совета народных депутатов. Меня утвердили председателем комиссии по делам молодёжи, а Михаила Ивановича председателем подкомиссии по культуре. Когда формировался новый облисполком, выяснилось, что именно нам надо предложить кандидатуру на пост начальника областного Управления культуры.

Владимир Валентинович в это время учился в Москве, в Академии общественных наук при ЦК КПСС (в те времена с его талантом он вполне мог сделать блестящую журналистскую карьеру в столице, к тому были все предпосылки). По каким-то делам я позвонил ему в Москву. Попутно рассказал о текущих проблемах на депутатском поприще. Спонтанно у меня появилась мысль: а, может быть, тебе попробовать? Володе оставался ещё год учёбы до защиты кандидатской диссертации, уже почти написанной к тому времени. Он подумал немного, а потом ответил: «Почему бы и нет?»

Это явилось одним из поворотных моментов его биографии. Началась сложная «подковёрная» сутолока, кандидатов было несколько, и людей достойных, настоящих управленцев культуры. Владимир Валентинович всего этого не любил, прямо-таки сторонился. Но мы с Михаилом Карачёвым проявили настойчивость и убедили товарищей по депутатскому корпусу, что именно Владимир Кудрявцев и есть лучший из лучших.

Мне трудно судить, благо ли для Владимира Валентиновича мы сотворили или нет. Спустя какое-то время мы снова стали работать в одном здании – бывшего обкома КПСС на Пушкинской улице. Он на седьмом этаже, а я на четвёртом – в редакции газеты «Русский Север». Иногда я поднимался на лифте к нему, иногда он заходил ко мне. После каких-то откровенных разговоров оставалось впечатление, что не всё у него ладится: чиновничья среда не являлась поначалу его родной стихией.

Не раз довелось слушать его отчёты на сессиях областного Совета. Но это не были отчёты в точном смысле этого слова. Хотя, понятно, он и использовал статистику, находил свои факты и аргументы. Но это, как мне представлялось, была откровенная публицистика, размышления о том, какой должна и может быть областная культура, если к ней приложить средства и усилия работников управления культуры.

Мало-помалу Владимир Валентинович втянулся и в многотрудную работу управленца культуры. Он уже с гордостью показывал сигнальные экземпляры могучей серии «Старинные города Вологодской области», в главной редколлегии которой он состоял многие годы. Наверное, инициаторами серии являлись учёные-историки и краеведы, но без поддержки Владимира Кудрявцева она едва ли состоялась в таком объёме и географическом размахе, какой стала в итоге.

Однажды вышли мы вместе из здания на Пушкинской, а он вдруг приглашает пойти в филармонию. То, что я увидел, не поддавалось описанию: разобранные полы, побитые стёкла, обшарпанные стены… Одним словом, разруха. А глаза Володи горели: «Ещё год, от силы полтора и это будет самое лучшее здание культуры в области!»

В другой раз повёз он меня в Ферапонтово, чтобы показать фрески Дионисия. Музей тогда был на консервации, посетителей не пускали. Но для начальника управления культуры сделали исключение. В том смысле, что он и приехал решать какие-то технологические задачи, чтобы поскорей музей стал доступным для народа. Года через три или четыре я снова попал в Ферапонтово. Стало очевидно: какая большая реставрация там проведена. И, естественно, при непосредственном участии Владимира Кудрявцева.

Впрочем, в работе начальника управления культуры была и обратная сторона медали. Бесконечные презентации, премьеры, вернисажи, фестивали, приём гостей со всех сторон света, постоянные командировки и поездки по области, по стране и по миру требовали поистине богатырского здоровья.

Как казалось со стороны, оно у Владимира Валентиновича было изначально крепким. Но вдруг пошли и настораживающие известия: то ему вживляли сердечный стимулятор, то вдруг повышался сахар в крови, то барахлили печень или почка… Володя только изредка что-то говорил о своих болезнях. На какие-то дружеские вопросы по поводу здоровья отмахивался: а, пройдёт!.. Была ли в этом простая беспечность человека, привыкшего всего себя отдавать делу? Наверное, так. Но в тайне ото всех (а мы с ним об этом говорили), его поддерживала уверенность, что главное в жизни сделано добротно, прочно, основательно, как крестьянский дом.

Это главное – состоявшаяся полноценная судьба! Владимир Кудрявцев едва ли обманывался на этот счёт. Он знал вершины своих личных и общественных достижений.

Его чиновничья карьера длилась больше десяти лет. Главной причиной отставки с должности стало пошатнувшееся здоровье Володи, что известно, как говорится, из первых уст. Как мне кажется, прав Владимир Панцырев: «Володя был честный и добрый человек с тонкой и ранимой душой. Это питало его поэзию, но мешало в работе. Он – в первую очередь поэт – при любой власти всегда был «птицей с белыми крылами» среди чиновников и в одиночестве мучился от того, что иногда приходилось совершать по долгу службы. А это отнюдь не на пользу здоровью физическому… Злая закономерность человеческой популяции: душевно чистые люди уходят раньше – кто в запой, кто навсегда».

* * *

Но как же теперь быть нам?

Что открылось с его уходом таинственного и безбрежного, чего мы не знали при его жизни? И в нём, и в его судьбе… Ведь он был весь на виду до тех известных пределов души, куда, понятно, уже никто не допускался. М. Пришвин писал: «…поэзия… рождается в простой, безобидной и неоскорбляемой части нашей души, о существовании которой множество людей даже и не подозревает. Настоящая поэзия потому так редка и так в конце концов высоко ценится, что очень мало людей, которые решаются и умеют считать реальностью эту сторону души. Огромное большинство людей в жизни своей исходит от обиды, оскорбления или греха…»

Владимир Кудрявцев редко называл себя поэтом. Видится в этом не только его природная скромность, очевидно и явно присущая ему, но и та высокая степень защищенности от чужих посягательств как раз в те сферы, где поэзия рождалась, переливаясь потом в словесные оболочки. И сколько бы ипостасей мы не припишем ему теперь: журналист, поэт, деятель культуры, прозаик, эссеист, одна из них неизменно превыше всего – поэт!

Его имя давно вошло в русскую литературу (в её «вологодско-костромскую» ветвь), но вольно-невольно мы, его «соседи» по времени и по судьбе, скорее по инерции всё ещё спрашивали себя: что же это за явление такое в русской поэзии – поэт Владимир Кудрявцев? И думается, что ответов-то ясных и четких найти не так легко: требуется опыт не только филологический, но и подлинное знание традиций русской поэзии, её глубинных истоков. По сложившейся практике выстраивания всяческих ранжиров, Владимира Кудрявцева числили продолжателем поэзии Александра Яшина, Николая Рубцова, Александра Романова, Сергея Чухина, Виктора Коротаева… Но согласился ли бы он безоговорочно принадлежать к этой мощной традиции, памятно сложившейся на Вологодчине в 1960-е годы?

Вся его биография, как казалось бы, только подтверждает приверженность к этой традиции.

Живу не на окраине —

На Севере Руси.

Мои в снегах проталины,

Моя на небе синь…

В каком селе — угадывай

Живу у светлых вод.

Под домотканой радугой

У клюквенных болот…

Действительно, крестьянский сын Владимир Кудрявцев с младых лет впитал в себя дух русской сельщины, познал глубину деревенской жизни, ощущал в себе исторические корни русского общинного бытия. Это влилось в него, как говорится, с молоком матери, укреплялось воспитанием дедов и бабушек (да и всей многочисленной родни) в раннем детстве, ностальгически поддерживалось в те времена, когда после учёбы в Ленинграде он решил не возвращаться на «малую» родину, выбрав местом жительства Вологодчину.

Литературная Вологда – суровое испытание для каждого литератора, причастного волею судьбы к ней. Немногие, ох, немногое (и таланты истинные) выдержали здесь экзамен на звание русского поэта. Но Владимир Кудрявцев, по-крестьянски основательно, как бы исподволь, шёл своей дорогой, намеченной как-то давно, ещё в отроческие годы, когда стали складываться первые рифмованные строчки… Его никогда не бросало в поэзии из стороны в сторону в «поисках себя» или в «экспериментах с формой стиха». Ему было чуждо и слепое подражание любым прославленным в литературе именам, хотя какие-то влияния в «ранней» поэзии при желании можно и найти.

Сегодня суть уже не в этом.

* * *

Теперь необходимо отчётливо видеть те стержневые направления в поэтическом наследии Владимира Кудрявцева, которые он сам и обозначил в названиях глав этой книги: Дом, Россия, Мир, Вселенная… Для Владимира Кудрявцева – это не просто общепринятая символика, которой пользовались многие другие русские поэты разных эпох, особенно, выходцы из крестьянского сословия. Это те тектонические круги расширения собственного мировосприятия, которые он постигал самостоятельно, по-своему определяя особенности каждого из этих многомерных понятий.

Как представляется, главным стержнем в поэзии Владимира Кудрявцева является образ Дома! Он возвращался к нему до конца своих дней, варьируя его осмысление на разных этапах своей жизни. Действительно, для него многое в судьбе началось в крестьянской избе деревни Попово Костромской области, где он сделал первые шаги и произнёс первые слова. Его память удивительным образом сохранила те начальные годы жизни, если даже через много-много лет, взявшись за прозу, он в мельчайших подробностях восстановил деревенский быт, судьбы родных людей разных поколений и своих односельчан. Из костромских мест идёт и та бесконечная любовь к русской природе, которую он так смог живописать в своих стихах, что это уже становится одним из «фирменных знаков» его поэтического наследия.

Из деревни Попово идёт и исток трагедийности его мировосприятия (и в целом-то характерный для поэтов поколения Владимира Кудрявцева), которые в «массовом порядке» покинули свои родные деревни и сёла, чтобы продолжить бытование на земле уже горожанами в первом поколении:

Нет деревни. И дом мой сожгли.

Зарастает травою дорога…

Тут стоит перечитать его поэмы, особенно, «Моё поколение», «Исход», «Конец века», чтобы понять в судьбе самого поэта и многих его сверстников всю глубину трагедии «сожжённого дома» и «потерянного пути». Эта тема позволила Владимиру Кудрявцеву подняться до высот исторического осмысления сложнейшей и противоречивой эпохи распада его изначально родной страны – Советского Союза; а потом осознать трудности обустройства страны иной – «новой» России.

Но в понятие «Дом» у Владимира Кудрявцева входила и тема развития самой русской жизни. Тут он традиционен, последовательно устойчив в поведенческих правилах земного бытования, что кто-нибудь сочтёт его за подлинного «консерватора». Как это и находим у многих «крестьянских» поэтов, в его систему ценностей человека и поэта входили семья, повседневный труд, искренняя забота о близких, ощущение кровных связей от ушедших прадедов до внуков и правнуков, истинный патриотизм, любовь к своей Отчизне… А ведь это происходило на фоне разрушения многих традиционных ценностей, которые привнесла в Россию новая эпоха возвращения частнособственнического экономического «базиса». Но:

В одной цепи сомкнулись звенья –

Распада миг и миг творенья.

В отпущенные Богом дни

Над нами властвуют они…

Это понимание сцепления многих и многих звеньев в судьбе каждого человека и всего народа (а шире – и человечества) – тоже одна из стержневых черт его поэзии.

Истинный поэт всегда отражает своё время. Владимир Кудрявцев с первых шагов в поэзии стал выступить не как разрушитель истинных ценностей жизни, что давно примеряли и примеряют на себя многие «модные» поэты (особенно теперь – в эпоху литературного «постмодерна»), а именно как созидатель, утверждающий эти ценности в повседневную жизнь.

Кому-то, может, широка,

А нам так в самый раз.

В ней и живём ещё пока

Мы без весов – на глаз.

Кому-то, может, звук пустой,

Но возвышаюсь я,

Услышав древний – с хрипотцой

Державный звон Кремля.

Кому морозно – нам тепло

И в пору лютых стуж.

Нам и во мгле всегда светло

От светоносных душ.

Многие ли бы сегодня рискнули, например, использовать образ древнего Кремля в качестве символа России? Ответьте на этот вопрос без всяческой иронии, тогда и поймёте направление поисков поэта. В том-то и дело! А ведь это мощнейшая традиция самой высокой русской поэзии, которая никогда не растворялась в посылах узковременной «идеологии», а умела находить истоки исторического сознания русского народа, в котором, к слову, Московский Кремль был и остаётся одним из важнейших символов нашей Державы.

Таких примеров в творчестве Владимира Кудрявцева можно привести предостаточно.

* * *

Владимир Кудрявцев был не только русским поэтом, но и русским человеком! Немного доводилось встречать людей, к которым оправданно можно применить слова Ф.М. Достоевского: «Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только стать братом всех людей… а, в конце концов, может быть, и изречь окончательное слово великой, общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону!»

Тема эта сложная, простым «набегом» её сейчас не разрешить, но сказать несколько слов необходимо. Близкие к Владимиру Кудрявцеву люди знают, каким сложным путём он пришёл к тому, что я, например, не рискую назвать словом «Бог», но обозначу, как «таинственные силы» (Рубцов). Попробую намекнуть на это через такую стихотворную цитату:

 

Какое чудо – Божий мир.

Я сам, как чудо, в мире этом!

Бегу, пока хватает сил,

Навстречу солнышку и ветру…

Тут надо обратить особое внимание на цикл стихов, датированных 2012 и 2013 годами. Дело в том, что это маленькая часть последнего поэтического замысла Владимира Кудрявцева, который в полном объёме будет опубликован позднее. Я не знаю другого такого примера, когда поэт «заставил» себя писать стихи каждый день целый год. Случилось это после первой операции, давшей, по-видимому, ответ на природу его роковой болезни.

В одном из писем ко мне Владимир Кудрявцев сознавался, что если бы не это обстоятельство, он по доброй воле никогда бы не пошёл на такие испытания поэтического воображения, но сейчас этот цикл стихов даёт многие ответы на духовные искания последних лет его жизни. Наверное, это с особой полнотой отразилось в стихотворении «Памяти Белова».

Владимир Валентинович во время отпевания великого писателя стоял, прислонившись к своду верхнего храма кафедрального собора Вологды, стоял отрешенно, будто бы не замечая ничего вокруг. Но прощался ли он в те минуты только с Василием Ивановичем, кто теперь узнает?..

Он землёю был возвышен,

И унижен был на ней.

Что ему открылось свыше

На исходе сил и дней?

Глубока ты, скорби чаша.

Мгла царит, где правил свет.

Он ушёл, не всё сказавши,

Не на всё найдя ответ.

Грешным, нам не отмолиться.

Всё больней, тесней в груди.

Он предвидел, что случится,

Знать бы нам, что впереди?.

Конечно, последний цикл Владимира Кудрявцева включает в себя разнообразные настроения, но нет там, пожалуй, только хандры или жалости к себе, что, возможно, в его состоянии могло бы быть оправданным решением творческой задачи. Зато теперь стихи последнего цикла мы воспринимаем как завещание, как его «последнее слово» о земном бытии.

Опять-таки, мало кто знает, что последние годы жизни Владимир Кудрявцев посвятил изучению творчества большинства писателей Вологодчины (а получилось по его словам несколько томов таких очерков), которые сам назвал «Колокола литературной звонницы». И когда этот итог титанического труда выйдет в полном объёме, то мы узнаем и новые грани не только поэта Владимира Кудрявцева, но и талантливого эссеиста-критика. Это же относится и его огромному эпистолярному наследию и дневникам, которые он вёл на протяжении всей творческой жизни.

