Слово писателя Поэзия Проза Тема Новости
Поэзия
21.11.2017
Виктор Бараков
0
13
Иеромонах Роман “Среди дерев – не средь людей…” Стихотворение

Среди дерев – не средь людей,
Заходишь в лес, как в Божий дом.
Ни разговоров, ни вестей,
И думы только о святом.

Во всём высокая волна,
Дух от земного отрешён.
Шумит о Вечности сосна,
Душа поёт: ей хорошо.

Приют молитвы вековой…
Плывут в лазури облака.
Водой небесною, живой
Кропит погода грибника.

И никого на свете нет –
Одна душа да горний Свет.

иеромонах Роман
12 ноября 2017
Ветрово

(http://ruskline.ru/analitika/2017/11/20/v_boru/)

 

16.11.2017
Виктор Бараков
0
13
Людмила Щипахина “ДОМА” Стихотворение

За окном – подобие пустыни.
За душой – не радость, не печаль…
И звезда качается в Мартини,
Тихо ударяясь о хрусталь.

Что ж так тяжко в тишине жилища,
Русы,не попавшие в князья?
Дом обжит.Не оскудела пища.
Живы и родные и друзья…

За спиной – вулкан тревог и бедствий.
Стынут будни,бедами дыша.
Потому и не находит места
Даже дома русская душа…

А ведь было – гордо и упрямо,
Средь глухого хаоса и тьмы
Из домов, из закутков, из храмов
На Голгофу выходили мы.

Были мы подобными героям.
Души постигали высоту.
“Мы святой, мы новый мир построим!” –
Пели мы… Да предали мечту.

…Замолчал приёмник. Кофе стынет.
Словно в коме милая страна.
Так бытуем, так живём отныне.
Кофе. Дом. Мартини. Тишина..

13.11.2017
Виктор Бараков
0
10
Валентина Ефимовская “Когда печально вспоминала мать…” Стихотворение

Когда печально вспоминала мать,
Как зверски хамы храмы разоряли,
Казалось мне – за “белых” воевать
Пошла бы я сумняшеся едва ли.

Когда по Пискарёвскому хожу
И слышу эхо собственного шага,
В мечтах я в Красной Армии служу
И с ней иду упорно до Рейхстага.

Дробится сердце, как в листве заря.
Лишь целому – ему бороть стихии,
Постигшему, что служат не царям,
А Божией избраннице – России.

 

(http://www.rospisatel.ru)

 

05.11.2017
Виктор Бараков
0
19
Юнна Мориц ЭТО ОСЕНЬ, МОЙ ДРУГ

ЭТО ОСЕНЬ, МОЙ ДРУГ

Запах пены морской и горящей листвы,
И цыганские взоры ворон привокзальных.
Это осень, мой друг! Это волны молвы
О вещах шерстяных и простудах банальных.

Кто зубами стучит в облаках октября,
Кастаньетами клацает у колоколен?
Это осень, мой друг! Это клюв журавля,
Это звук сотрясаемых в яблоке зерен.

Лишь бульварный фонарь в это время цветущ,
На чугунных ветвях темноту освещая.
Это осень, мой друг! Это свежая чушь
Расползается, тщательно дни сокращая.

Скоро все, что способно, покроется льдом,
Синей толщей классической твердой обложки.
Это осень, мой друг! Это мысли от том,
Как кормить стариков и младенцев из ложки,

Как дрожать одному надо всеми людьми,
Словно ивовый лист, или кто его знает …
Это осень, мой друг! Это слезы любви
Ко всему, что без этой любви умирает.

* * *

Дышать любовью, пить её, как воздух,
Который с нашей кончится судьбой,
Дышать, как тайной дышит небо в звёздах,
Листва, трава… как я дышу тобой.

Как дышит шар, где ангелы и птицы
Летают над планетой голубой, –
Дышать любовью – и развоплотиться
В том воздухе… Как я дышу тобой.

Как дышат мгла и мглупости поэтства,
Поющего дыхательной трубой, –
Дышать любовью, фейской речью детства
В том воздухе… Как я дышу тобой.

Как дышит снег, в окно моё летящий
На белый лист, вослед карандашу, –
Дышать любовью – глубже, глубже, чаще,
До самых слёз… как я тобой дышу.

* * *

Игольчатый синий свет
Струится во тьме из ладоней.
Таков и лица портрет –
На взгляд не потусторонний!

Спирально, как в древесине,
Где время внутри кольца,
Струится игольчатый синий
Свет по щеке лица.

А там, где губные складки,
Льётся он в два ручья
С ребёнка, что спит в кроватке,
Светом таким журча!

А с носа, во тьму впадая,
Игольчатый синий свет
Льётся, как запятая,
Все запятые – вслед!

Столбик такого света
Странствует по словам,
Глядя на всё на это,
Что я рассказала вам.

(http://owl.ru/morits/index.htm)

 

29.10.2017
Виктор Бараков
0
22
Елена Крюкова ДОКОЛЕ НЕ ПРИИДУ Стихи

…мне всё казалось, что если пойти всё прямо,

идти долго-долго и зайти вот за эту линию,

за ту самую, где небо с землей встречается,

то там вся и разгадка, и тотчас же новую жизнь увидишь,

в тысячу раз сильней и шумней, чем у нас…

Ф.М. Достоевский, “Идиот”

 

КОСТЁР НА БЕРЕГУ БАЙКАЛА

…целую очами юдоль мерзлоты, мой хвойный Потерянный Рай.

Полей да увалов стальные листы, сугробной печи каравай.

На станциях утлых – всех баб с черемшой, с картошкой, спеченной в золе,

И синий небесный Дацан пребольшой, каких уже нет на земле.

Сибирская пагода! Пряник-медок! Гарь карточных злых поездов!

Морозным жарком ты свернулась у ног, петроглифом диких котов…

Зверье в тебе всякое… Тянет леса в медалях сребра – омулей…

И розовой кошки меж кедров – глаза, и серпики лунных когтей!..

Летела, летела и я над Землей, обхватывал взор горький Шар, –

А ты все такая ж: рыдаешь смолой в платок свой – таежный пожар!