Словом, нас ожидает долгая посмертная судьба большого русского поэта и прозаика Владимира Кудрявцева… К сожалению, как часто в русской литературе она оказывается намного счастливей, чем судьба прижизненная. Как сложится «новая жизнь» Владимира Валентиновича будет зависеть от всех, кто знал его в этой жизни, кто будем помнить о нём до конца дней своих.

13.03.2018
Виктор Бараков
0
13
Людмила Прокопенко СУДЬБА – ИНДЕЙКА Рассказ

Я ехал в плацкартном вагоне поезда в «Тьмутараканию» к тётке в гости. Напротив меня сидел неулыбчивый человек с потухшим взглядом. Больше возле нас никого не было. «Бедолага», как я его сразу же окрестил, сидел, глядя в окно, и что-то бормотал себе под нос.

– А вы далёко? – спросил я, чтобы как-то начать разговор.

Мне показалось, что у человека какое-то несчастье. Я знал, что в поездах люди часто доверяют незнакомым свои тайны и секреты. По профессии я журналист и люблю ненавязчиво завести беседу, когда человек раскрывает душу и покопаться в укромных уголках его души.

– Так куда вы? – переспросил я, видя, что тот не очень-то хочет общаться. – Вот я к тётке еду. А вы?

Его взгляд остановился на мне. В глазах я увидел тоску и безысходность. Он молча пожал плечами и вновь отвернулся к окну.

– А может, мы помаленьку дерябнем? – предложил я, понимая, что этого «бедолагу» трудно будет разговорить. Я достал из чемодана бутылочку водки, закуску и широким жестом пригласил:

– Присоединяйтесь. Я конечно не алкаш, не пьяница, но в поезде не грех и выпить за знакомство. Давайте, давайте подсаживайтесь. Вас как по имени-отчеству?

– Корнеич – нехотя выдавил из себя сосед.

– Ну, вот и хорошо, вот и чудненько, – продолжил я, – а меня матушка Владиленом нарекла. В честь, значится, Владимира Ленина. Маленько на нём сдвинутая была. Всю его биографию чуть ли не наизусть знала.

Это, конечно, не было правдой. На самом деле меня звали нормальным именем – Александр. Но подписывался я, ну, псевдоним мой был Владилен Раскольников. Эта «легенда» помогала мне в работе. Люди быстро раскрывали мне свою душу. И мои истории в журналах шли на «ура».

Я протянул соседу почти полный стакан водки. Тот недоумённо посмотрел на него.

Перехватил в свою ладонь и уставился внутрь стакана, как будто там было что-то непонятное для него.

– Ну, до дна, за знакомство – проговорил я громко, как для глухого, звонко приложив стакан к стакану.

Корнеич ещё раз взглянул внутрь стакана и, неожиданно выдохнув из себя сиплое «ХА», опорожнил весь в широко открытый рот, затем поставил стакан и вновь уставился в окно.

Меня подвела моя журналистская интуиция? Не может такого быть. Я понимал, что это не просто пьянчужка, готовый за чужой счёт пить всё и вся. Я не я буду, если не разговорю его. У меня взыграло самолюбие.

– А ещё понемножку, за хорошую дорожку. О, как я, стихами уже заговорил.

Налил без жадности ему ещё один по края стакан. Себе капнул чуть-чуть.

– Ну, между первой и второй перерывчик небольшой – затараторил я, видя, что сосед не обращает никакого внимания на мои усилия его разговорить. Постучал стаканом о стакан.

«Бедолага» вновь посмотрел на меня пустым взглядом. Затем опустил взгляд на стол. Я ещё раз призывно звякнул стаканом о гранёный бок.

– Ну, поехали.

Рука соседа потянулась к стакану, он подвинул его к себе, впился глазами в содержимое стакана и долго там что-то рассматривал. Я не мешал ему. Пусть поразмышляет. Торопить нельзя, иначе он замкнётся совсем и тогда уже точно разговор не получится.

Громко прозвучало «ХА», водочка легко опрокинулась в горло, и казалось одним глотком прошла внутрь.

– Ли-и-хо! – подивился я его лужёному горлу. – Ещё по одной?

– Не-е – протянул он, мотая головой – я ведь не пью, я это так, не удобно отказать человеку.

– Так куда едете-то? – схватился я поддержать разговор, пока сосед не успел отвернуться к окну.

Сосед глубоко вдохнул, затем выдохнул и, пожав плечами, сказал:

– Да, точно и сам не знаю. Пока к тётке в Полетаево, а там видно будет.

– А что так? Случилось что? Вы чем-то расстроены?

И я налил ещё стакан. Содержимое сразу же оказалось во рту попутчика.

– Вы меня простите – произнёс он, махнув рукой. – Я сейчас в таком состоянии, что сам не знаю, что делаю. Вот, выпил стакан и не запьянел нисколечки.

– Ну, не стакан, предположим, а три…

– Три? – спросил он удивлённо. – Когда?

– Да только что.

Сосед подозрительно с хитрой, удивлённой улыбочкой посмотрел на меня и я понял, что он действительно не помнит, того, что выпил три стакана водки.

– Сколько же он «несёт»? – удивлённо подумал я. Но решил не отступать. Достал ещё бутылку водки, раскупорил и продолжил общение.

-Ну, ладно, давайте за лиху-беду. Чтоб её проклятой в нашей жизни не было совсем. Пусть лучше счастье нас балует. Как у вас со счастьем-то?

Вопрос застал моего попутчика врасплох. Он поднял голову, заморгал глазами и уставился на меня ошарашено.

– Счастье? Да оно у меня было. Хоть пригоршнями его бери, да в рот запихивай. А я его, это счастье своими, вот этими руками – он потряс передо мной огромными ручищами – вот этими, к чёртовой матери отправил. Сам загубил, и жизнь свою, и счастье своё пустил под откос, как поезд с рельсов.

– Да, что же произошло-то? – спросил я как можно участливее, в то же время, пододвигая стакан с водкой к моему приятелю.

– Эх, – махнул он рукой. – Да чего тут рассказывать. Сделал глупость по молодости, а там и понеслось. И остановиться нельзя, и продолжать страшно. Я ж работник хоть куда. Машину знаю, как свои пять пальцев. А за рулём вот с таких лет.

Он расправил пятерню и опустил её чуть повыше колена. Видя мой удивлённый взгляд, мотнул головой и подтвердил:

– Да, точно, с таких. Отец мой всю жизнь шоферил и меня с малолетства приучал к машине. Я ногами до педалей не доставал, так приноровился стоя ездить. А уж в моторе копаться, для меня любимое дело. Хлебом не корми, дай в машине поколупаться. А отец меня и не оговаривал. Наоборот, давай, говорит, сынок, учись. В жизни пригодится. Эта работа тебе навсегда, на всю жизнь. Даже в начальство выйдешь – попрут, а ты им: «а идите-ко вы все к едрене – фене», у тебя профессия, развернулся, да и за руль. И заработок хороший и левак всегда будет.

Вырос. Встретил деваху хорошую. Красивая, умница, ласковая. Танечкой звали. А я Таткой звал. Она себя так в детстве звала. Сошлись мы. Стали жить у её родителей. Ну, тут всё и пошло-поехало. Мамаша у неё на деле оказалась такой стервочкой… Могла спокойно зайти в нашу комнату в любое время. Могла сказать дочери:

– Господи, и что ты в нём нашла. Ни рожи, ни кожи. Мужик-мужиком. Ладно бы хоть денег много зарабатывал, так ведь и этого нет. Бросай ты его! Найдём мы тебе другого. Жениться тебе пора, а он всё одно не женится, не нужён ему штамп в паспорте.

Я Татку любил, но от таких слов тошно мне становилось и хотелось бросить всё и сбежать, куда глаза глядят. Получается, заставляют меня жениться, а я так не согласен. Стал я задерживаться на работе, выпивать иногда. Татка моя тоже смурная стала. А что делать, не знаем. И расходиться не охота, и так жизнь не в жизнь.

А тут приходит мне письмо от друга давнего – Егора. Пишет «приезжай ко мне, у нас огромный завод начинают строить, рабочие во как нужны. Квартиру можно в течение года получить. Приезжай не пожалеешь». Я к Тане. Поехали! Она заартачилась. Как так сразу? А как мама, подруги, друзья. Ну, я махнул рукой, как хочешь, а я уезжаю. Вещи собрал в

чемоданишко. Поехал. Моя конечно в слёзы. Но договорились, отработает, уволится и приедет. Устроился быстро. Начал работать. Татка не едет. Мне без неё тошно. Тут Егор мне и говорит:

– Чего такой смурной ходишь? Не едет и не надо. Пошли со мной. Я на гулянку иду. Девчонки обалденные!  Выбирай любую, только не Иришку.

– А почему не Иришку?

– Эта моя!

– Ты что, а как же жена твоя?

Егор хохотнул:

– Жена не стена, можно и отодвинуть.

– Ну, Егорыч, ты даёшь? Да разве так можно?

– Э-э-э, мил человек, да я тебя научу, как жить надо. Перетащу к нам в контору, будешь жить припеваючи. Я командировочных одних получаю столько, что ты за полгода получаешь. И работаю дней десять-двенадцать в месяц. Да ещё и прихалтуриваю столько, что тебе и не снилось. А баб меняю, как перчатки. У меня почитай в каждом городе по мальцу растёт. И бабы рады, и мне утеха. Ничего, я тебя научу жить!

Вот так всё и закрутилось.

Пришёл я с ним на вечеринку. Сначала сидел, ни на кого не глядел. Тошно у меня на душе было. А потом выпил стопочку, выпил другую. Смотрю, вроде как и повеселее стало.

Женщин молодых много, но мне ни одна не приглянулась. Я ж всё равно о Татке думал. А тут смотрю, в уголке сидит деваха, танцевать – не танцует, не смеётся. Сидит и всё на меня поглядывает. Вижу, краем глаза, подозвала она Егора и что-то у него спрашивает. А тот посмотрел на меня, хохотнул громко и стал шептать что-то ей на ухо.

Под вечер собрался я домой, а Егор мне и говорит:

– Слушай, Димка, не мог бы ты проводить Наташку до дому. Она живёт не далеко, но там такой тёмный переулок. Шпаны до лешего. Не испугаешься?

– А мне спешить некуда. Если надо, провожу.

Пошли мы. Идём. Она молчит, я тоже. Подходим к её дому. Темень, хоть глаз выколи. У самого подъезда поскользнулся и задницей плюхнулся прямо в лужу. Вскочил. Наташка смеётся. Я психанул, но только хотел развернуться и уйти, как услышал голос:

– Дима, прости меня, я не хотела тебя обидеть. Давай ко мне. Ну не пойдёшь же ты в таком виде по улице. Прихватят где-нибудь, а ты ещё и пьяный.

Зашли мы в дом. Она подаёт мне свой халат и говорит:

– Снимай брюки. Я сейчас застираю их и высушу. Через часик уже высохнут.

А сама всё смотрит на меня и улыбается. Снял я брюки, подал ей, а сам спрашиваю:

– А что ты улыбаешься?

Она улыбнулась и пожала плечами.

– Вы мне понравились….. Я хотела вас попросить…..

– Что?

– Ну…… я ….. Я хочу ребёнка….

– Что?

– Что, что. Я хочу ребёнка.

И она затараторила.

– Я не шучу. Я не больная. Я хочу иметь ребёнка. Мне уже 29 лет. Мужа у меня может быть и вовсе не будет. А ребёнка я очень хочу. Ваш друг сказал, что вы не пьяница, умный, начитанный. А я очень хочу, чтобы мой ребёнок был умным, воспитанным, добрым. Мне кажется, вы как раз такой. Ну, что вам стоит? Я ведь ничего от вас не хочу. Замуж не прошусь, алименты мне от вас не нужны. Я только мальчика очень хочу. Ребёночка. Ну, пожалуйста! А когда вы упали, я сразу поняла, что это судьба, что сам Бог мне вас послал и в лужу толкнул специально, что бы вы ко мне зашли.

Да, задала она мне задачку. Смотрю, деваха вся в слезах. Жалко мне её стало.

– Да что ты, говорю, плачешь! Любовь что ли безответная? Или бросил парень?

Она слёзы утирает. Нет, говорит, у меня никакого парня. Со мной раз, другой повстречаются и уходят. Говорят, больно уж ты скромная. Ни обнять себя, ни поцеловать не даёшь. А как же так? Только познакомились, и сразу лапать лезут.

– Да? А меня-то как же тогда? И домой пригласила, и …всё остальное просишь.

– Так ведь это без любви, это же для ребёночка – почти шёпотом произнесла она, покраснев.

И мне вдруг её жалко стало. Девчушку эту. Воробышка взъерошенного. Что остался я у неё на ночь. И так мне с ней хорошо было, что забыл я и Татку свою, и всё остальное. В порыве нежности, правда, я её по привычке вдруг Таткой назвал. Таточка, говорю, милая моя. А она мне:

– Дима, ты меня назвал так, как меня только в детстве мама называла. Я маленькая не могла Наташа выговорить и называла себя Тата. Вот меня так и дразнили.

Так и пошло-поехало. День работаю, а к вечеру бегом к Наташе. Хорошо мне с ней было. Забыл все свои горести и печали.

Но тут произошло ещё одно событие, повлиявшее на всю дальнейшую мою жизнь. Неожиданно приехала Танюшка. Увидел я её, и показалась она мне такой родной, такой единственной, что я тут же забыл Наташу. Целую неделю я был на седьмом небе от счастья. Приехала моя родная, моя любимая. Теперь мы заживём! Но прошла неделя, прошла другая, и понял я, что меня безудержно тянет к Наташе. Я не знал, что делать. Жизнь дала осечку, и как жить дальше я не знал. И надо же было мне в этот момент встретить Егора. Тот сразу же разложил мне всё по полочкам. Переходи, говорит, к нам в контору. Будешь ездить в командировки, успеешь пожить и с той и с другой, а там сам разберёшься, которая тебе дороже.

Но я так не могу. Думал, думал. Решил с Наташей расстаться. Ну что, она девка хорошая, найдёт ещё себе парня. И ребёночка ему родит. Не сорок лет. Найдёт. Дай, думаю, зайду к ней, поговорю. Объясню, что Таня приехала моя. Буду семью заводить. Может даже и женюсь. Пора.

Захожу. Наташка, как увидела меня, как бросится мне на шею:

   – Любый ты мой, ненаглядный ты мой.

И ну меня целовать. Я руки её с плеч снимаю, отодвигаю её от себя. А она:

– Димочка, счастье-то какое. Я беременна!!!!!

Тут меня даже пот прошиб. Стою, не знаю, что и сказать. Все слова, которые хотел сказать застряли в горле. И чувствую, по щеке моей слеза катится. У меня ребёнок будет! Да ведь это же какое счастье. Я буду отцом. Папой! Сел я на стул и встать не могу.

– Татка, это правда?

– Да, милый, да, любимый!

И она закружилась по комнате. Затем взглянула на меня. И что-то поразило её в моём лице. Она остановилась, подошла ко мне, встала на колени передо мной и тихо сказала:

– Дима, ты…. ты не думай, я не буду тебя держать. Мне только сыночек нужен. Ты не бойся. Я камнем на твоём пути не буду.

– Мне пора…. – сказал я и вылетел из квартиры.

Домой я шёл, не чуя под собой ног. Нет, нет. Вот она, моя половинка. Та, которая не упрекнёт, не устроит истерик. Что же я ещё думал?  У нас будет ребёнок. И мы семья. А Тане я всё объясню. Попрошу извинения, что сорвал её с места. Но ведь и она сама виновата. Надо было сразу со мной ехать, тогда бы и не было этой канители. Да! Да, она сама виновата.

Зайдя домой, я увидел, что Таня лежит бледная на постели, а возле её лежат лекарства, ампулы, шприц.

– Татка, что случилось?

Она слабо улыбнулась и прошептала:

– Ничего, сейчас уже лучше. Что-то мне плохо стало и я в обморок упала. Хорошо соседка зашла. Увидела и вызвала скорую.

– Ну, и что врачи сказали?

– Да вроде бы серьёзного ничего нет. Но, сказали, надо врачу участковому показаться, да анализы сдать. А там видно будет.

Я схватился за голову. Как же мне быть? Только что хотел к Наташе уйти. Но ведь не оставишь же Таню в таком состоянии. Ладно, думаю, подожду, пока Танюшка с болячкой разберётся, а потом и уйду.

Долго разбираться не пришлось. Уже на следующий день Татьяна радостно мне сообщила, что она беременна.

Можете себе представить моё состояние, когда я это услышал. Я разрывался на части и не знал, как мне лучше поступить. Вот тут-то и помог мне совет Егора. Перешёл я к нему в контору и стал ездить по командировкам. Неделю езжу, вторую отдыхаю у Татьяны, потом снова в рейс и на отдых к Наташке. Зарабатывал хорошо, да ещё прихалтуривал. На жизнь хватало в обе семьи. И ни та, ни другая не знала, что её благоверный имеет две семьи. Я думал, это на время, а, оказалось ….. Сначала думал, вот родят, тогда и решу, с которой останусь. Родили с разницей в неделю. И у той и у другой девочки. Курносые, голубоглазые. Похожи друг на дружку, как две капли воды. А бабы и та, и другая, «я хочу Алёнкой назвать».

Назвали.

Ну, как тут выберешь, с кем остаться, от которой уйти? Тянул с решением, сколько мог. Дотянул до дела. Забеременели у меня обе мои бабы и опять в один срок. Пришло время Наташке рожать. А наш роддом закрыли на ремонт. И пришлось мне её вести в другой, который ближе к дому, где жила Татьяна. Ну, думаю, попал. Лишь бы Таня потерпела, не рожала бы хоть недельку. Не тут-то было. Только я попрощался с Наташей, которую повели в родильное отделение, и вышел на улицу, как увидел, что во двор роддома въезжает «скорая». Дверца в машине открылась, и из неё вышла медичка, а за ней показалась …..Танька, моя Танюха. Я отвернулся, но заметил, что она еле-еле выползла из машины и, громко поойкивая, направилась к дверям, поддерживаемая с обеих сторон санитарами. Меня аж пот пробил. Ну, достукался, голубчик. Через два часа позвонил. Мурова, спрашиваю, как? Родила, говорят, только что. Девочка. Три триста. Рост пятьдесят четыре сантиметра.

Положил трубку, снова номер набираю. Чуть с хрипцой спрашиваю, как Самохина?

Родила, говорят, только что. Девочка, три триста. Рост пятьдесят четыре сантиметра.

Я от волнения забыл даже, что хрипеть надо, как заору.

– Да вы что, издеваетесь? Я про Самохину спрашиваю, а не про Мурову.

Тихо стало на том конце провода. Затем удивлённый голос спросил:

– А вам которую надо? Вы сами – то кто?

Я осёкся.

– Кто, кто. Мне Самохину.

– Ну. Я вам про неё и говорю. А Мурову – то кто спрашивает?

– Какая Мурова? Я ни какую Мурову не знаю, и знать не хочу – рявкнул я, и положил трубку.

Самого аж пот пробил. Ну, заварил же я кашу. Как теперь её расхлебать? Но, вроде и тут обошлось.

А я увязал всё глубже. Скачу, как белка в колесе. Везде успеть надо.

Младших я сам назвал. Валюшками. Подумал, хоть путаться в именах не буду. Девчонки росли умненькие, весёлые и добрые. Но что удивительно, были похожи друг на дружку, что старшие, что младшие. Я даже одёжку им покупал одинаковую. Что долго мудрить.

Со временем вроде бы привык к своему положению. Чего, думаю, маяться. Девки вырастут, вот тогда и решу, что делать.

И вот вчера прихожу домой. Смотрю, дома всё вверх коромыслом. Жена на кухне. Стряпает пироги, салаты делает.

– Ты, чего это? – говорю. – Праздник какой?

А она мне:

– Да, вот, подругу свою встретила. Наверное, полчаса с ней на улице стояли, говорим, говорим, и наговориться не можем. Вот и решили вечером встретиться. Ребятишек она своих захватит. Посидим, поговорим. Ой, она такая интересная собеседница! Ну, придёт, сам увидишь.

Почти всё уже было готово, когда жена вспомнила, что она не купила вина.

– Милый, сбегай, купи бутылочку вина и коробку конфет в подарок.

Через полчаса я открыл двери в свою квартиру. Услышал смех в комнате и оживлённые голоса.

– Да, как же так может быть? Нет, ты только посмотри, это же чудо какое-то.

Затем я услышал приближающиеся шаги и голос жены:

– Вот и муж пришёл.

Она распахнула двери и со смехом сказала:

– Димочка, посмотри на это чудо!

Я шагнул в комнату. Татьяна хохотала. За столом сидела улыбающаяся Наташа. Две Валюшки стояли друг против друга и удивлённо разглядывали друг друга. А Алёнка прыгала около них и хлопала в ладоши.

– Дима? Как ты нас нашёл? – удивлённо спросила Наташа. И вдруг, всё поняв, закрыла рот ладошками и, побелев, стала съезжать со стула.

Мой собеседник отвернулся к окну и на глазах его навернулись слёзы.

– Вот так я потерял всё – проговорил он, и закрыл ладонями глаза. Потом отвёл руки, взглянул на меня и с надеждой спросил:

– Как вы думаете, меня можно простить? Наверное, нет. А вдруг, да?

Он прихватил меня за лацкан пиджака и, нервно дёргая, затараторил:

– Я понимаю, такое нельзя прощать, но ведь девчонки, ведь я их так люблю. Да и Татьяну с Наташей я тоже люблю.

Он вдруг схватил чемодан, куртку и, махнув рукой, помчался к выходу. Поезд в это время затормозил и остановился. Я удивлённо посмотрел вслед этому непонятному человеку. Как легко судить других людей, и как трудно иногда разобраться в своих делах и поступках.

01.03.2018
Виктор Бараков
0
24
Сергей Багров У ТЕХ, КОГО МЫ ИСКАЛИ… Миниатюры

В лесной тишине

Приезд писателей в Тотьму был для нас, точно праздник. Об их приезде мы чаще всего не знали. Однако встречали их так, как если бы знали. Особенность всех тотьмичей в том, пожалуй, и заключалась, что самым любимым их местом в летнюю пору, где чаще всего они собирались, была вечерняяя пристань, к которой причаливал плывший из Вологды пароход. Сюда, к пароходу, любил приходить и Вася Елесин. Я тоже редко когда пропускал его разворот, с каким он сближался с берегом Тотьмы, пестревшем от множества кепок, косынок, вихрастых голов, загорелых затылков, машущих рук, платочков и шляпок. Так был встречен однажды Сергей Васильевич Викулов, самый яркий певец советской деревни.

На той же пристани встретили мы и Василия Ивановича Белова, автора только что вышедшей книги «Знойное лето». Белов прихрамывал, и лицо его было угрюмым. Он ехал в командировку в Великий Устюг. И вот решил задержаться. Нам он сказал:

– Позднее уеду. Теперь мне надо прийти в себя.

Мы поняли: что-то случилось на пароходе. Белов открылся:

– Ссора была. С пижонами. Из-за песни. Они пели какую-то красивую чепуху на слова жидовских поэтов. А я потребовал нашу, русскую. И даже запел. И вот они на меня. Всей стаей… Не буду об этом и говорить. Противно. Сейчас бы мне, эх, настоящей лесной тишины. Может, подскажете: где она тут?

Мы рассмеялись:

– Да где же, как не в лесу!

Белов улыбнулся:

– Что мне и надо!

Сказано – сделано. Переплыв на пароме через реку, мы оказались на том берегу, где была проселочная дорога, которая нас и вывела в Красный бор, одно из красивейших мест в окрестностях Тотьмы.

День был чудесный. Мы с Елесиным приставали к Белову, чтобы он открыл нам, как это так у него в рассказах выходит соединение того, что случается в жизни сейчас, с тем, что было в ней, и что будет.

Белов поморщился:

– У вас и вопросы… Как у литературных светил. Вы это… выбросьте лучше из головы. Когда захочешь писать – запишется само. И о том, что вчера, и о том, что потом. И без всяких соединений.

Мы даже немного смешались:

– А как же тут быть?

– Никак. Просто жить! – ответил Белов и, выбросив руку вперед, спросил, как потребовал:

– Что вы там видите?

– Сухону.

– А там? – рука Белова вскинулась вверх.

– Облака.

– Опишите их состояние. По-настоящему опишите. Это и будет литература…

Право, около нас и над нами, было всё так обычно, в то же время и необычно. Большая река. А над ней? Уплывали одни облака. Приплывали другие, точь-в-точь строители, образуя на карте небес белопёрое государство. Так, наверное, и душа, сливаясь с душой, образуют счастливую территорию, где подобно всполоху над рекой, торжествует разверзнутое сиянье.

Уехал в Великий Устюг Белов через сутки. А мы, как и раньше с Васей Елесиным, вновь и вновь выходили к вечернему пароходу. Ждали счастливого продолжения. Как в Викулове, так и в Белове видели мы творцов огромной величины, умевших вздымать человеческий дух могуществом слова и слога. Одним словом, учились у них. И у них, и у классиков русской литературы, и у тех, кого мы искали, отправляясь в поездки по Тотемскому району, где всегда находили хранителей русского языка, чья богатая речь была, как книга, которую хочется жадно читать.

 

Будет гроза

Толе Мартюкову

Летняя тёплая ночь. Была она тихой. Но вот что-то сдвинулось в ней. По стёклам мазнули первые капли. И ветер прошёлся по крышам, сдувая с князьков ночующих птиц. А около леса, над краем деревни развёрзлось, и в свете сверканья открылась нора, как загадочный ход из небесного мрака на тёмную землю.

Кажется, будет большая гроза.

 

До утра далеко

Вене Шарыпову

Спит утомлённая Вологда, покрытая тёмными облаками. Ночь. До утра далеко. В облаках, словно кто их вспорол, обнажилась луна.

Не прошло и минуты, луна завладела кварталами города. Мёртвый свет её заиграл на битуме крыш, заскользил и по окнам, влетая в квартиры, чтоб по лицам заснувших людей угадать: кому не дано омрачить эту ночь? Кто заблудится в ней? И кого ожидает небесная слава?..

 

Красная ворона

Сереже Чухину

На острие вечернего луча, как на игле, летела красная ворона, и клин трепещущих осин, поляна с огороженным стожком и выступавшие из леса ивняки чуть-чуть приподнялись над сумраком земли, как если бы встречали эту позднюю ворону, готовя ей покой и отдых. Но птица, подгоняемая огненным лучом, летела к тёмному востоку, очерченному линией высоковольтной, где на плечах опор, как на распятьях, сидели её дремлющие сёстры и думали о чём–то птичьем, с закрытыми глазами погружаясь в вороную ночь.

 

Стояние

Лёне Фролову

Надвигается туча. Она многослойна, темна и свирепа. Настолько свирепа, что разрывает себя когтями, из-под которых выбрызгивает огонь.

Молния, гром и ливень – высокие гении летней стихии. И мы перед ними невольно трепещем. И тянемся к ним с необъяснимой робостью и любовью.

С такой же любовью и страхом стоят обнаженные перед тучей укладистый стог и хрупкий цветок. Стоят, как хранители луга, которым нельзя уходить, и они не уйдут.

Всё, что предгибельно, то и прекрасно. Прекрасен взъерошенный стог и упругий цветок в их великом стоянии перед бурей.

 

У кузнечика на поляне

Саше Грязеву

Облака. Как они медленно, еле-еле перемещаются над землёй. Не облака, а столетия. А в столетиях тех – катаклизмы и катастрофы, на обломках которых и продолжается наша жизнь – суетливая, с перепугом, как у кузнечика на поляне, по которой пустили с утра косилку, и ему от нее никуда уже не сбежать.

 

Улетающий лист

Лёне Беляеву

Уносит листву гуляющий ветер. Куда она понеслась, золотисто забрызгав прогалы осенних берез? Глядишь на нее, как влюбленный, чья жизнь так легка, так сиятельна, так воздушна, что, кажется, вместе с листвой улетаешь и ты. Куда улетаешь? Туда, разумеется, где ты не был и, где тебя ждут самые нежные, самые дорогие. Ждут, как вестника жизни, в которой когда–то значились и они, пока их в свои палестины не позвала безмятежная вечность.

 

Честные и светлые

Александру Романову

– Где сегодня честные?

– Неизвестно.

– Где сегодня смелые?

– В коммерсантах.

– Ну, а эти, светлые?

– Светлые в народе светятся печалью.

 

Бесплатный подарок

Юрию Ледневу

…Ты живой! Разве этого мало? Ведь такое дано на земле только тем, кого смерть обошла стороной. Почему мы не ценим того, что глядим на восход? Слышим гром? Пожимаем друг другу руку? Почему мы всегда чем-нибудь недовольны? Почему нам всегда чего–то недостает? Ты живой! Это так удивительно! И за жизнь свою никому не обязан платить, потому что тебе подарили ее бесплатно.

 

Под пригорками и горами

Василию Белову

Трава и кусты косогора, тропинка и поле овса окунулись в зеленые сумерки, хотя был еще день, на который с небесной кровли угрюмым сплошняком навалились пригорки и горы синеющих туч. И земля, безнадежно темнея, приготовилась вытерпеть грозное нашествие. Пронеслась, как змея, поднебесная молния. Хлынул дождь, по которому, как на взмыленной кобылице, прокатился тяжелый гром. И как только он стих, из-за ближних берез с сумасшедшим порывом выскочил ветер.

Снова молния. Снова гром. По родившемуся ручью, окунаясь, поплыли красные шляпки чертополоха. И земля, приходя в сознание от испуга, вдруг почувствовала в себе необычную бодрость и радостное движение, с каким потянулись куда-то кверху все ее корнеплоды, корни и корешки. «Этого мне как раз сегодня и не хватало», – вздохнула она, благодарно блеснув всеми своими ручьями и лужами на пригорки и горы несущихся туч.

 

Перед старым домом

 

Кругом – непримиримость, зависть, бестолковщина, жестокость, суета, а я задумался о счастье.