Все то же, Сибирюшка, радость моя: заимок органный кедрач,

Стихиры мерзлот, куржака ектенья, гольцы под Луною – хоть плачь!..

Все те же столовки – брусника, блины, и водки граненый стакан –

Рыбак – прямо в глотку… – все той же страны морозом да горечью пьян!

Грязь тех поездов. Чистота тех церквей – дощаты; полы как яйцо,

Все желто-медовы. И то – средь ветвей – горит ледяное лицо.

Щека – на полнеба. В полнеба – скула. Воздернутой брови торос…

И синь мощных глаз, что меня обожгла до сока пожизненных слез.

 

Снег плечи целует. Снег валится в грудь. А я – ему в ноги валюсь,

Байкалу: зри, Отче, окончен мой путь. И я за тебя помолюсь.

Култук патлы сивые в косу плетет. Лечила людей по земле…

Работала яро!.. – пришел мой черед пропасть в лазуритовой мгле.

И то: лазуритовы серьги в ушах – весь Ад проносила я их;

Испод мой Сибирской Лазурью пропах на всех сквозняках мировых!

Пургой перевита, костер разожгу. Дрожа, сухостой соберу

На Хамардабанском святом берегу, на резком бурятском ветру.

И вспомню, руками водя над костром и слезы ловя языком,

И красные роды, и дворницкий лом, и холм под бумажным венком,

И то, как легла уже под товарняк, а ушлый пацан меня – дерг! –

С креста сизых рельс… – медный Солнца пятак, зарплаты горячий восторг,

Больничье похлебок, ночлежье камор, на рынках – круги молока

Январские… – и беспощадный простор, дырой – от виска до виска!

 

Сибирь, моя Матерь! Байкал, мой Отец! Бродяжка вам ирмос поет

И плачет, и верит: еще не конец, еще погляжусь в синий лед!

Поправлю в ушах дорогой лазурит, тулуп распахну на ветру –

Байкал!.. не костер в снегу – сердце горит, а как догорит – я умру.

Как Анну свою Тимиреву Колчак, взял, плача, под лед Ангары, –

Возьми ты в торосы, Байкал, меня – так!.. – в ход Звездной ельцовой Икры,

И в омуля Ночь, в галактический ход пылающе-фосфорных Рыб,

В лимон Рождества, в Ориона полет, в Дацан флюоритовых глыб!

Я счастье мое заслужила сполна. Я горем крестилась навек.

Ложусь я лицом – я, Простора жена – на стылый опаловый снег.

И белый огонь опаляет мне лик. И тенью – над ухом – стрела.

И вмиг из-за кедра выходит старик: шьет ночь бороденка-игла.

 

– Кто ты?..

– Я Гэсэр-хан.

– Чего хочешь ты?

– Дай водки мне… где там бутыль…

– За пазухой, на…

…звезды сыплют кресты на черную епитрахиль…

 

И он, запрокинув кадык, жадно пьет, а после – глядит на меня,

И глаз его стрелы, и рук его лед нефритовый – жарче огня.

И вижу: висит на бедре его меч, слепящий металл голубой.

О снег его вытри. Мне в лед этот лечь. Но водки я выпью с тобой –

С тобой, Гэсэр-хан, напоследок, за мир кедровый, серебряный, за

Халат твой монгольский в созвездиях дыр, два омуля – твои глаза,

За тот погребальный, багряный огонь, что я разожгла здесь одна…

За меч, что ребенком ложится в ладонь, вонзаясь во Время без дна.

 

СМЕЩЕНЬЕ ВРЕМЕН

Два Ангела, и я меж них.

Один из них – отец. Другой

Не знаю кто. Из ледяных

Ресниц – встает огонь дугой.

 

Два Ангела, и я меж них.

Ведут мя под руки. Куда?!

На небо не берут живых.

О, значит, я уже – звезда.

 

Я наряжать любила ель.

Звездой – верхушку украшать.

А коль любовная постель –

Любила, руку взяв, дышать

 

В ладонь. Любила в холода

Я в шапке лисьей – меж толпы

Свечой метаться… жечь… Куда

По тверди вы, мои стопы?!..

 

Я жизнь кусала, как еду.

Я жизнь пила, как бы вино.

Куда я, Ангелы, иду?!

Там страшно. Люто. Там темно.

 

И руку мне отец – в кулак.

И тот, другой, мне пальцы – в хруст.

Один бедняк. Другой бедняк.

Неопалимый яркий куст.

 

Рванусь и захриплю: “Пусти!..”

…Чертополох, репей – в горсти.

 

И слева Ангел – лоб в ладонь.

И справа Ангел – зарыдал.

………………………………….

 

…Два нищих греются: огонь.

Два пьяных: хлеб Господь подал.

 

БЕЛЫЙ ШАНХАЙ

Я на шанхайской улице стою.

Я продаю задешево мою

Немую жизнь – сушеней камбалы.

Ах, губки яркие – сердечком – так милы.

 

Возьми меня!.. ты, рикша Лю Су-чан.

Я русская. Меня положишь в чан –

И будет жир, и добрая уха.

Слез нет. Щека безвидна и суха.

 

Я путаюсь: Шанхай и Вавилон…

Париж… Марсель… и Питер ледяной…

Ах, все они, кто был в меня влюблен,

Давно, давно под черною землей.

 

А я – навек осталась молода!

Шанхайский барс на шее у меня!

Ты, рикша, прочь! Иди-ка ты сюда,

Сын Императора, сын Синего Огня.

 

Ты, мандарин…

…на улице, в пыли,

В подвале, в подворотне, – на глазу

Бельмо, – собака, Дрянь Всея Земли,

К тебе – на брюхе – я – не поползу.

 

Пускай я сдохну. Я глухонемой

Слыву меж китайчат. Веду домой

Того, кому мой срам продать могу.

Рисуй, мальчонка, иероглиф мой

Ножом – на белом, как спина, снегу.

 

Ножом – звезду: лопатка и хребет

В крови! – пятиконечную – рисуй.

Дай рис – на завтрак, ужин и обед.

Дай руку мне! России больше нет.