Мы постоянно гонимся за ним. А счастье около. Быть может, вон оно, на луговине, перед старым домом, где льется в окна чистый свет и шелестит на дереве прохладная листва, да крошка-воробей, согнув головку, чистит под коротким крылышком свой воробьиный бок.

Синеет вечер. За двумя дворами бухает в колодец звонкое ведро. Из огорода потянуло фенхелем и огурцами.

Я слушаю, вдыхаю и смотрю. Все лучшее, что совершается сейчас в зеленом мире, придвинулось ко мне. Я счастлив, как никто!

 

На озеро Во́же

Васе Елесину

Касаясь собою черного бархата небес, пролетают в мерцании звезд над чужой стороной вожегодские журавли. Запах Африки – где-то вдали. Впереди – осиянные вешней водой моховые болота и озеро Во́же.

Это родина, где под каждым кустом и деревом – дом. Но до родины, как до пятого государства, ой, как долго лететь – над Непольскими садами, над туманами Курских степей, над дубравами Подмосковья.

Слышен плач, словно кто-то зовет на подмогу с небес, скрытых серыми облаками. Отчего этот плач? Может быть, от огромной тяжести туч на усталых крыльях? Может быть, от знобящего ветра?

Нет! Рыдание это от яростной воли, с какой журавли продолжают свой путь, хотя он в эту полночь и невозможен.

 

Догорающий день

 

Какие веселые ласточки, как они резво летают, радуясь теплому воздуху, небу и тишине!

Какая красивая женщина, как идет она, плавно неся коромысло с ведрами светлой воды!

Какой изумительный вечер, как он смущенно остановился напротив тающей тучки, вплывающей в алые сени заката, словно в будущее свое!..

 

На зловещем коне

 

Гляжу на икону, где Егорий-Победоносец поражает копьем ползущего гада. И досадую, что копье у него оказалось неточным. Гад живет и поныне. Он в могуществе и расцвете. И не ползает, а летает, как сиятельный князь на дивном коне. И в руке у него копье, которым он норовит ударить Егория, оказавшегося по земле.

Подымись, святорусский Егорий! Не повадно быть воину на карачках! Встреть копье, как встречают судьбу.

 

Ну, куда он?..

Коле Дружининскому

Над черным лесом, по вечеру, от холма к холму одиноко скользит рассеянный луч. Ну, куда он такой, торопливый и тоненький? Там же мрак, и дороги оттуда ему уже нет.

Мчится луч, протыкая потемки точеной иглой, за которой колеблется нить – золотая и нежная, как предгибельная надежда.

Над вечерней землей, в мрачноватом спокойствии перелесиц, как от доброй улыбки, чуть-чуть светлеет, и кому-то опять очень хочется жить.

 

В высшую жизнь

Любовь – это голос из бездны Вселенной, зовущий к чудесному подвигу, совершая который, ты врываешься в высшую жизнь, где себя ощущаешь близким с Богом…

 

Благодарю!

Мороз и солнце!.. День такой чудесный, что думаешь: его послал тебе сам Пушкин. И ты возносишь гения, как Бога, в руках которого всё самое достойное, – до трепета приветливое и родное, вместившееся в задушевно-русское: «Благодарю»!

23.02.2018
Виктор Бараков
0
16
Николай Алёшинцев НИКИТИНО СЧАСТЬЕ Повесть

Надежда на чудо живёт в каждой русской душе с детства. Да и как не жить: еще в пелёнках лежишь, и пузыри пускаешь, глядя на незнакомый мир, а тебе уже, пожалуйста, – сказка о богатырях, о царевне-лягушке и о Емеле, как он «по щучьему веленью, да по своему хотенью» на печи к царю езживал…

Только подрастёшь, а кругом и впрямь чудеса: из малюсенького зернышка хлебушек в поле растёт, да такой вкусный, особо как горячий, да еще с молочком. А в реке рыбы плавают: никто не кормил, не поил, а на́ тебе – плывут себе по каким-то рыбьим делам, пока на сковородку не попадут; разве все это не удивительно?

…Родившемуся в далеком 1881 году в деревне Печерза, что по Сухоне, мальцу по имени Никитка оснований для веры в чудеса было достаточно. Его мать, добрая, всегда немного уставшая женщина, могла читать по складам и даже немного писать. Научилась этому в детстве, когда работала нянькой в Устюге  в поповском доме. А его тётка Анна, имевшая неугомонный характер и страстно верящая и любящая Бога, ушла пешком в Иерусалим к гробу Господню. Было тогда Никитке  пятнадцать лет. Вернувшись через два года осенью, тетка, «чайку не попив», унеслась в поскотину и принесла корзину сырых груздей.

Сказывали, как долго она их отмачивала и сортировала, как в семи водах перемывала, как укладывала каждый груздок в полупудовый бочонок, не забывая солить и крестить каждый слой. Не было в тот бочонок уложено ни одного грибка больше царского пятака. Уже по снегу, с первым обозом замороженных рябчиков, отправила она заветный бочонок в Москву царю – в благодарность, как наместнику божьему на земле, за благополучное возвращение.

До сих пор жива легенда, что царь, попробовав тёткин подарок, встал, многозначительно посмотрел в сторону министра финансов Сергея Юльевича Витте и произнёс, любуясь поднятым на золотую вилку хрустальным грибком: «Каждый груздок стоит пять рублей».

Говорят, бедный Витте едва не подавился куском заливной телятины от щедрости Николая Второго, поскольку корова в то время стоила сорок пять рублей.

История умалчивает, получила ли Анна царские деньги. Но отношения между Николаем Вторым и Сергеем Юльевичем испортились навсегда.

Никитка не раз слышал эту историю с  груздями и искренне горевал, будучи в неведении от того, получила ли все-таки его тетка обещанное богатство?..

«Эх, приехал бы царь к нам на Печерзу, посмотрел, как муку мучают его обездоленные крестьяне и. наверно бы, сказал: «Чего это раньше мне о своём горе горьком не говорили?» Заплакал и распорядился бы дать всем по куску счастья и холста на порты. А я бы лучше корову-холмогорку выпросил. Кто его знает, какое оно, счастье-то, и к чему применить, а с коровой Лидке не привыкать. Справилась бы за милую душу».

Каждое утро, натягивая на голое тело скользкий холодный кожан, и с трудом всунув ноги в подсохшие за ночь «поршни», он уходил на Сухону, отталкивал лодку и поднимал  льняную хребтину оставшегося от отца самолова.

И всякий раз, когда уды там, в глуби, цеплялись за что-то тяжёлое, сердце, словно взбесившись, пыталось вырваться из груди, а ноги становились ватными. Верилось и не верилось, что вот она, та самая пудовая стерлядь, продав которую, можно купить (как посчитала мама) корову, бьётся в каких-то трёх аршинах речной воды.

Но вместо желаемой рыбины, чаще всего вылезал из-под лодки скользкий суковатый топляк или увитая корнями торфяная кочка. Попадали и крупные, до полпуда, налимы, редко щуки. Стерлядки по пять-шесть фунтов помогали разнообразить скудную крестьянскую еду.

Вообще-то, Никита родился под той несчастливой звездой, во время мерцания которой человеку катастрофически не везёт.

Так получалось, что два десятка ребятишек могли перелезть через осек, возвращаясь со сбора грибов, совершенно целёхонькими, а Никитушка обязательно зацепится штанишками за сухой еловый сук и разорвёт не только их, но и ногу распорет.

Пойдут ребятишки купаться: прыгают, визжат, брызгаются – и хоть бы что. А Никита – на острый камень, а то ещё хуже – на ерша какого-то безголового наступит. Кровь, рёв. Не бывало дня, чтобы с ним какая-нибудь оказия не случилась. Так и ходил, как в войну, то тут, то там забинтованный. И бык его бодал, и собаки кусали, и с черёмух он падал, разбиваясь до полусмерти, но жил, словно назло своему несчастливому року. Хуже всего стало, когда к девкам потянуло. Ни одна самая распоследняя растрёпа не хотела оставаться с ним после игрищ. Боялись, как заразного.

Но всем бедствиям назло вырос Никита в крепкого коренастого парня. Тёмно-русый чуб, отрастая, то и дело сваливался на красивые, с едва заметной раскосинкой зеленоватые глаза. Пришлось, выпросив у мамки голубую атласную ленточку, подвязать их чуть выше лба. На молодых всё красиво, и ленточка эта, словно родившаяся вместе с Никиткиной головой, снималась разве что в бане.

Люди по-разному относятся к горестям в своей жизни. Никитины несчастья сделали его отзывчивым на чужую боль, и стоило увидеть ему облишаевшую собаку или лошадь с покалеченной до кровавой мозоли спиной, он, не спрашивая хозяев, втирал в поражённые места дурно пахнущую мазь, которую подарил ему проезжий коновал за помощь в лечении крестьянского скота:

– Береги. Она от всех болезней наружных надежное средство.

Так оно и оказалось. Не только лошадей лечил Никита, но пользовал мазь и на людях при гноящихся ожогах и ранах.

Однажды весной, в поисках старой супони или ремешка, годного на ошейник недавно притащеному им щенку, он обнаружил старую, с разорванными мехами, гармонь. Вытащил её на свет божий, осмотрел и, забыв о щенке, тут же приступил к мытью и ремонту.

Через неделю удивлённые жители Печерзы услышали первый наигрыш, который в простонародье называется «отвори да затвори». С тех пор, едва появлялась у парня свободная минутка, он брал с залавка кусок мягкого пирога, запивал кринкой молока и, подхватив гармонь, убегал на крутой бережок, что ниже по течению Сухоны. В тихие вечера слышны были гармонные наигрыши часто, словно натыкающиеся на непреодолимую преграду. Но Никита упрямствовал и вновь, как поводырь слепого, выводил их на сухонский простор.

А однажды, майским вечером гармонист, уже никого не таясь, вышел на речной берег, сел на громадный валун, притащенный могучим паводком, и развернул меха.

Прости, золотой мой читатель, сентиментальные строчки, на которые я обращу твое  драгоценное внимание во славу русской гармони. Нет – поверь мне! – нет в человеческой душе чувства, которое не мог бы выразить этот бесхитростный инструмент. Горе ли, радость ли, встречи ли, проводы, рождение человека и рождение новой семьи – всё происходит под удалую или грустную мелодию на родном языке говорящей гармони.

Как не поклониться ей и как забыть? Наши слёзы и смех, каким-то непостижимым образом облагороженные, именно с нашими чувствами согласованные музыкой, взлетают над полями, лесами, реками и устремляются к далекому невидимому Богу, рассказывая ему о наших тревогах и надеждах. Мы живы, храни нас, Господи, таких, какие есть. И тех, кто, подвыпив лишнего, орёт на всю деревню: «С вином мы родились, с вином мы умрём. С вином похоронят, и с пьяным попом!..» И тех, кто, потеряв надежду на земных покровителей, на одного Бога уповая, ищет защиту и опору.

…С того майского вечера редко случалось так, чтобы не собирала Никитина гармонь деревенский люд. Только непогода мешала иногда.

 

В Кичуге, в большом пятистенном доме, что недалеко от часовни, – дым коромыслом. Вернувшийся с Анисимова хозяин дома Иван Семёнович гонял по деревне жену и девятерых дочерей с требованием найти медвежьего или барсучьего сала. Причина была проста: анисимовский одногодок хозяина еще вчера выгодно выпихнул одну из своих дочерей гостящему у родни тотемскому мещанину в жёны. И девка-то перестарок, правда, здорова, как лошадь, и к хозяйству способная, да и хрен бы с ней! Но то, что мещанин оказался себе на уме и  подарил отцу своей новоявленной жены пару лошадей в кожаной сбруе с колокольчиками, выбило Ивана Семёновича из колеи. Чёрная зависть и раньше доводила мужика до того, что он, припаяв к блюдцу свечу, зажигал её и подставлял к пламени свою огромную, как лапоть, ладонь, надеясь утихомирить душевную боль телесной. Иногда зависть долго не проходила, и Иван Семёнович прожигал руку до пузырей. Тут-то и нужно было звериное сало.

В последние разы он находил его у охотников заранее. А сегодня не оказалось. Может, мыши съели?

Тихонькая Парасковья да девять дочерей знали окаянный, завидущий характер мужа и отца, а потому даже рады были убежать по другоизбам. Но сала не нашли. А руку-то Иван Семёнович сжег полишка. Появившиеся, было, пузыри лопнули, и показалась кровь. Завязал чистой тряпицей, но к утру рука потемнела и загноилась. Пришлось отправить на Печерзу, за Никитой с его мазью, старшую дочь Лиду. Лодка соседа всегда была на ходу. Не было бы счастья, да несчастье подвезло.

Насмотрелись тогда Лида и Никита друг на друга. А всего скорее, не могли и насмотреться.

С тех пор повелось: Никита на левом берегу басы переберёт, а Лида на правом начнет песню. Да так баско у них получалось, что даже с окрестных деревень выходил народ к реке послушать. В августе, уверенный, что ему откажут, отправил Никита мать да тётку-пошехонку, что  рыжики царю посылала, на Кичугу – Лиду сватать.

Сурово сдвинув брови, встретил свах Иван Семёнович. Парасковья собрала на стол нехитрую крестьянскую снедь, но разговор к делу не приставал. Свахи, выполнив Никитину просьбу, сидели, как на шильях, под тяжёлым взглядом хозяина. Так бы и ушли не с чем, да вбежала Лида, бросилась отцу в ноги и заплакала:

– Отпусти, папенька! Люб он мне!

И ведь уговорила. А может, вспомнил мужик Никитино лечение.

Только и сказал:

– Поди. У меня еще восемь ртов, окромя тебя, останется. Только запомни: от жениха твоего мне ничего не надо, но и сам за тобой ничего не дам.

– Не надо, не надо! Даром приданое-то. Сами все наживут! – одновременно выкрикнули свахи и выскочили на улицу. Вздохнули так, будто воз дров до крыльца довезли.

На том и кончились Никитины злоключения. Правда, как-то зимой, ни словом не обмолвившись, ушел он добывать медведя из берлоги. Рогатину в дровянике нашёл. Видимо, от отца осталась. Ну, и лопнула та рогатина в неподходящий момент. Скомкал медведь охотника, да изловчился тот и ударил зверю ножом под передний пах. Сокрушил громадину. Но и сам только ползти мог. Удивился, когда увидел, что одна нога в другом направлении смотрит. Да на руке рваная рана жжёт, кровью снег поливает сквозь дыру в зипуне. Сорвал с головы поясок, перевязался с помощью зубов – учить не надо, опыт с детства нажит. Теряя сознание, горько подумал: такая уж, видно, у меня судьба несчастная.

Очнулся уж дома. Потом узнал, что Лида, почуяв неладное, встала на лыжи. И, несмотря на надвигающуюся ночь, пошла припорошенной мужниной лыжней. Нашла его умирающим, кое-как приспособила на связанные лыжи и тащила семь бесконечных километров.

И он опять выжил, приобретя после того случая хромоту, а еще – непреходящую благодарность к жене. А может, это была любовь.

Всё бы ничего, но, несмотря на все ухищрения супругов, рожала Лида исключительно девок. Никиту новость о рождении очередной дочери совершенно выбивала из колеи: он напивался с мужиками на гумне, а перепив, то горько плакал, то, вырвав кол из огорода, пытался крушить всё, что попадало на пути, подтверждая народную молву об особой драчливости ерогодских мужиков.

Говаривали, что самые горячие из них в праздничные дни приходили к старосте с верёвкой и просили себя связать заранее, чтоб, выпивши, не натворить чего. Брагой же просили поить – праздник все-таки. У Никиты такой моды не было. А потому, побузив для приличия с мужиками, он приходил домой совершенно опустошённый, в душе ругая себя. Лида знала, что в таком состоянии муж готов простить ей рождение очередной дочки.

Сделав вид, что ей обязательно надо сходить к соседке, она оставляла под присмотр Никиты новорождённую, подкрадывалась с улицы к окну и  заглядывала в дом. Муж, достав очередной  «подарок» из зыбки, наклонившись, нежно его покачивал и даже напевал.

Бывает так… Страшно, озаряя окрестности, сверкнут молнии, и Илья-пророк пронесётся на гремящей колеснице в черном небе, словно намереваясь раздавить маленькую деревеньку со всеми её вздрагивающими и крестящимися обитателями. Хрупкие незабудки у болотца, что посреди деревни, обречённо склонят голубые цветочки. Ожиданием беды наполнится воздух. Но вдруг налетит удалой ветер, смахнёт с небосвода грозные тучи, и ни одна капелька не упадет на скошенный луг и готовое к жатве поле. Воистину милостив Господь!..

Жизнь продолжалась. Дочки росли быстро. Уже не каждый год хватало до нового урожая хлебушка. Две коровы, хоть и съедали за зиму двадцать пудов сена, доили худо. Река и лес выручали. Но без «живой» копейки жить – нужду с собой волочить.

Сказочная рыба, способная исполнить все мужицкие желания, наверное, в Сухоне не водилась. А Никита, едва вскрывалась река, все ловил её. Своё единственное желание, которое он попросил бы исполнить рыбу-волшебницу, таил даже от жены.

Как-то ездил он на ярмарку в Устюг. Продать было что: рыбка копчёная, солёная, сушёная. Грибы сухие и солёные. Капустка свежая, да княжика мочёная. Сам бы ел, да девки во корень обносились. Нехорошо стало от народу в старье латаном-перелатанном их на улицу выпускать. Да и обутки надо, какой не наесть, прикупить. Чоботы хоть, али боты – не век в лаптях ходить. Того гляди – заневестятся. А в лаптях и жених лапотник будет! Как всегда, голову сахара, ну и Лиде платок фуляровый в подарок надобно. Любо смотреть, что она, как дитя малое, радуется пустяшному подарку. Все невзгоды нелёгкой жизни, горечь ссор и упрёков покидали крестьянскую душу в такие минуты. Хотелось, как в годы юности, прижаться к горячему  телу, целовать алой нежностью наполненные губы и без конца всматриваться в сияющие робкой радостью милые глаза. В радости все бабы  красивы, а его-то Лида и в работе, и на празднике никому не уступит.

Никита ходил по торговым рядам и вдруг увидел то, что искал.

В конце рынка за возами сена стояла, привязанная к телеге, большущая, как печь, чёрно-белая корова и медленно, с достоинством жевала лежащее прямо под ногами сено.

Узнал, на всякий случай, цену и, охнув, отошёл подальше.

В конце августа, когда росы особенно щедры и холодны, Никита, верный своей цели, ушел в белый речной туман, привычно оттолкнул лодку и нащупал багром бечеву.

Страшной силы рывок едва не выбросил его из лодки, но Никита,  на мгновение ослабив шест, резко рванул его на себя и подтянул скользкую хребтину самолова. Он знал, что в то время, когда шест скользнул в его ладони, подчиняясь силе подводного чудовища, не менее трёх стальных крючьев впились в  костяное его тело.

Словно ужаленное, чудовище вновь рвануло лодку вверх по течению, едва не перевернув ее. Никита, удерживая бечеву, бросился в «нос» своего судёнышка, и оно выпрямилось, но с ещё большей скоростью понеслось на середину реки.

«Если рванёт вниз, лодку перевернёт на натянутой бечеве, как скорлупу», – успел подумать рыбак и почувствовал, что рыбина пошла по течению. Было одно мгновение, которое отделяло Никиту от гибели и, понимая это, он, обрезая руки, и надрывая спину, невероятным усилием перевёл тетиву самолова через корму лодки. Не бывало в его жизни такого страху. Обычно  наколовшаяся на уду стерлядь вела себя спокойно.

– Отпущу, чёрт с ней, пусть уплывает. Жизнь дороже.

Но другой голос обиженно вопрошал: «Всю жизнь стремился поймать чудо-рыбину, а сейчас отпустить? Вот она, в трёх аршинах под водой бьётся, пытаясь изорвать снасть. Один удар ножом – и нет её. И вместе с её уходом несбыточна будет мечта о черно-пёстрой холмогорке».

Никита вновь потянул за бечеву. Стерлядь неожиданно легко поддалась на его усилие и вдруг вынырнула у самой кормы во всю длину и уставилась на рыбака поросячьим круглым глазом.

Оторопев от увиденного, Никита хватанул воздуху открытым ртом и сел прямо в воду на дне лодки.

«Не вытащить. Буди багром по башке шмякнуть», – мелькнула мысль.

А живая-то стерлядь в пять раз дороже. За такую в Устюге и впрямь на корову дадут. А! Будь, что будет!

Рыбак выдернул воткнутый в борт нож и резанул бечеву, идущую к якорю, затопленному у дальней стороны реки. Испуганная стерлядь метнулась в глубину и, есть же бог, потянула лодку к родному берегу.

Вот уж послышался скрежет гальки, и рыбина, мощно ударяя хвостом, попыталась развернуться, чтобы вновь уйти в глубину.

Никита, забыв о возможности зацепиться за крючья самолова, бросился в воду и лег на извивающееся чудовище всем телом.

Разорванные костяным панцирем руки сразу закровили, но рыбак держал добычу и уговаривал её, как баба непослушного телка, ласковыми словами: то обзывал её «сволочью» и даже пытался ударить кулаком по голове, но неудачно.

Рыбина вдруг завалилась на бок, Никита бухнулся рядом,  но тут же вскочил и, что есть силы, потянул за бечеву к берегу. Стерлядь не сопротивлялась и тащилась окровавленным двухаршинным кряжем, хватая воздух почти на животе расположенным ртом.

«Сдохнет ведь», – спохватился Никита и, намотав бечеву на лом, за который всегда привязывал лодку, ухватил колючий окровавленный хвост и потянул стерлядь обратно на глубину.

Рыбина пыталась сопротивляться, но, почуяв боль, затихла.

Рыбак бессильно повалился на камни, и какое-то время просто лежал, стараясь удержать в себе пьянящую радость победы.

Безумолку кричали чайки. Раскалённой сковородой выкатилось из-за горизонта солнце, и клубящиеся синие облака бежали к нему, будто желая обогреться. В деревне давно проснулись: скрипело колодезное колесо, переговаривались бабы, на убранном клеверище коротко, как здороваясь, проржала лошадь. Всё шло своим чередом. Только чайки, кружащие над затаившейся стерлядью, как-то особенно отчаянно то ли плакали, то ли смеялись. Кто их разберёт?..

Лида, прибежавшая на берег, увидела мокрого, жалкого, но чему-то улыбающегося мужа, не по-хорошему взревела и унеслась в деревню.

И пяти минут не прошло, как она уже бежала обратно, зажав под мышкой узелок с сухой одеждой, а в руке – бутылку с оставшейся водкой и еще солёный огурец.

Переодевшись и перекусив, Никита отправил жену за братом на Конявицу, а сам прилег на сухой овчинной безрукавке и задремал.

Какой истинный рыбак не знает, как ласков сон, когда, вернувшись с удачной ловли, выпадет возможность вальнуться в мягкую  постель на часик-другой. Может быть, только младенец, ещё не ведающий земных забот и тревог, убаюканный мамкиной колыбельной, спит столь сладко и беззаботно.

Вот так же, свернувшись калачиком, спал под нежарким августовским солнцем напереживавшийся Никита.

Камень скользнул под лаптем спускающегося от деревни мужика.

Обойдя спящего рыбака, он подошел к лодке и, вглядевшись в тёмную воду, увидел могучую затаившуюся рыбину.

– Вот фарт, так фарт!

Почёсывая голову, мужик присел на большой камень и решал, чтобы он сделал, если б ему так повезло. Конечно, в Устюг на рынок сплавил бы стерлядь живьём. Лодку надо щелеватую, да туда – рыбину, да налимами обложить, чтоб бока не истёрла. Мужик повернулся и крикнул:

– Никита! Рыба-то сбежала.

Рыбак вскочил, но, увидев соседа Кузьму, вечно привирающего и не упускавшего возможности кого-то подначить, успокоился. Да и по бечеве было видно, что стерлядь на месте.

– Ну, Никитушка, привалило тебе счастьице-то. Непременно в Устюг на базар вези. Бесценна рыбина твоя. На Скорятине девка такая была. Отец все говорил: бесценна у меня дочь Танька. Годы идут, а к девке всё не сватаются. Так и состарилась. А два парня за ней ухлястывали. Отец уж под старость одного спросил: чего Таньку не брал? – Так ты же сам говорил, что она бесценная, подумал, раз ничего не стоит, худая, поди, характером, или какой другой изъян есть. Такую и бесплатно не надо. Второго спросил, тот отвечает: сам хвалился, что бесценная у тебя дочка, ну, думаю, дорогая шибко. А у меня откуда такие деньги… Вот и с рыбой твоей так. Здесь никто её не купит, поскольку денег таких нет. А в Устюге, батюшко, денег у купцов не меряно. Слыхал даже, что в старых валенках солят. Потому не продешеви. – Кузьма усмехнулся: – Им, чем боле цену загнёшь, тем они ярее покупать станут. Чтоб, значит, перед другими выпендриться. Только солёных денег не бери. Хрен его знает, под дождь попадешь, вымокнут. А  ведь тепло еще. Не ровён случай прокиснут… Так вот, Никитушка, лодку и налимов я тебе ссужу. Вернёшься из Устюга –  поплатишь, скоко не жалко. Только, как денежку выручишь, сразу домой. Шпаны много развелось. Вишь, кака в государстве неустойчивость. Так что, домой! И в кабак – ни-ни. Обдерут до нитки.

Кузьма громко высморкался и скомандовал:

– Пошли лодку и налимов смотреть.

Действительно, в затопленном, из ивовых виц сплетённом садке, вальяжно переваливались полдюжины крупных тёмно-зелёных налимов.

–  Бери двух покрупнее. Да, давай, я тебе помогу. Тащи мою лодку. Она, как решето старое, но для этого дела в самой раз.

Кузьма не зря торопил Никиту. Отдумает рыбак, и пропали его надежды сбыть по схожей цене дрянную лодку и налимов.

– Да, чуть не забыл. Торгуйся лучше с купцам пожилыми, у которых борода поширше и подлиньше. У этих кой какая совестишка ещё осталась, да и о царствии небесном более опасения имеют. Загреметь в ад даже самому распоследнему мародеру не охота. Вот они совесть-то и начнут проявлять. Знают, что там деньги не наши, не откупиться. Бог не урядник и не прокурор. А молодым кажется, что ещё рано с совестью возиться. Опять же на Бога свалить свою наглость надеются. Было, говорят, посылал Господь апостола совесть народу раздавать, а я как раз в соседней деревне водку пил. Дня три пил. Не дождался апостол-то. Вот теперь без совести и приходится  жить…

Разговаривая таким образом, Кузьма времени не терял. Вдвоём перевернули лодку и просмолили низы её изнутри и снаружи. Садок отпихнули на глубину. Пусть налимы поплавают, пока смола сохнет. Вернувшись к рыбине, с трудом пропихнули линёк ей под жабры и завязали свободной петлей снаружи. Достали из тела потемневшие от крови уды.

Кузьма, осматривая рыбу, ахал, по-бабьи хлопая себя по бедрам:

– Ну, Никитушка, и чуду-юду ты поймал. Век доживаю, а такой не видел. Не продешеви хоть.

Кузьма, не переставая ахать, отправился в деревню. И пяти минут не минуло, как на берег сбежалась все, кто не ушёл в поля начинать пробную жатву. Никита сел на камень и нехотя отвечал на вопросы любопытных односельчан.

Пришли Лида и брат. Решили, что плыть надо с вечера, чтобы успеть на утренние торги.

– Мне-то нельзя, – сокрушался брат. – Вчера сжали четвертинку полосы. В суслоны заложили. Сегодня, пока сухие, на гумно возить хотел.

– Да, ладно, – ответил Никита, – один справлюсь. Ты лучше на вечеру помоги Лиде отаву к хлеву свозить. Тяжёлая шибко.

На том и порешили. Лида ушла собирать вещи и снедь в дорогу.

Вернулся Кузьма. Вместе заполнили водой его лодку, вполовину, чтоб не затонула. Запустили в неё налимов и с большим трудом завалили между ними стерлядь. Вывели загруженную лодку на глубину. Просело суденышко до полукорпуса, но осталось на плаву.

– Вот и слава Богу! – перекрестился Кузьма. – Не торопись, Никитушка. Да пароходов бойся.

Подогнали вторую лодку и накрепко привязали плавучий садок к ней. Оставив старшую дочь сторожить рыбину, поднялись в деревню.

Нищему собраться, только подпоясаться. Пообедали. Посидели на дорожку и вновь спустились к Сухоне. Лида торопливо пихнула узелок с едой Никите в руки и ушла, боясь расплакаться при народе. Мужики оттолкнули лодки на стругу, и резвое течение тут же подхватило их. Никита взялся за весла. Солнце уже цепляло за вершины высоких елей на горизонте, а впереди был трудный и долгий ночной сплав. Задняя лодка послушно скользила за рыбацкой.

«Как корова на привязи, – вспомнил про свою мечту Никита. – Неуж за стерлядь могут на корову денег дать? А с другой стороны, говорил же Кузьма, что купцам денег девать некуда. Дай-то Бог!»

Хлопанье шлиц сбило мысли. Надо было уходить к берегу, чтоб волной не захлестнуло притупленную лодку. Без всплеска, как в масло, отпускались и поднимались золотеющие от закатных лучей весла. Искрящиеся волны лишь слегка качнули маленький караван.

Никита подъехал к пленнице. Стерлядь показалась ему мёртвой. Захолонуло сердце. Но увидел, как неторопливо поднимаются жаберные крышки на голове рыбы, и успокоился. Встал. Потянулся, разгоняя кровь в уставшем теле, достал «узелок» с провиантом и не спеша развязал его.

«Доплыву тихонько. Только бы погода не подвела», – успокаивал себя.

А между тем, в перевернутой чаше темнеющего неба одна за другой загорались звёзды.  Вот уж одна из них сорвалась вдруг и, оставляя за собой светящийся след, долго падала в темную бездну.

Хороший знак.  Господь просто так звёдами разбрасываться не будет.