Ты деньги мне поганые не суй.

Вынь лучше из кармана пистолет.

 

И дуло – в рот мне. Нет моей земли!

И человек – не тело, а душа.

Душа мертва. Уходят корабли.

Есть опиум, гашиш и анаша.

Все есть для наслажденья, для огня

Дешевой, кислой страсти покупной!

Все, мальчик, есть… Да только – нет меня.

…и нет зимы, метельной, ледяной.

 

И пряников медовых. И грибов

На ниточках седых – в Великий Пост.

Обитых красным шелком – двух гробов

Отца и матери…

…а есть одна любовь,

Встающая над миром в полный рост.

 

Шанхай! Бизерта! Мехико! Харбин!

Каир! Мадрид! Хохочущий Париж!

Замрите все!

…дай грошик. Хоть один.

Хороший бой. Смеешься, веселишь.

 

И есть одна голодная мечта –

Корабль… матроса подпоить вином –

И прыг на борт… тайком забраться в трюм –

И океан… распятье черных дум…

Машинным маслом – плакать у креста

Мешков и ящиков с оружьем и зерном…

 

И – быть. И – выть. И плыть и плыть – домой!

Домой, ты слышишь, ты, косой мангуст!

Кривой, косой, хромой, слепой, немой –

Да только бы Христа коснуться уст!

 

И пусть меня поставят к стенке – пли!

И пусть ведут ко рву, и крик: стреляй!

Я упаду на грудь моей земли.

И – топором руби. Штыком коли.

Да буду я лежать в родной пыли.

Будь проклят, бой, жемчужный твой Шанхай.

 

ЗВЕЗДНЫЙ ХОД ОМУЛЯ

Близ байкальской синей шири, между выжженных камней

Мы одни лежали в мире — много мигов или дней…

Мы стояли, как два кедра! Ветер грозный налетел –

Развернул с корнями недра, переплел нас, как хотел…

И прошли мы путь короткий. А потом настала ночь.

А потом мы сели в лодку и поплыли в море прочь.

Звезды в небесах звенели. И во тьме бездонных вод,

Как сердцебиенье — в теле, начинался звездный ход.

Темная вода мерцала. Стыла медная Луна

И плыла по дну Байкала, как гигантская блесна.

И остроугольной глыбой в черной водяной дали

Шел косяк лучистой рыбы – это звезды тихо шли.

Это звезды плыли к дому – мимо Солнца и планет…

– Вот, Елена, это омуль… – Это звезды, – я в ответ.

Ходом жизни скоротечным звезды шли, чтоб отгореть.

Рыба шла путем извечным — чтоб родить и умереть.

Мы видали рыбьи спины. Мы молчали — что слова?

Звезды вспыхнут и остынут. Только жизнь одна жива.

Только жизнь слепая свята, а идет, так напролом –

В раненой груди солдата, в страшном крике родовом,

И в объятиях, что вроде ветра с вьюгой пополам –

В Омулевом Звездном Ходе, непонятном смертным нам.

 

ПОСЛЕДНИЙ ТАНЕЦ НАД МЕРТВЫМ ВЕКОМ

Я счастливая. Я танцую с тобой. Ты слышишь, ноги мои легки.

Я танцую с тобой над своей судьбой. Над девчонкой войны – ей велики

Ее валенки, серые утюги. Над теплушкой, где лишь селедка в зубах

У людей, утрамбованных так: ни зги, ни дыханья, а лишь – зловонье и прах.

Над набатом: а колокол спит на дне!.. – а речонка – лед черный – на Северах…

Я танцую с тобой, а ступни – в огне. Ну и пусть горят! Побеждаю страх.

Мы над веком танцуем: бешеный, он истекал слюной… навострял клыки…

А на нежной груди моей — медальон. Там его портрет – не моей руки.

Мне его, мой век, не изобразить. Мне над ним – с тобою – протан-цевать:

Захрипеть: успеть!.. Занедужить: пить…

Процедить над телом отца: …твою мать…

Поворот. Поворот. Еще поворот. Еще па. Фуэте. Еще антраша.

Я танцую с тобой – взгляд во взгляд, рот в рот,

как дыханье посмертное – не ды-ша.

Так утопленнику дышат, на ребра давя, их ломая – в губы – о зубы – стук.

Подарили мне жизнь – я ее отдала в танцевальный круг, в окольцовье рук.

Мы танцуем над веком, где было все – от Распятья и впрямь, и наоборот,

Где катилось железное колесо по костям – по грудям – по глазам – вперед.

Где сердца лишь кричали: Боже, храни Ты Царя!.. – а глотки: Да здравст-ву-ет

Комиссар!.. – где жгли животы огни, где огни плевали смертям вослед.

О, чудовищный танец!.. вихрись, кружись. Унесемся далеко. В поля. В снега.

Вот она какая жалкая, жизнь: малой птахой – в твоем кулаке – рука –

Воробьенком, голубкой…

…голубка, да. Пролетела над веком – в синь-небесах!.. –

Пока хрусь – под чугун-сапогом — слюда наста-грязи-льда – как стекло в часах…

Мы танцуем, любовь!.. – а железный бал

сколько тел-литавр, сколько скрипок-дыб,

Сколько лбов, о землю, молясь, избивал барабанами кож, ударял под дых!

Нету времени гаже. Жесточе – нет. Так зачем ЭТА МУЗЫКА так хороша?!

Я танцую с тобой – на весь горький свет, и горит лицо, и поет душа!

За лопатками крылья – вразмах, вразлет! Все я смерти жизнью своей искуплю –

Потому что в любви никто не умрет, потому что я в танце тебя люблю!

В бедном танце последнем, что век сыграл

на ребрастых арфах, рожках костяных,

На тимпанах и систрах, сестрах цимбал, на тулупах, зипунчиках меховых!

На ребячьих, голодных, диких зрачках – о, давай мы ХЛЕБА станцуем им!.. –

На рисованных кистью слезы — щеках матерей, чьи сыны – только прах и дым…

На дощатых лопатках бараков, крыш,

где за стенами – стоны, где медью – смех,

Где петлей – кураж, где молитвой – мышь, где грудастая водка – одна на всех!

Ах, у Господа были любимчики все в нашем веке – в лачуге ли, во дворце…

А остались – спицами в колесе, а остались – бисером на лице!

Потом-бисером Двух Танцующих, Двух, колесом кружащихся над землей…

И над Временем… дымом кружится Дух… Только я живая! И ты – живой!

Только мы – живые – над тьмой смертей, над гудящей черной стеной огня…

Так кружи, любимый, меня быстрей, прямо в гордое небо неси меня!

В это небо большое, где будем лететь

Все мы, все мы, когда оборвется звук…

 

Мне бы в танце – с тобой – вот так – умереть,

В вековом кольце ВСЕ простивших рук.

 

ВЕЧНЫЙ ПОКОЙ

Во блаженном успении вечный покой

                                                                     подаждь, Господи…

 

Кожа иссохнет. И выжелтит кость

Плоть – изнутри.

Мир обозри, о бедняк, нищий гость,

Мир обозри.

Сколько страданья тебе претерпеть.

Сколько любви.

Сколько захочешь ты раз умереть –

Столько – живи.

Будут соборовать – с ложкой златой

Руку – толкни.

Кожа да кости – базарный Святой –

Нас помяни.

Как ты на торжище – князем сидел,

В бочках капуст!

Как дольний мир и бранился и пел

Тысячью уст!

Вкусный, огромный, пахучий, крутой,

Грязный пирог…

 

Жизнь – лишь вода: по земле ледяной

Скул Твоих, Бог.

 

ДАВИД И САУЛ

Ты послушай меня, старик, в дымном рубище пьяный царь.

Ты послушай мой дикий крик. Не по нраву – меня ударь.

Вот ты царствовал все века, ах, на блюде несли сапфир…

Вот – клешней сведена рука. И атлас протерся до дыр.

Прогремела жизнь колесом колесницы, тачки, возка…

Просверкал рубиновый ком на запястье и у виска.

Просвистели вьюги ночей, отзвонили колокола…

Что, мой царь, да с твоих плечей – жизнь, как мантия, вся — стекла?!..

Вся – истлела… ветер прожег… Да босые пятки цариц…

Вот стакан тебе, вот глоток. Вот – слеза в морозе ресниц.

 

Пей ты, царь мой несчастный, пей! Водкой – в глотке – жизнь обожгла.

Вот ты – нищий – среди людей. И до дна сгорела, дотла

Шуба царская, та доха, вся расшитая мизгирем…

Завернись в собачьи меха. Выпей. Завтра с тобой помрем.

А сегодня напьемся мы, помянем хоромную хмарь.

Мономахову шапку тьмы ты напяль по-на брови, царь.

Выйдем в сутолочь из чепка. Святый Боже, – огни, огни…

Камня стон. Скелета рука. Царь, зипунчик свой распахни

Да навстречу – мордам, мехам, толстым рылам – в бисере – жир…

Царь, гляди, я песню – продам. Мой атлас протерся до дыр.

 

Царь, гляди, –  я шапку кладу, будто голову, что срубил,

В ноги, в снег!.. – и не грош – звезду мне швырнет, кто меня любил.

Буду горло гордое драть. На морозе – пьянее крик!..

Будут деньги в шапку кидать. На стопарь соберем, старик.

Эх, не плачь, – стынет слез алмаз на чугунном колотуне!..

Я спою еще много раз о твоей короне в огне.

О сверкании царских риз, о наложницах – без числа…

Ты от ветра, дед, запахнись. Жизнь ладьей в метель уплыла.

 

И кто нищ теперь, кто богат – все в ушанку мне грош – кидай!..

Пьяный царь мой, Господень сад. Завьюженный по горло Рай.

 

* * *            

– Приидет Царствие Мое.

Приидет Царствие Мое.

Вы долго ждали, бедняки –

Приидет Царствие Мое.

 

– Царь-Голод высох тьмой доски.

Царь-Холод сжег мои виски.

Царь-Ветер плачет от тоски.

Приидет Царствие Твое.

 

– Пропой же мне последний стих,

Пропойца с пламенем седых

Волос, – что плачешь ты, затих?

До дна ты выпил Бытие?..

 

– Блаженны нищие духом, ибо их…

Блаженны плачущие, ибо их…

Последний Дух, и вдох, и дых:

Приидет Царствие Твое.

 

…И так они стояли – так

Стоят на рынке мясники,

А снег в крови, в снегу резак, –

Стоят и плачут от тоски.

 

В снегу – замызганный пятак:

Огонь – на резкой белизне.

Друг против друга – вечно: как

Враги на ледяной Войне.

 

И весь в слезах стоит Христос.

И я стою – лицо в слезах.

А мир, бедняк, ослеп от слез.

Огонь, огонь – в его глазах.

 

ПОХОРОНЫ КАБАЦКИЕ

На столе он лежал, седовласый, мертвый Кит, изрыгнувший Иону.

Ты родился в шелках и атласах – умираешь ты в яме спаленной.

Ах, какие шакалы и шавки истерзали тебя, опростали!..

Родился побегушником в лавке – умираешь царем в горностаях.

 

Разволосая баба, халдушка, тебе ноги босые омыла.

Из охвостьев старьевных – подушка, и щека почернела, как мыло,

Боже, мыло стиральное – в бане, мыло черное, торфа чернее…

Сабля смерти – кривыми губами да взасос!.. – обвенчаешься с нею.

 

Сало было – омылилось мыло. Был мускат – а шибает мочою.

Смерть – то розвальни, полоз остылый, и кабатчик-кабан со свечою.

Все мы хамы и все фараоны. Хлещут бубны, литавры, тимпаны.

Спит, холодный, немой, изумленный, средь живых, жарких, бешеных, пьяных.

 

Из лохани бомжиха напьется – ах, хрусталь-вода, грязные лытки.

Все мы ратники, все смертоносцы. Жизнь колядуем – с миру по пытке.

Ты лежишь… – а кабак сумасшедший весь пылает – хайлом и чалмою,

Весь рыдает – о жизни, прошедшей меж тюрьмою, чумой и сумою!