Именно в такую августовскую ночь первый раз ходили они с Лидой  к мысу Бык. Тогда тоже падали звёзды, но не успевали они заказывать им желания. На сухую,  протоптанную тропинку собралось много-много светлячков. Лида поймала одного из них и положила ему на ладонь. Лишь на мгновение пальцы её коснулись, а обожгло, как будто уголёк, а не светящаяся букашка оказалась в руке. Расстались тогда под утро. Никита перевёз девушку на кичугскую сторону.

Вернулся, через сенной проём забрался на повить, укрылся с головой старым овчинным тулупом и раскрыл ладонь. Мягкий зелёный свет озарил стебли сухой травы, и она зазеленела, ожила. Светлячок упал с ладони и пополз по ней.

Никите было сладко от мысли, что ещё совсем недавно эта малявка освещала теплую Лидину руку. Положив светлячка рядом с собой, он восхищенно следил за ним, пока не уснул.

…Река осторожно, как зыбку, покачивала лодки. Пленница всё так же шевелила крышками жабр. Никите вдруг стало жаль её, и он уже нагнулся к борту, чтобы развязать линёк. Но мысль о том, что вместе с ней уйдёт в небытие мечта о холмогорке, остановила.

Прошептал даже:

– Прости уж! Такая, наверно, выпала тебе господня воля. Прости.

Отпустил вёсла, и лодки, подхваченные его усилиями и попутным западным ветром, резво побежали к далёкому и желанному Устюгу.

Звёзд на небе не стало. В кромешной темноте Никита почувствовал себя маленьким и беззащитным. Каждый звук и всплеск воды пугали его. И, чтобы отвлечься от нехороших мыслей, он приналег на вёсла. Когда же на востоке появилась узенькая полоска зари, сон  победил его.

Проснулся от озноба и чьих-то голосов. Стайка ребятишек с берёзовыми удочками окружила лодку со стерлядью и о чём-то спорила. Увидели, что рыбак проснулся, тут же забросали его вопросами.

– Дяденька, а чё она налимов не съела?

–  А она человеков съесть может?

– А как ее зовут?

– А зачем вы ее привезли?

Осмотревшись, Никита с радостью обнаружил, что находится в Устюге, чуть выше Прокопьевского собора.

Попросил ребятишек сбегать до Сенной площади и всем говорить, что мужик из деревни продает большую живую стерлядь. Пообещал копеечку на сладости. Ребята бросили удочки и убежали, крича, что есть сил:

– Мужик привёз большую стерлядь! Мужик привёз живую стерлядь!

Прошло примерно с полчаса. Весёлая раскрашенная пролётка на рессорном ходу, запряжённая парой белых рысаков, резко, аж кони присели, остановилась напротив Никитиных лодок. От неё, бросив вожжи показывающему на Никиту мальчонке, сбежали два дородных, одетых в красные рубахи, мужика. Придирчиво осмотрев рыбу, пошевелив ее за линёк, мужик, что повыше и покрасивей, спросил:

– Сколько?

Вопрос застал Никиту врасплох. Всю дорогу подсчитывал, сколько он выручит за стерлядь, да выходит, так и не посчитал. Да и Кузьма, тоже шалопут, не подсказал. Горазд только байки травить. Не скажешь ведь, что рыба бесценна.

Увидев, что рыбак замешкался, второй мужик выкрикнул: «Рубль, и по рукам!»

У Никиты в глазах – черные круги, но справился:

– Я за рубль её обратно отпущу.

– Так говори, сколько?

– А чтоб корову купить холмогорскую, – удивляясь своей смелости, выпалил рыбак.

– Ну, ты загнул на холодную, на горячую и не разогнёшь. Сиди тут со своей стерлядью до морковкиного заговенья.

Рослый мужик махнул рукой и, что-то коротко бросив напарнику, пошёл к лошадям. Второй едва успевал за ним.

Уехали. Зато подступили мальчишки:

– Обещал ведь. Давай на пряники.

Рыбак порылся в кармане и, не вставая из лодки, бросил на берег двухкопеечную. Удивленные щедростью, мальчишки подошли ближе, и один из них, приехавший с приказчиками, сказал:

– Не боись! Купят у тебя стерлядь. Недавно приехал к нам военный, большого чину. С семьёй. Отец в его доме ремонт делал. Щедрый, говорит, и резонный, а завтра дочку замуж выдает. Это его приказчики на пролётке были. Баяли, что хорошо бы такую рыбину на свадьбу закупить.

С говором и смехом ребятня побежала за гостинцами.

Полчаса не прошло, как знакомая пролётка вновь вылетела на набережную.

Высокий стройный господин бодро выскочил из неё и начал спуск.

«Безбородый, – с неудовольствием отметил Никита, – облапошит, как пить дать!» – И приготовился к худшему.

Барин, как окрестил его рыбак, поздоровался и, полюбовавшись стерлядью, просто сказал:

– Покупаю всё. Стерлядь, налимов и лодки. – Убрал со лба седеющую прядь, улыбнулся красивой, белозубой улыбкой и добавил:

– Сейчас ко мне в гости. Сделку закрепить надо.

Подхватил Никиту под рукав, и они вместе поднялись к пролётке. Барин сам взялся за вожжи.

– Ты, Стёпа, – обратился он к слуге, – покарауль пока все рыбацкое  хозяйство. А я за тобой пошлю подводу. Все и привезёте. Лодки можешь продать. Половина барыша твоя. Но рыба чтоб живая была. Родне жениховой покажу. Им такая и не снилась. Да, как тебя зовут-то, рыбак? Никитой? Хорошее имя. Ну, а меня Владимир Александрович величают. Погнали!

И барин, как заправский ездовой, понудил лошадей. Через десять минут они уже выходили у нарядного, с балконом, голубого дома. Владимир Александрович распорядился насчет обеда и пригласил Никиту на веранду, обвешанную картинами каких-то военных баталий. Посредине веранды стоял большой стол с резными ножками и четыре венских стула.

–  Садись, – распорядился барин, показывая на стулья. – Выручил ты меня, брат. Уж так выручил, что и выразить трудно. Так хотелось гостей удивить. А чем? Неделю голову ломал, а ничего не придумал. А тут ты с чудо-рыбиной, как яичко ко Христову дню! Как умудрился её живьём привезти? Ну и молодец! Давай хватанем по маленькой, за твое здоровье.

Владимир Александрович сам налил красивые узорчатые рюмки. Чокнулись, выпили. Хозяин  рассказал, что он из отставных военных, в полковничьем чине, приехал в Устюг, чтобы, как он выразился,  «проникнуться чистыми чувствами любви к своей, ещё в юности покинутой, родине». И надо же, именно здесь нашла его приёмная, вечно всем недовольная дочь какого-то хлюста из купеческих, и воспылала трепетной высокой любовью.  Отставник усмехнулся:

– Мы с матерью её пятый год замуж выдаем. Замучились. Таких женихов находили – орлы, красавцы, один мундир двадцать рублей стоит. А она, едва познакомится, как завизжит, хоть святых выноси: «Вы кому меня отдать хотите? У него, окромя мундира, ничего и нет. Да ещё начитанный, шибко умный. О странах мне разных рассказывал, о фортификациях. А мне это зачем? Я при нём всё время в дурах ходить буду». Мы опять в поиски. А она – воистину неисповедимы пути Господни! –  увидела на рынке этого купчика с Лальска и согласилась выйти за него замуж. Хорошо, что она мне приёмная, а то всыпал бы я ей перцу под подол за такой выбор. Офицерство купцов не жалует. Этим, чем народу хуже, тем веселей. В войну, помню, всю душу из интендантов высосут, чтоб содрать подороже. А мы их шкуры спасаем, на окопы вражьи в полный рост «не щадя живота своего». Да и, слава Богу. Завтра торжественно сдадим её в дело, и, как говорят, – баба с возу, кобыле легче! Ох, напьёмся мы с тобой, Никитушка, по столь радостному событию.

Разговаривая, барин не забывал доливать опорожненные рюмки. Хмелея, Никита с горечью думал: «Напоит меня, говорун несчастный, и отпустит на все четыре стороны. Вот тебе и холмогорка».

– Ну, давай, Никитушка, за мужиков русских – опору отечеству и основу армии! Ночуешь у меня. Завтра на свадьбе званым гостем будешь. Нас не стесняйся. Все одним способом рождены. …Стёпка! Уведи молодца в людскую! Пусть отдохнёт с дороги. А завтра чтоб представь его на свадьбу по парадному уложению. Это спаситель мой, а значит, друг. Утрём  нос купчишкам.

…Сон быстро сморил выпившего рыбака. Проснулся в темноте, только у образов теплилась свечка. Вышел во двор.

Город спал. Лишь иногда в подворотнях взлаивали кем-то потревоженные собаки.

«Как-то там дома? – тоскливо подумал Никита. – Жатва, а я тут на чужой свадьбе гулять буду. Ой, худо! Сбежать, может? Всё равно обманет скалозуб. Напоит и прогонит. Некому защитить».

Брякнула щеколда:

– Эй, рыбак! Как ты? Иди, давай! А то хозяин мне голову снесет, – взволнованным  шёпотом позвал Степан. – Не бойся, не обманет. Сполна выдаст. Добрый он до нашего брата. Пошли.

Утром все носились, как оголтелые. О Никите, казалось, забыли. И только в десятом часу прибежал в людскую приказчик и со словами: «Переодевайся скорей», бросил на лежак тёмный костюм, белую с позументами рубаху, у кровати поставил новые яловые сапоги. Никогда не брал в руки рыбак этакой ценности, а потому оробел и долго смотрел на подарок, не прикасаясь к нему. Как одевать на пропахшее потом тело эти дорогущие вещи – подумать было страшно.

Заскочил Степан и, видя растерянность Никиты, скомандовал:

– В баню марш! Там и переоденешься.

Вывел на улицу, показал, что к чему. Через полчаса Никиту было не узнать. Русые волосы сыпались на лоб, нос, щёки, уши блестели от чистоты. Казалось, что промылись даже глаза, так светились они мягким голубоватым светом. Степан пробежал в баню и выскочил, как ошпаренный. Окликнул стоящего в полоборота Никиту:

– Эй, ты рыбака, часом тут не видел?

И вдруг захохотал:

–Ну, красавец! Я тебя не узнал. Сбежал, думаю, из бани. Ладно, пошли на свадьбу.

Как во сне, шёл рыбак Никита между столов, украшенных цветами, уставленных яствами и разными напитками. Сел на показанное место и присмирел, как мышь. Хорошо, хозяин его увидел. Поздоровался через стол, протянув крепкую сильную руку.

– Ты, Никита, не церемонься, хлопни пару рюмок для храбрости. Это жениху и невесте надо этикет держать. Первый раз, с  непривычки, волнительно. А нам-то с тобой какое расстройство? Выпей, всё веселей эта канитель пройдет.

Люди приходили и приходили. Невеста уж вспотела и обмахивалась веером, отчего перья тетеревов поданных на серебряных блюдах, шевелились. Жених – невелик ростом, про таких говорят, метр с шапкой, чрезвычайно упитан, – угрюмо рассматривал входящих. Казалось, что он вот-вот не выдержит, схватит невесту в охапку, выскочит из-за стола и со словами: «Вам тут и без нас хорошо!» – утащит ее на повить.

Но, наконец, все собрались. Терпение жениха и невесты было вознаграждено красивыми пожеланиями и подарками. Уж пятый раз прокричали: «Горько!». Батюшка третий раз пытался голосить «многая лета», но его останавливали.

Полковник встал и ударил вилкой по хрустальному фужеру. Все стихло.

– Друзья мои! – обратился к гостям хозяин. – Много хорошего сказали мы нашим детям в этот памятный для всех день. Добавлю только одно: чтоб с добрым сердцем и уважением относились они, да и мы, к тем, кто до кровавого пота растит хлеб, строит дома, посылает детей своих защищать Отечество. Ничего бы не было ни в государстве нашем, ни на этом столе без русского мужика. Без русских баб, которых мы порой и за людей-то не считаем. Вот рядом с почётными гостями сидит деревенский мужик Никита. Не по себе ему видеть нас, расфуфыренных и жеманных, мелочными обидами да сплетнями жизнь заполняющих. Давайте выпьем за народ и поклонимся так, как я сейчас это сделаю…

Хозяин подошёл к рыбаку и низко поклонился. Растерянный, Никита вскочил и, не зная, как себя вести, вдруг наклонился к «барину» и уж чуть, было, не заревел от навалившейся душевной боли, как вдруг двухстворчатые двери в зал открылись, и двое разодетых в красные охотничьи камзолы слуг вкатили украшенный цветами и фруктами стол.

Никита не поверил своим глазам: в  глубоком стеклянном подносе, заполненном голубой прозрачной заливкой, лежала во всей красоте и громадности его стерлядь. По тёмному телу её извивались золотые нити, а голову украшала усыпанная драгоценностями небольшая серебряная корона.

Все встали и с изумлением рассматривали чудо-рыбу. Невидимый оркестр старательно выводил какую-то необыкновенно красивую музыку. И вдруг все зааплодировали. Все пытались пожать руку полковнику и Никите. Восхищались стерлядью и любовались ею. Оставленные без внимания жених с невестой налили алой настойки из княжики. Крикнули сами себе «Горько!», выпили и долго целовались, забыв этикет. Свадьба вошла в то разудалое русло, когда поют, пляшут, ругаются и милуются одновременно.

Отломить от стерляди аппетитный кусочек смелых не нашлось. Тут батюшка подошел к хозяину и прогудел:

– Пусть на холод увезут, Владимир Александрович. Завтра ещё полюбуемся и уж отведаем рыбицы. Жаль такую красоту да в утробу.

Никита ещё видел, как торжественно увозили нетронутую стерлядь, помнил, как кто-то налил ему пивной бокал шипящего вина.  Всё остальное покрылось таким тёмным мраком, что, даже проснувшись ночью на своём месте в людской, вспомнить ничего не мог. Ощупав на себе скользящую материю пиджака, подумал:

«Вот ещё и раздел кого-то. Дрался, поди, с кем-нибудь? – Вспомнил ерогодскую привычку. – Стыдоба. Полковник про народ такие хорошие слова говорил, а я, как поросенок обрадел, допал до дармового. Сматываться надо, чтоб в глаза людям не смотреть».

Вздохнул тяжело.

– Не вздыхай тяжело, не отдадим далеко, – шумно поворачиваясь, бодро сказал невидимый Степан. – Там на столе вино кислое да капуста обваренная. Выпей и закуси. Пройдёт помалёху.

Упоминание о вине вызвало отвращение, но, превозмогая себя, Никита выпил кружку на удивление вкусного вина. Прилег. Сразу стало легче. Спросил в темноту:

– Я чего, раздел кого вчера? Бузил? У нас без драки не праздник. Не томи, Степа, расскажи.

– Да не переживай. И пиджак это твой, ещё до свадьбы подаренный. Я тебя увёл. Хозяин тебе конверт в потайной карман сунул и  велел увести.

–Так ничего я не натворил? – присев на лежаке, недоверчиво спросил Никита.

– Я тебе говорю, порядок, – ответил Степан, зажигая свечку. – Барин велел тебя сегодня домой увезти, так что долго не залёживайся. На рынок заедем. Гостинцев домой купишь. Еще что по хозяйству и, бласловесь.

– Да уж какой рынок? У меня и денег-то с собой нет. Домой надо. Жатва.