 

Ударяет тут нищий в тарелки, соль блестит, как тафта, на обшлаге…

Серафимскую песню, безделку, распевают два лысых бродяги!

Как поют! Душу с корнем вынают! Так давно на Руси не пели!

Сабля смерти, пляши, гиль больная, в темляке белохвостой метели…

 

Уж повыворотили карманы, скидаваясь на гроб тебе красный,

В епанче сволочной – бездыханный, в шабале раболепной – несчастный.

Уж на лбу титлом сморщилась кожа:

“НЕ ВОСКРЕСНЕТ. НЕТ ЧУДА ЧУДЕСНЕЙ”.

Нами, мертвыми, сардов дороже, узвездил Бог свод тверди небесной.

 

Так трещи же, кабак, кукарекай! В рюмки бей! Кочергами – в подносы!

Не подымется мертвое веко. Не польются священные слезы.

И ни нард, и ни мирро, ни масло… ни елей… ни другая причуда…

В мясе нищая зубом увязла. Дай товаркам. Не жмоться, паскуда.

Умер друг твой – сидел он на рынке, звезды в шапку сбирал, уязвленный…

 

Дай кусок. Это наши поминки.

Умираешь ты, небом спаленный.

 

ВОСШЕСТВИЕ НА ГОЛГОФУ

Я падаю. Погодь. Постой… Дай дух переведу немного…

А он тяжелый, Крест святой, да непроторена дорога –

Увязли ноги, ветер в грудь чахоточную так и хлещет –

Так вот каков Голгофский путь! Какая тьма над нами блещет…

Мужик, дружище, дай курнуть… Авось махра снесть боль поможет…

Так вот каков Голгофский путь: грохочет сердце, тлеет кожа…

Ну, раз-два-взяли!.. И вперед… уж перекладина Мне спину

Изрезала… Вон мать идет. Мать, ты зачем рожала Сына?..

Я не виню… Я не виню – ну, родила, так захотела,

Вовеки молится огню изломанное бабье тело…

А Я, твою тянувший грудь, тащу на шее Крест тесовый…

Так вот каков Голгофский путь! – Мычат тяжелые коровы,

Бредут с кольцом в носу быки, горит в снегу лошажья упряжь,

Бегут мальчишки и щенки, и бабы обсуждают участь

Мою, – и воины идут, во шрамах и рубцах, калеки,

Красавицы, что в Страшный Суд сурьмою будут мазать веки, –

Цветнолоскутная толпа середь России оголтелой:

Глазеть – хоть отроду слепа! – как будут человечье тело

Пытать и мучить, и терзать, совать под ребра крючья, пики…

Не плачь, не плачь, седая мать, – их только раззадорят крики…

Солдат! Ты совесть потерял – пошто ты плетью погоняешь?..

Я Крест несу. Я так устал. А ты мне Солнце заслоняешь –

Вон, вон оно!.. И снег хрустит, поет под голою пятою!..

Под Солнцем – лебедем летит!.. Да, мир спасется Красотою:

Гляди, какая Красота! На ветке в куржаке – ворона,

И снега горькая тщета, что жемчуг, катит с небосклона,

И в створках раковин полей – стога – замерзлым перламутром,

И лица ясные людей – что яблоки! – холодным утром!..

 

О Солнце! Мой любимый свет! Тебя Я больше не увижу.

Мать, ты сказала – смерти нет… А Лысая гора все ближе…

Мать, ты сказала – смерти нет!.. Зачем же ты кулак кусаешь,

Хрипя в рыданье, в снег браслет, волхвами даренный, бросаешь?!

Ну вот она, Гора! Пришли… Кресты ворон кружат над нами.

Волос в серебряной пыли Марии Магдалины – пламя.

Пришли. Назад не повернуть. Я Крест Мой наземь опускаю.

Так вот каков Голгофский путь: от края радости – до края…

Мать, ты сказала – смерти нет… Глянь Мне в глаза. Да без обмана.

…Какой сочится тихий свет. О мать. Ты светом осиянна.

Прости Меня. Ты знала все. Теперь Я тоже это знаю.

 

Скрипит телеги колесо.

Прости меня. Прости, родная.

 

* * *

“Благословен грядый во имя Господне…”

Коршун звезды выклюет

Он благословен

Заступ землю выроет

Он благословен

 

Речь твоя – ох, пьяная

Губы деревянные

Я твоя желанная

Будь благословен

 

Лоб бугрится золотом

Он благословен

Обдай меня холодом

Ты благословен

 

А не то с ума сойду

Средь тюремных стен

Ворон выклюет звезду

 

Будь благословен

 

ЯРОСЛАВСКИЙ ВОКЗАЛ

Средь людей, в толпе вокзальной пробираясь тяжело,

Вижу детский взгляд хрустальный сквозь вагонное стекло.

 

Это девочка в шубейке жадно пряники жует,

А старуха в телогрейке на спине рюкзак несет.

 

На беременной цыганке шаль – как талая вода…

И растянуты тальянкой вдоль по рельсам поезда…

 

Соскочив с подножек, люди улыбаются, идут.

Им Москву на зимнем блюде посеребренной – несут!

 

Им бы где приткнуться ночку – у своих, чужих людей,

Отщипнуть бы по кусочку хлеба белых площадей…

 

В черном чугуне вокзала варит варево зима…

Я б вот здесь всю жизнь стояла, да боюсь, сойду с ума –

 

От седых волос крестьянки, к рынку вызубрившей путь,

Да от ильменской тальянки, раздирающей мне грудь,

 

Да от воздуха ночного, да от площади живой,

Да от снега ледяного, что гудит над головой,

 

От стояния на крыше гулко мчащейся страны –

Каждый плач окрест услышан… все огни окрест видны…

 

И крещусь крестом широким – чтобы ТАК стоять всегда:

До Суда, до Тьмы, до Срока, где – горчайшая Звезда.

 

БАЛ В ЦАРСКОМ ДВОРЦЕ

О люстра какая! Она как гора снеговая,

Утыканная тысячью праздничных свечек,

Дрожащая в небе, как звездный вечер…

Огни сыплются зернами золотыми

На белые голые сладкие плечи,

На жемчуг в шиньонах, на Царское Имя,

Что светит в полях далече, далече…

И мы поднимаемся плавно, как павы,

По лестнице света, счастья и славы!