– Не рыбак ты, Никита, а дурак. Князь пустой конверт тебе в карман положил, что ли? Хоть посчитай. Может, и хватит на гостинцы-то?

Дрожащими руками Никита достал конверт и, не веря в происходящее, осторожно надорвал его. Бумажные деньги выпали на пол. Степан собрал их и подал.

– Считай!

Никита перебрал бумажки, складывая их на стол, и вопросительно посмотрел на Степана:

– Много. Мне столько не сосчитать.

– Чудак ты ей-богу, мужик. Как это деньги не сосчитать? Смотри. Четыре бумажки по пятьдесят рублёв. Сколько стало?

Никита вопросительно смотрел на слугу хозяина.

– Двести рублёв получается. Понял ты? Дуб стоеросовый! Забирай. Да на рынке зря-то ими не верти!

Никита отпустился на лежак и тупо смотрел на Степана:

– Это сколько же коров получается?

– Четыре с половиной, чудо гороховое. Подожди, я коней напою да овса дам. Попей еще винца-то. Пойло заграничное, вкусное, но у нас квас крепче. Чтоб в голове зашаяло, надо ведро дёрнуть. Так что пей, не сумлевайся.

Степан ушёл. А Никита, выпив ещё кружку вина, всё не мог прийти в себя. Не одна, а целых четыре холмогорки паслись перед глазами. Надо бы радоваться, а не получалось. Вспомнил свои детские злоключения. Прошептал:

– Всё равно чего-нибудь случится. Потому что так не бывает, чтобы «ни хрена не было – и вдруг алтын».

Достал конверт, но деньги выкладывать не стал. Посмотрел на свет свечи и положил обратно. Лёг. Так и пролежал, пока в людскую с полными ведрами воды не зашёл Степан.

– Карета подана, ваше сиятельство. Не соизволите ли встать?

Было уже светло, и Сенная площадь гудела от приезжего и местного народу.  Привязали лошадей, и Никита бросился туда, где он раньше всегда видел скота, пригнанного для продажи.

Но дойных коров и нетелей в это утро не было. Нашёл Степана, вместе вернулись в торговые ряды. Глаза разбегаются. Продавцы, одетые кто во что горазд, за руки хватают, к  себе волокут. Отбивался, как мог, и уже чувствовал в себе некоторое перед ними превосходство. Обвешался калачами – одна голова торчит. Картуз купил кожаный. Дородно будет по деревне пройтись, заломив его ухарски. Приценивался, торговался, что никогда с ним раньше не бывало. Спросил Степана:

– Ты чё, и впрямь меня до дому довезешь? До самой избы?

– Знаешь, Никита, чем дураки от нормальных отличаются? – вместо ответа ухмыльнулся ездовой. И сам же ответил:

– Их второпях строили. А в таких случаях недоделки и упущения всякие – не редкость. Сказал же тебе: велено до дому доставить. Покупай, что вздумается. Увезём.

Не верилось рыбаку. Но отошёл в сторону, достал из конверта второй рубль. Пятидесятку Стёпа еще на входе на рынок разменял. Направился в шорный ряд. Сбрую купил с кожаной шлеёй, хомут медными пуговицами украшенный, седелко нарядное, с потником. Гвоздей кованных три фунта – пригодятся в хозяйстве. Ну, и подарки всем:  четыре шали цветастые, да платки, цвета летнего неба, велюровые, да обрезы материалу на сарафаны, да себе на порты. Боты опять же девкам и Лиде – каучуковые, продавец сказал – носить, не износить.

В другой лавке Никита купил пряников облитых да медовых, конфет разных по фунту, печенья коробочку картонную. Прикинул на ладони: монеток от первого и второго  рубля ещё осталось.

– Ну, Стёпа! – обратился он к своему помощнику, везущему на ручной тележке купленное. Выбирай себе, чё по ндраву, без тебя бы я пропал.

– Ишь богатей выискался! А я, может, такое загну, что никаких денег не хватит. Лавку посудную или дом с  мезонином. Эх, добрая твоя душа, Никитка. Ничего мне с тебя не надо. Возьми вон штоф наливки смородиной – всё веселей дорогу ехать. Да муки  купи заводской. Со своим помолом пусть хозяйка смешает – хлеб вдвое вкуснее будет. Вот увидишь.

Купили. Погрузили в пролётку, тронули.

…Бывают в августе такие благословенные дни, когда солнышко ласково, ветерок  лениво перебирает листья деревьев, и на высоком синеющем небе – ни облачка, но самое главное: уже побитые августовскими росами, не донимают оводы и комары. В такое время радостно  не только людям, но и лошадям, намучившимся в летние месяцы от этих кровососов.

Широкой рысью бежали лошади по накатанной тысячами колес сухой дорожке.

Позади Яиково и Красная гора. Вот-вот Благовещенье распахнётся за поворотом. Весело было Степану мчать по  накатанной дорожке  счастливого Никиту. Сам он никогда не был в достатке, что говорить – сирота. Хорошо хоть полковник, когда от какой-то заразы в неделю умерли родители Степана, бывшие в услужении, не выбросил мальчишку в беспризорность, оставил при доме. Не у икон и священников научился ребенок доброте и жалости к слабым. Хозяин его мало того, что сам был бессребреником, приучал к этому и всех близких ему людей. Героическое военное прошлое давало пенсион с возможностью жить безбедно. Но главное его материальное благополучие упало на него всего каких-то десяток лет назад. Отец его, успешный помещик в Ярославской губернии, отходя в мир иной, отписал всё наследство сыну Володе, поскольку других сыновей у него не было, а две дочери и без того были устроены за хороших и богатых  людей.

Не все богатые щедры, не все бедные независтливы, но Степан никогда не мучился этим пороком и, наверное, от этого жил, как он говорил, добро.

Проскочили и Благовещенье, перекрестившись истово на церковный лик. Лошади приустали, и когда поравнялись с придорожной некошеной луговиной, Никита попросил:

– Давай перекусим! Да и укачало что-то. В голове шат. Лошади опять же отдохнут.

Отвернули на луговинку. Отпустили распряжённых лошадей, привязав на длинные вожжи. Разложили снедь, разлили вино в купленные для этого случая стаканчики. Выпили! Эх, что бы ни говорили бабы, а для умной и продолжительной мужской беседы «за жизнь» нет ничего пользительней винца или сладкой водочки. Всё приобретает какой-то совсем другой – красивый и радостный смысл. И умнее сам себя  мнишь, а главное, всё, что изо дня в день надрывало душу, куда-то отходит. И жить хочется с новой силой, и всё непреодолимое становится доступным.

Словно читая мысли Никиты, Степан, приложившись второй раз, сказал:

– Никогда не надо отчаиваться, рыбак. Никогда! Я вот тонул дважды, ножом меня резали шпанята городские, да это полбеды. Девка, которую больше жизни, казалось, любил, ушла к другому. Вот уж хотелось повеситься. Но словно кто-то сидит во мне, Никита, и когда уже всё, тюк на крюк, говорит мне: живи!

Там, впереди, ещё много чего, тобой не виданного и хорошего будет. И девки от тебя не все сразу ушли. Живи. И каждый раз, Никита, превозмогал я себя и выживал. Если б мамка знала, что пришлось в жизни испытать, сожгли бы её слезы тех, кто в испытаниях моих виновен. Ну, и мне бы, конечно, досталось. Ты вот, Никитушка, сам подумай. Ну, допустим, попали бы мы  в рай. Ты кумекаешь, а! В рай! – Степан при этом поднял палец левой руки: – Ну и что? Чего бы мы с тобой там делали? Там всё есть, яблоки райские, к примеру, другая пища. Землю пахать не надо. Мне коней чистить не надо, подметать двор, возить таких, как ты, богатеев не надо… Ну и чего? Водку, наверное, там не подают. К монашкам, понятно, не прикоснись, а других баб там, поди, нет. Ну, и как тебе такой расклад? Да сдохнешь от тоски. Нет, давай нальём за здравие… Да и, к примеру: откинули мы копыта. В рай, видите ли, захотелось, бездельничать. А скажи мне, мил человек, кто земную работу за нас делать будет? Другие? А они тоже в рай сбегут!  Вот и погибнет земля-матушка! Так что мы с тобой не хухры-мухры, мы целую землю, – Степан опять задрал палец к небу, –  на себе держим. Давай за нас! Да и поехали с Богом!

Запряглись. Еще легче  и быстрей зарысили кони. Ещё веселей и добрей казались придорожные деревья и кусты, ещё прозрачней и выше небесная голубизна.

– Эй, родимые! – весело крикнул Степан, и лошади, чуть прогнувшись в спинах и вытянув шеи, ускорили рысь.

Перед чистой каменистой Ёргой остановились. Распрягли, попоили коней и отпустили пощипать прибрежной сочной травы. Присели на обрывчик, свесив ноги. Выпили еще, закусили купленным сальцем.

– Я вот всю дорогу думал над твоими, Стёпа, словами, – продолжил прерванный дорогой разговор Никита. – Вот смотри. Смерть, вроде, как радость, освобождение от земных забот и невзгод, от мороза, к примеру, или пожаров. А зачем тогда больницы разные, знахарки, лекарства? От радости, выходит, нас спасают? Опять же, как рассужу: вот куплю я холмогорку, так зачем мне рай-то? Мне и тут ладно. Хорошая-то корова, Стёпа, это ведь тоже радость! С пастбища идёт, помыкивает, молочком поперёд её пахнет… А потом Лидка сядет под неё, доит. Ты хоть слышал, как падают струи молочные в подойницу? Вот как будто поёт кто-то тихонько… А как в кружки девкам нальёт молоко тёплое, пенистое, сладкое… Выпьют – и полдня к столу не заглядывают. В обед уже другое молочко из крынки да с подвалу, холодит, и вкус у него такой!.. Да не объяснить мне – это надо самому пробовать. Так вот, Стёпа, я эту радость как-то больше почитаю. Смоюсь я, примерно, в рай, а кто холмогорке на зиму сена накосит? Другое дело, по-старости. Человек, как занеможет, и всё ему, поди, в зависть становится: ни рыбки половить, ни поохотничать, ни с женщинами совладать… Кому хошь станет обидно. Вот чтобы эту зависть без конца не копить на земле, и приберёт Господь. Ну, а уж там – по делам, кого в рай, а кого в ад – на перековку.

Видел, поди, как старый ржавый лемех кузнец бросит в горн, накалит докрасна, а потом десяток раз кувалдой хлопнет – и лемех опять как новенький… Нудно, конечно, похороны. Радость, говорят, а не поют, не пляшут. Но худое надо убирать – куда деваться? Двор вон каждый день метёшь… Поехали, давай, к Лидке. Она у меня только вчуже грозной  кажется. А когда одни, то и лучше её не надо. Последнее это дело – родных людей похоронами заботить. И так с утра до вечера крутятся, что белки в колесе. Начальство или урядник, к примеру, тут другое дело… Слуг столько. Обиходят, да если ещё за казённый счёт, милое дело…

Помолчали. Степан наполнил стаканчики. Выпили. Вытирая рукавом рот, ездовой продолжил разговор:

– Эх, лучше не думать, а то такого в голову придёт: вот царь, к примеру, или заводчик все радости имеют и не хрена делать не надо. А слышно: нет-нет, да опять в «ящик» – и к райской радости с рёвом везут. Ничего не понять. Не наших, видно, умов это дело.

Уж вечером, когда берегом подъезжали к Печерзе, остановились на минутку, выпили по стакашку, запили из ладоней сухонской водичкой, лошадок попоили. И стукнула в голову Степану шальная мысль:

– Ты спрячься, Никита. А я к дому подъеду, ну, и хозяйке твоей наговорю, что утопили тебя в Устюге  шпанята, и вот добро только везу, которое от тебя на постоялом дворе осталось. Вот и посмотрим, что на том свете – радость или горе.

Никита не согласился:

– Я только, буди, в сторонку отойду, а то вдруг ей худо будет.

Так и решили.

Никита оделся во всё новое, натянул картуз и обвешался баранками и калачами. Как только кони встали перед калиткой дома, соскочил и отошел в сторону.

Лида выскочила моментально. Пристально взглянула на Степана, ослабляющего  на лошади подпругу, и спросила:

– Ты там, на дороге, мужика мово не видел?

– Никиту, што ли? Не видел. Да и ты уж не увидишь, – напуская унылость, промолвил Степан. – Искалечили его устюгские шпанята. Вот что на постоялом дворе евонного было, то привёз. Радуйся, баба. Много тут всякого добра. Я, – говорил мне Никита, – уж не жилец, а ты мужик здоровый, вот и поезжай, приголубь Лидку мою. Да и живите со Христом.

Не поверило бабье сердце. Закричала несуразное:

– Не верю! Ты, поди, убил, да совесть заела! Говори, где мужик? – Побежала в калитку. Тотчас выскочила с вилами, да так и села: перед ней стоял её Никитушка. Разодетый, правда! В баранках весь, но разве можно не узнать родную, чуть застенчивую улыбку?

Сказывали, что Степан увидел в тот момент между ними что-то очень похожее на счастье, но в связи с тем, что раньше он его не видывал, засомневался.

… Шел 1911 год. Грозная туча наседала на солнце с запада. Низовой влажный ветер поднял рябь на сухонской воде. Сам воздух всё более наполнялся тревогой.

…Я пишу этот рассказ в 2011-м. Прошел век, и в его громадности небесные грозы не были так страшны, как грозы земные четырнадцатого, семнадцатого, сорок первого года. Но, видимо, столь велика тяга человеческой души к счастью, что и до сих пор жива легенда о везучем рыбаке, которого щедрая мать-природа наградила неожиданным счастьем в виде огромной сухонской стерляди.

18.02.2018
Виктор Бараков
0
12
Елена Махлина МУСОР Рассказ

Я дрожала от возбуждения. Пальцы неуклюже набирали ехидное: «Неужели вспомнил?» В последний момент я передумала и стерла. Отвечать ли?

Для чего он меня зовет – понятно. Но, может, все-таки получится что-то изменить? Начать сближаться не только физически? Но собственное тело мне ясно давало понять, что без физиологии все равно не обойдется.

Я оделась, выкатила с балкона велосипед, глянула в зеркало: ну и одуванчик. Подволоски светлым пушком выбивались из прически. На маленьком округлом носу грозит появиться прыщик. Фигура… нет, не истощила я себя страстью по нему. Все также тяжеловата, хоть и не тучна. Улыбнулась собственной шутке.

Ватными ногами закрутила педали. Дорога пронеслась незаметно, и вот уже виден синий с белым четырехэтажный дом. В животе что-то сжалось при виде его. Я слезла с велосипеда и позвонила в домофон.

Его голос:

-Да?

-Это Покараева, – выжала я из себя. Снова эта робость: при нем не хочется обозначать свое присутствие, даже имя свое произносить неловко.

Холод подъезда. Где-то наверху открылась дверь. Пальцы не слушались – еле пристегнула велосипед к перилам. Поднимаюсь по лестнице, а ноги готовы подогнуться.

Четвертый этаж, и… он.

Мы недолго беседовали. Едва я начинала, он одним тоном давал понять: то, что я говорю, глупо и неинтересно. Я сидела на соседнем диване поодаль от него – он настраивал гитару. С нашей последней встречи он вытянулся, возмужал. Но все те же мягкие пухлые губы. И туманно-серые глаза.

Отчаявшись завязать нормальный разговор, я замолчала. На стене тени штор и деревьев дрожали точно воздух над огнем. «Акварель, для такого нужна акварель», – промелькнуло в мыслях. Не заметила, как он перестал возиться с инструментом. Два шага, и он передо мной. Я чувствую его запах: смесь пота и свежевыстиранной одежды.

-Я давно этого не делала, – повисла в воздухе фраза…

Домой возвращалась пешком, катя велосипед рядом. «Ничего, – думала про себя, – просто нужно не сдаваться: до него еще можно достучаться».

Я шла по набережной вместе с дождем, и тут мое внимание привлек окруженный кустами спуск к реке. Захотелось спуститься к воде. Досадно стало за бутылки, пакеты и стекла, «украшавшие» спуск. «Загажено как всегда, – мелькнуло в мыслях. – Может, и любовь люди также загаживают?»

Он бы сказал, что нет никакой любви – есть сказки для женщин. Нет любви. Я вздохнула. А может, все-таки есть? Просто она не такая идеальная, какой ее представляют?

 

На следующий день я осмелилась написать ему сообщение: старалась без особых сантиментов попросить о встрече.

«Тебе же не понравилось», – был ответ.

И плотину прорвало. Я писала о том, как хочу с ним общаться, что мне не важен секс.

Он прочитал, но не ответил. Прошла неделя прежде, чем он написал: «Придешь?». И так мы начали встречаться раз в две-три недели.

Он допускал меня в свою жизнь ровно настолько, насколько ему это было нужно. При этом он старался быть вежливым и обходительным, разрешал пользоваться душем, иногда даже произносил нечто трогательное вроде: «Никто меня не слушает, как ты», и одновременно его рука тянулась к пуговице на моих джинсах…

Разговаривать по-прежнему не получалось. Только начав, я уже жалела об этом.  Он не уважал моего мнения, хотя нет, скорее, мое мнение просто было ему безразлично. Он поддерживал разговор изредка и недолго. Тогда я стала ограничиваться едкими замечаниями в его адрес (он на них не отвечал даже усмешкой). В конце концов, складки штор и пледа, брошенного на диван, были куда интересней разговоров.

Раз за разом проходя по набережной, я останавливалась у заваленного мусором спуска. И все настойчивей в голову лезла мысль очистить его. Против этой затеи был страх нахватать клещей. Да и нужно было идти домой за пакетами, потом возвращаться. В общем, я не стала ничего делать.

Как-то раз я заговорила об этом спуске с ним.

– Бесполезно. Все равно завалят, потому что люди – свиньи, – сказал он тоном небрежным, как будто это истина, с которой глупо не смириться. В такие моменты не верилось, что он мне ровесник.

И это сбивало с толку: считая его много опытней, я готова была беспрекословно верить его словам, и в то же время что-то во мне сопротивлялось.

Так, когда я в очередной раз проходила мимо захламленного спуска, решимость убрать мусор окрепла во мне окончательно вопреки страху перед клещами и мнению о том, что это бесполезно. Я зашла домой, оставила велосипед, взяла мусорные пакеты, перчатки и спрей от клещей, чем немало удивила родителей.

Комары облепили меня, как желанного гостя, но я упрямо собирала бутылки, упаковки и прочие отходы. Далекий шум машин, голоса людей слышны с другого берега. Сквозь запах спрея, наконец, стали пробиваться отдаленные ароматы трав, реки.

Вскоре спина потребовала разминки. Последовав ее позыву, я выпрямилась и заметила, как ярко горит окно церкви на другом берегу. «Странно», – подумала я, но потом поняла, что лучи закатного солнца так окрасили его.

Вода, непроницаемая, неторопливая. В ней и солнечные зайчики, и теплое рыжее небо, и темные силуэты кустов.

Набралось четыре мешка – еле дотащила до мусорных баков. Руки, ноги и голова чесались от комариных укусов.  Но, несмотря на это, мне хотелось улыбаться и смеяться. Взглянув еще раз на спуск, я, довольная, вприпрыжку отправилась домой.

-Уж не влюбилась ли? – спросила мама.

В ответ я чмокнула ее в щеку и поставила греться чайник.

 

На завтра от него пришло сообщение. Я написала «нет» и вместе с этюдником и складным стулом отправилась к моему любимому спуску. Очень уж хотелось запечатлеть проделки закатного солнца…

12.02.2018
Виктор Бараков
0
10
Александр Сараев МЫШИ И ТЕ, КТО ВЫШЕ Рассказ

В затхлом низком подвале деревянного дома было темно и сыро. Осень. Шли дожди, и редкие холодные капли, пробиваясь сквозь зазоры между брёвен, собирались в грязную лужицу под люком у стены. Сверху иногда слышались быстрые шаги  хозяйки дома, да затихающая ругань хозяина — жена просыпала крупу на пол. Рядом с этой лужей была горстка рисовых зёрен, которые и привлекли маленькую полевую мышь (не больше двух дюймов в длину, не считая хвоста). Серенькая, молодая и энергичная, она жадно накинулась на лакомство и через какие-то мгновения уже спешила обратно в нору, огибая набирающую в площади лужицу.

Просочившись между трухлявых нижних брёвен дома, мышь оказалась на скотном дворе и поспешила убраться из-под копыт теснящихся там овец к себе в норку, расположенную под поленницей дров.

Надо сказать, что норка эта была небольшая, но вполне уютная. В ней помещалась целая мышиная семья, которая в этот поздний час мирно спала, прижавшись друг к другу чтобы сохранить драгоценное тепло.

– Куда ты опять бегала на ночь глядя? — недовольно ворчала разбуженная мама-мышь, — не знаешь, что ночью кот на дворе шастает? Вот поймает тебя, и будишь тогда знать-то! Али, чего доброго, скотина копытами задавит, — причитала она, переворачиваясь на другой бок.

– Я недалеко, матушка, ничего не случится, — отвечала мышка, укладываясь рядом. И после недолгого ворчания старой мыши, они, наконец, заснули.

Утро было ничем неотличимо от вечера. Мерзкий дождик не переставал, серое небо за крохотным квадратом окна, освещающего двор, не выражало никаких признаков времени суток. В нём виднелись только мерно и печально покачивающиеся голые ветви берёзы, которая ровным счётом ничего не понимала, и белоствольной была только в погожие летние деньки — не сегодня.

Маленькая мышка проснулась от писка своей родни, и ещё сквозь сон о ящике имбирного печенья, услышала слова матери:

– … ничего-то не понимаете, оболтусы. Сколько раз было говорено не бегать почём зря! — старая мышь то и дело переходила на неистовый писк, и местами понимать её было сложно — Не бегайте по кладовкам искать лучшей жизни — тамо живёт кот. Вы же знаете, что он одною лапою вас вдвоём придавит. Как поймает, так ужо всё — тут и конец. Чего вам в поле зерна мало?!

– Дак ведь оно, это… мало его, хочется же побольше, да повкуснее чего. Уж так вкусно из ящика пахло! — стыдливо отвечали ей братья-мыши. Тот, что постарше был с порванным ухом — след от ночного визита в кладовую, младший ранен не был, а от брата отличался только коричневым пятном во всю спину.

– Нечего нам в кладовках делать! Слухайте, да на ус мотайте: покуда хозяева котищу своего не выгонят, не видать нам их милости. Ух, проклятый зверь! — она даже сплюнула со злости, что приличным мышам, в общем-то, не свойственно, но, будучи деревенской, старушка не особо стеснялась.

– Вот настанут хорошие деньки… — продолжала она чуть мечтательно после того, как немного успокоилась, — даст Бог, и я доживу, — будет нас хозяин с руки кормить. Вот как только с котом разберётся, еды будит — хоть в два рта ешь, и спать-то мы будем не под поленницей, а на печке!

На том и порешили. Пусть никто особо в это не верил, но спорить со старой, умудрённой жизненным опытом мышью молодняк не стал.

Весь день провела мышиная семья в поле, собирая уже редкие зёрна, а по возвращению домой их ждал неприятный сюрприз — большой полосатый кот лежал в опавшей траве перед входом в мышиную нору и ждал грызунов. Оторопев от неожиданного появления этого наглого визитёра и, посылая ему проклятия, мышиная орава вернулась в поле, где и проблуждала в поисках пищи и ночлега до самого заката.

Спустились тяжёлые осенние сумерки, но кот всё не уходил. Он прохаживался по опустевшему огороду, важно патрулируя периметр. Его не смущала ни мокрая трава, ни темнота, ни холод. Маленьким грызунам ничего не оставалась кроме, как ночевать в открытом всем хищникам поле.

И ночь не прошла без потерь в мышином семействе. Видимо, самый младший мышонок, тот, что с коричневым пятном на всю спину, плохо спрятался, когда сова пролетала над приникшей к земле травой. Вся родня слышала его отчаянный писк, заглушавшийся хлопаньем крыльев, удаляющейся в ночную мглу птицы. Потеря сильно подорвала моральный дух отряда, но они не оставили попыток вернуться в свой дом.

Наутро им повезло — кота нигде не было. Измученные бессонной ночью, подавленные горем и обессиленные вернулись они в своё уютное семейное гнёздышко под поленницей на скотном дворе.

Прошло несколько дней. Всё улеглось и забылось, ведь мыши животные маленькие, и память у них короткая. Мама-мышь всё проповедовала о чистых помыслах и доброте хозяев, от которых иногда в подполе оставались крошки, а оставшиеся отпрыски, не особо слушая дряхлеющую мышь, целыми днями собирали зёрна и крошки, воровали еду у скота, а по ночам украдкой наведывались в кладовые или, если везло, то и на кухню.

Для предупреждения происшествий с кошачьей блокадой грызуны проделали новую дыру в подвале, откуда можно было попасть на двор и в норку. Это отверстие не более рубля в диаметре теперь служило чёрным ходом и помогало мышам пробираться к себе, пока кот рыскал у основного лаза с другой стороны дома.

Теперь наступил ясный день. Редкие перистые облачка слегка притеняли ласковое солнце, и редкая листва на деревьях завораживающе блистала золотом в его лучах. Лужа, что образовалась у люка в подвале, немало разрослась из-за предыдущих ливней, и потому было решено посушить подвал. Люк был открыт, вместе с ним было открыто и слуховое окно с противоположной стороны, что обеспечивало неплохой сквозняк, способствовавший высыханию брёвен.

Серый мышонок с порванным розовым ухом торопился домой из поля, где он сегодня был один, поскольку старой мыши нездоровилось, а дочка-мышь собирала провизию в соседнем огороде. Завидев издали кота, он решил обогнуть дом и зайти через дырку под люком. Прошмыгнув под забором, мышонок осторожно пересёк открытую площадку, разделявшую забор и дом, и нырнул в дырку под люком, дабы не карабкаться вверх по бревну до самого люка. В подвале было довольно светло, и только один угол оставался затемнённым. Именно тогда, когда мышонок пробегал этот угол, в нём блеснули два зелёных огонька хищных кошачьих глаз — видимо, кот пробрался через слуховое окно. Сердце мышонка застучало сильнее обычного, порванное ухо припомнило прошлую боль, и он, что было мочи, метнулся назад. За улепётывающим со всех ног, то есть лап, грызуном послышались кошачьи прыжки и зловещее «мяу». Мышонок уже был готов выскочить наружу через спасительное отверстие в бревне и дать дёру с огорода, как вдруг на его пути возникла эта злосчастная лужа. Воды уже не было, но мокрый песок затормозил мышонка, лапки которого второпях подвернулись в рыхлой почве.

Возвращаясь домой заполдень, мышка-дочь увидела вдалеке довольного кота с торчащим из его пасти розовым хвостиком, и обо всём догадалась.

Напрасно после этого она убеждала свою маму-мышь, что хозяева не выгонят кота, что хозяйка ненавидит мышей, а хозяин давит их сапогами. Совсем сошедшая с ума от горя старая мышь, как молитву, повторяла, что нужно идти к хозяевам и просить их о помощи.

– Они-то нас спасут от проклятого зверя! — шепелявила она беззубым ртом.

– Мама, мама, — уговаривала её дочь, — они нас зашибут, они кота любят, они гладят его и хвалят, я сама видела! Нам надо уходить, скоро поленницу разберут. Найдут нас и погубят! Пойдём в дальний амбар, там сделаем норку, там тепло и хорошо зимовать будет, матушка, пойдём в амбар.

Но старая мышь упорно не хотела слушать, бранила дочь и обижалась на неё.

Ещё пожили. Поленницу почти разобрали. Мышь-дочка то и дело бегала в амбар — устраивала там новое жильё на зимовку. Она всё не оставляла надежды уговорить свою мать перебраться в более безопасное место. В амбаре, под стеной, уже была вырыта просторная нора с отделением для еды, куда были сложены немалые запасы на зиму, но старуха-мышь никак не соглашалась переселяться, уповая на милость хозяев.

Так вышло, что младшей мышки как раз не было на дворе, когда у старухи начался сильный жар, и она впала в бред. По зову своего больного рассудка седая уже, едва передвигающаяся, беззубая мышь залезла в дом, прямо на кухню, где в то время энергичная женщина хозяйничала у печки, готовя ужин. Передвигаясь не равномерно, порой зигзагами, мышь, словно пьяная, выползла на середину кухни и, подняв кверху мордочку, стала близорукими глазами смотреть на низкий дверной проём, в котором только что скрылась хозяйка.

Войдя на кухню с охапкой дров, женщина бальзаковского возраста с полным, загорелым лицом и грубыми, открытыми по локоть руками вздрогнула и, вскрикнув, чуть не выронила поленья, завидев грызуна. Потом осторожно, положив на пол охапку, взяла одно полено в руку и несколько секунд в упор смотрела на старую мышь, ожидая, что та побежит. Мышь начала слабо пищать, силясь что-то сказать хозяйке дома, но не тронулась с места. Рассердившись от этого писка еще больше, женщина замахнулась и кинула поленом в наглого паразита. После чего хозяйка выругалась про себя, выкинула мышиную тушку и, отряхнув свой серенький халат от опилок, подмела пол.

Маленькая мышка, вернувшись в опустевшую норку, обеспокоилась отсутствием её старой хозяйки, обычно сидевшей дома. Она долго бегала по скотному двору, по подвалам, огороду, покрытому темнотой, бегала в поле, рискуя попасться сове, была в кладовых, бане и других постройках. Везде искала она свою старую маму и, в конце концов, даже рискнула заглянуть в кухню.

Осторожно высунув мордочку из норки, серая мышка увидела, как женщина с загорелым лицом, одетая в серый халат, тычет большого кота носом в пол и ругает его за то, что тот плохо ловит мышей. Она, конечно, всё поняла и даже заметила маленькое бурое пятнышко на половице, куда тыкали мордой полосатого кота.

Долго она не горевала, ведь её мать была сумасшедшей, за что и поплатилась жизнью.

Серая полевая мышка всю зиму спокойно прожила в своей новой норе в амбаре, стоящем особняком в дальнем конце огорода. Она всё позабыла и никого уже не винила, может быть, оттого что мыши — животные маленькие и память у них короткая, а может быть, оттого, что случившееся было вполне ожидаемо.

Страница 1 из 812345...Последняя »