О мрамора зубы-щербины,

Земные руины…

О милый, любимый, как страшно…

Так падает в пашню

Зерно золотое…

На бал мы явились с Тобою.

 

Пока мы друг друга не знаем.

Мы соприкасаемся рукавами,

Тесьмой, бахромой, кружевами,

Локтями, дыханьями, телес углами.

Глаза стреляют и мечут пламя.

Толпа смеется жемчужным смехом.

Меж нами лица, затылки, жизни.

А Ты – моим эхом, а я – Твоим эхом.

И Ты – навеки – моя отчизна.

И Ты – кафизма моя и аскеза,

Мой ирмос, кондак, стихира, стихия!

А в грохоте пламенного полонеза

Царицей проходит моя Россия.

 

И мы с Тобой ее белый вальс танцуем!

Едим ее рубиновую икру, янтарную белугу!

Ее звездным бокалом звеним, балуя –

И вновь чалые кони – по кругу, по кругу!

Вот Ты ко мне полетел – кренделем локоть!

Я – руку в лайке – на обшлаг сукна-болота

Легла лилия… Я могу Тебя трогать…

В бальном лесу за нами погоня! охота!

 

Вальс втянул мои косы в воронку

Ветра! Гляди, Царица похожа

На резеду! А княжна Тата – на японку…

А у Стаси такая смуглая кожа…

А у Лелички на груди перлы речные

Светятся, как глаза василиска…

Милый, мы все до того смешные,

Мы же все умрем – люди, птички, киски!

И маленький офицерик, по имени Алеша…

Мне плевать, что он Цесаревич, Наследник!

Он – моя непосильная ноша,

Мой крест чугунный, мой путь последний!

 

Ах, веди меня в вальсе, кавалер мой,

Целуй россыпь кудрей, лебединую шею!

Мы не в Мадриде и не в Палермо:

Стол среди зала – наша Расея!

Гляди: навалено вперемешку –

Сапоги да лапти, севрюга да семга,

Да светляк лучины из тьмы кромешной,

Да ребенок на печи плачет громко,

Да комья слиплого ржаного чернозема –

То мерзлые орехи, стучащие о крышку

Гроба, исцелованные поземкой,

То жаркие страдные бабьи подмышки…

 

И мне в танце, милый, так жарко стало!

Соль по спине, по лицу ручьями!

И музыка внезапно, вдруг… ПЕРЕСТАЛА.

Что вы смолкли там, в оркестровой яме?!

А и где наш Царь? я в вальсе Его видала…

Выгнулась лозою – рассмотреть Его улыбку…

Ему б Мономахова шапка пристала,

А носит фуражку с козырьком хлипким!

А усмешка нежная, как у рыбы снулой,

Когда она на рассвете в сетях провисает…

 

Мне страшно: из-за колонны – косое дуло.

И низка жемчуга летит, косая.

 

И дождь алмазов. И свечи с люстры.

И снег плечей. И поземка кружев

Пылят, бьют, метут — туда, где пусто,

Туда, где жутко, туда, где туже

Стягивается петля на глотке.

О страшный вальс! Прекрати! Задыхаюсь…

У лакея с подноса падает водка.

И хрустальные рюмки звенят: “каюсь!.. каюсь…”

Милый, ты крутишь меня так резко,

Так беспощадно, как деревяшку,

Ты рвешь меня из времени, рыбу с лески,

И рот в крови, и дышать так тяжко.

И крики, ор, визги, стоны!

И валятся тела! и огни стреляют!

И Царь мой, Царь мой срывает погоны!

И я кричу: “Но так не бывает!”.

 

И люстра гаснет, падая в толпу вопящих

Остроконечной, перевернутой пирамидой!

Тот бал – приснился. Этот — настоящий!

И я кричу Царю: ЖИВИ! ДОКОЛЕ НЕ ПРИИДУ!

И я кричу Тебе: СМЕРТЬ! ГДЕ ТВОЕ ЖАЛО!

И покуда мы валимся, крепко обнявшись, в бездну –

Прозреваю: это я – Тебя – на руках держала

У молочных облак груди в синеве небесной.

(http://denlit.ru/index.php?view=articles&articles_id=2767)

 

23.10.2017
Виктор Бараков
0
29
Андрей Смолин ПАМЯТИ ВАСИЛИЯ БЕЛОВА Стихотворение

Листопад запоздалый, унылый,
стынет в Сохте немая вода,
у Тимонихи вид сиротливый,
не гудят здесь давно провода.

Над рекой виден храм одинокий,
рядом скромный, притихший погост.
И закат догорает далёкий,
будто день был непрошенный гость.

Снега нет. И цветы полевые
всё ещё потихоньку живут…
Скоро, скоро ветра снеговые
их цветочки вконец оборвут.

Тихо, стыло. Тут жизнь замирает.
– Вы к родне? Или случаем тут?..
Ветер жестью веночков играет,
по оградкам синички снуют…

14.10.2017
Виктор Бараков
0
22
Николай Зиновьев ПРОЛОГ Из новых стихов

ПРОЛОГ
“У Бога все живы”, как будто алмаз,
Сверкает строка из Завета.
Покажется странным, быть может, для вас,
Но живы все и у поэта.

СОМНЕНИЕ
Неужели в каждой лире
Есть запретная струна?
Только тронешь и – хана,
Ты уже не в этом мире.

Нет. Наверно – это шутка;
В лире нет такой струны…
В мире нет такой страны…
Это было б слишком жутко.

* * *
Счастья не было и нет,
Но, вполне возможно, будет.
Ведь не зря встаёт рассвет
И надежду в сердце будит?

И стучит оно, стучит,
Хочет к счастью достучаться.
А вот разум всё молчит,
Не желает обольщаться.

Кто из них глупей, увы,
Мне не ведомо до срока.
Не подскажете ли вы,
Речка, облако, осока?..

* * *
Сколько же чуждого русской душе
Нам привезли иноверцы!
Что-то родное исчезло уже,
Что-то живёт ещё в сердце.

Я понимаю, что чёрный гонец
Казни публичной достоин,
Но ведь поймите и вы, наконец:
Этот гонец тоже воин.

* * *
Почти сравнялся бабушкин
Могильный бугорок,
Но слышу будто рядышком
Знакомый говорок:

“Что глупо, что не глупо
Бывает, не поймёшь.
Но твёрдо знай, голуба,
Где правда, а где ложь.
Дружить не надо с горькою,
Сопьёшься невзначай,
И шашни свои с Ольгою,
Голуба, прекращай…”

Живу как ты просила,
Чем дальше, тем трудней.
А Олина могила
В трёх метрах от твоей…

* * *
Удивляюсь, как же это:
Мне не светит ничего
В пятьдесят восьмое лето
От рожденья моего?

Неужели всё напрасно,
И к спасенью путь закрыт?
“Ничего ещё неясно,” –
С неба кто-то говорит, –
“Посиди ещё подумай,
По тропинкам поброди,
Призрак старости счастливой
Пусть маячит впереди”.

Я не против, пусть маячит,
Только всё же, хоть убей,
Сердце прыгает, как мячик,
Всё слабей, слабей, слабей…

* * *
Чтоб со всеми не быть в ссоре,
Лгать приходится порой.
И живёт со мной в раздоре
Мой лирический герой.

Правду ж брошенную в угол
В кладовой, среди пальто
И безногих лысых кукол,
Не желает знать никто.

И лежит она под слоем
Нежной пыли много лет,
Не твоя ли цель, поэт, –
Правду вытащить на свет
И всемирным стать… изгоем.

ЗАМКНУТЫЙ КРУГ
Опять бренчу задумчиво на лире
О том, как ночь в саду осеннем тает,
И словно человеку в этом мире,
Опять в стихах чего-то не хватает.

А если вдруг покажется: хватает,
То в самой глубине души поэта
Тотчас же возникает и витает
Мучительный вопрос: ”Стихи ли это?”

МОНОЛОГ БОМЖА
Что вынес я из жизни прожитой?
Поверь мне, брат, ни злобы, ни обиды.
Что можно вынести из комнаты пустой,
В которой даже окна все разбиты?

Катаются бутылки по углам,
Лежит дерюжка, брошенная на пол.
Будь бабой, я б, наверное, заплакал,
А так опять пойду нарежусь в хлам.

Но прежде с пролетарской прямотой, –
Поверь, не я, душа спросить хотела, –
Ответь: “А ты из жизни прожитой
Чё вынес?.. Чё молчишь?.. В том-то и дело”.

НА РЕКЕ
Сижу один на берегу,
Налюбоваться не могу:
Как важно плавают гусята –
Потомки спасших Рим когда-то.

Кувшинки в праздничном убранстве
Корнями связаны со дном.
Мы все живём в одном пространстве,
Да и во времени одном,

Но делим время на века,
Кроим пространства на границы –
Чего не делают ни птицы,
Ни облака…

* * *
             Сергею Зубареву
От наступающей ночи
Прячется солнце за лес.
Сыч так злорадно хохочет,
Словно не сыч он, а бес.

Вечер и этот – не вечен,
Кончится их череда.
С детства мой дух искалечен
Глупым вопросом “когда”?

День отошедший, став трупом,
В бездне исчез голубой.
В мире вещественно-грубом
Мы ещё живы с тобой.

В мире отчаянья злого
Рушится всё наяву.
Нас только Русское Слово
Держит ещё на плаву.

МОИМ КРИТИКАМ
Мой народ ждёт одних только бед,
Мои годы уже на излёте,
Той страны, где родился я, нет.
От меня ли вы радости ждёте?

Много лет уже скорбен мой дух,
Но довольно об этом… Идите,
Если радость отыщете вдруг,
На могилке её посидите…

* * *
Опять колышет кроны ив
Рассвета мягкая прохлада.
“Давно исчерпанный мотив,” –
Сказать ты хочешь. Но не надо;

Но коль сорвётся невзначай,
Молись, иначе жизнь в отместку:
“Задёрни, – скажет, – занавеску,
Ты исчерпал себя. Прощай!..”

СУМБУРНЫЕ СТРОКИ
Не о банальном, не о пошлом
Поговорим, мой брат, о прошлом.
Ты помнишь хатки и плетни,
И детства радужные дни?

Их помнить, будто в знойный полдень,
Припасть к холодному плечу,
Но есть и то, о чём я помнить
Ни в коей мере не хочу.

Наш разговор короткий вышел,
Не смог он душу нам согреть.
Ну, да – ты выжил, и я – выжил
Зачем? Чтоб позже умереть?

Печальней в мире нет итога,
Смердит от этой прямоты.
Конечно если только ты
Не веришь в Бога…

* * *
Когда ты в степь под вечер выйдешь,
В гряду плывущих облаков
Вглядевшись, многое увидишь:
Бегущих по небу волков,
В сугробе брошенные сани,
Овин и крылья ветряка
И лица тех, кого нет с нами
Уже не годы, но века…

* * *
Во мне и Чацкий, и Онегин,
Все Карамазовы, Левша,
Обломов, Чичиков, Телегин…
Как общежитие – душа.

Литературные герои,
К чему мне ваша толкотня?
Мне даже кажется порою,
Что меньше всех во мне меня.

Не отрицаю я искусство,
Я сам, наверное, поэт.
Но грустно. Почему так грустно?
Ответа нет.

* * *
Двадцатый век. Начало. Спас
Глядит с иконы в каждой хате,
А на дворе полдневный час,
И тени прячутся, как тати.

А среди старых тополей,
Смеясь заливисто и звонко,
Босая бегает девчонка,
Что станет бабушкой моей…

(http://www.rospisatel.ru/zinovjev-novoje30.htm)

 

08.10.2017
Виктор Бараков
0
27
Виктор КОРОТАЕВ (1939 – 1997) Стихотворения

“Не принимайте близко к сердцу
Любое горе
И печаль…”
Что ж, поделиться
Иноверцу
Расхожей мудростью не жаль.
Его религия – как мета
Над подвернувшейся строкой:
Сегодня – та,
А завтра – эта,
А можно –
Вовсе никакой.
Но как же быть
Единоверцу,
Что землю всю
И небосвод
Не просто
Принимает к сердцу,
А в сердце
Собственном
Несёт?..

* * *
Костёр, в котором мы горим –
гори, не гасни.
Под небом грозным и рябым
ты вечный праздник.
Как на смертельном рубеже
заходит сердце –
ведь мы с рождения уже
самосожжженцы.
И в нашей собственной крови
и в нашей воле –
костёр тревоги и любви,
борьбы и боли.
Он жжёт и мучит всякий час,
не зная сроков.
Но скрыты от сторонних глаз
следы ожогов.
Чтоб не пропасть в глухую ночь,
и чтоб не гасло,
мы в тот костер подлить не прочь
и сами масла.
И жаль нам тех, кто даже дым
втянуть боится…
А о сгоревших говорим
как о счастливцах.

* * *
     Александру Боброву
Ну что же ты молчишь,
Мой самый чуткий друг?
Меня пугает тишь
И ранит
Каждый звук.
Всё это не теперь,
Конечно, началось…
Прикрой-ка лучше дверь,
И так слыхать
Насквозь.
Я так бывал устал
И так вразнос любил…
Бывало, выпивал,
Случалось, даже пил.
Вздымало вверх меня
И рушило на дно.
А сердце из кремня –
Бывает ли оно?
И вот теперь лежу,
Судьбой почти отпет.
О чём-нибудь тужу?
Да нет, мой милый,
Нет.
А плачу потому,
Что на исходе дней
Завидую тому,
Кто жил
Ещё больней.

* * *
Какое всё-таки блаженство
В траве раскинувшись лежать,
Ни словом суетным,
Ни жестом
Движенью жизни не мешать.
Когда, забыв о прежних муках,
Довольный всей своей судьбой,
Зелёный мир
В цветах и звуках
Стоит, как праздник, пред тобой.
Пускай в листве большого дуба,
Перебирая дни свои,
Как мужики, свежо и грубо
О жизни судят воробьи.
И в оживленье белой ночи
Благоухает белый сад.
Пускай кузнечики стрекочут,
Жуки навозные ворчат.
И не пугает слишком ныне
Средь неизбежных перемен,
Что смерть когда-то всё отнимет
И ничего не даст взамен.
Пусть лучше думается смело –
И прежде прочего всего, –
Что в жизни делается дело
Не без участья моего.
Что этот свет мне всё дороже,
И я ищу всё больших дел
Не потому, что стал моложе,
А потому, что не старел.

* * *
Я не заживусь на этом свете.
Не случайно кажется:
Вот-вот
И меня, рванув, осенний ветер
Заодно с листвою
Унесёт.
Полечу я над знакомой лужей,
Над своей мелеющей рекой,
Скомканный такой
И неуклюжий,
Грустный
И рассеянный такой.
Но взнесёт меня порывом мощным
В самый тот,
Заоблачный, предел,
Чтоб в последний миг
Земные рощи
Я с высот небесных
Оглядел.
Со слезой,
Но только без укора,
Словно пребывая во хмелю,
Эту жизнь,
Минувшую так скоро,
Я в последний раз благословлю.
И увижу,
Как, раскинув крылья,
Птицей золотой
Взмывает Русь.
Но последней радостью открытья –
Жаль! –
Я уж ни с кем
Не поделюсь…

01.10.2017
Виктор Бараков
0
43
Юнна Мориц ПРОХОЖИЙ Стихотворения

ПРОХОЖИЙ

Он говорит, – такие, брат, дела, –
Россия столько раз пережила
Клиническую смерть, что от восторга
Иные пляшут на её костях,
Однако, в окончательных страстях
Мы стали выходить живьём из морга!..
И это видно издали, вблизи,
В плохих дорогах, в дураках, в грязи,
В жестоких гениях, востребованных адом,
Который нам устраивают здесь,
Забрасывая взрывчатую смесь
Вражды, чреватой гибельным распадом, –
С доставкой на дом катят бочку с ядом:
Во всех, без исключенья новостях
У нас – клиническая смерть от нефтеторга,
Посмертно давят нас на всех путях,
Сопровождая воплями восторга.
Однако, в окончательных страстях
Мы будем выходить живьём из морга, –
Никто не может, а для нас – пустяк!..

***

Иду на выборы картофеля и сыра.
В кармане – списочек того, что я должна:
Аптека, почта, электричество, квартира,
Газ, телефон, бумага, ручки… Впряжена
Я вся, как есть, в повозку памяти короткой,
Чтоб не забыть, не потерять, не насмешить,
Свой дом не спутать, не споткнуться, идиоткой
При том не выглядеть… Мне некуда спешить, –

Я, слава Богу, всюду, всюду опоздала
Вступить и выступить, подать и преподать,
В струю вписаться, в хрестоматию скандала,
И всех приветствовать, со всеми совпадать,
И никогда не выпадать из поля зренья,
Впадая в ужас от намёка одного,
Что опоздать (какой кошмар!) на день варенья
Поэтское способно вещество.

Со мной случился, слава Богу, этот ужас, –
Пробел огромен и распахнут, как в полёте,
Но в свете этого пробела обнаружась,
Издаться можно и в оконном переплёте,
Где отражаешься в деревьях, птицах, звёздах,
В слезах дождя, во мгле, чья нега снегопадна, –
Не надо выглядеть, а надо быть, как воздух,
Чьё замечают лишь отсутствие… Да ладно!

***

Поэты, вообще, не продаются
Так хорошо, как например, сосиски,
Сметана, масло, яйца, молоко,
Не говоря уж о вине и водке,
О пиве, о крупе, лапше и прочих
Товарах ширпотреба – как брильянты,
Сапфиры, изумруды и рубины,
Наркотики, слоны и самолёты,
Собаки, кошки, туфли, попугаи,
Которые, конечно, нарасхват, –

Так продаются только юмористы,
Так продаются только кинозвёзды,
Так продаются только музыканты,
Художники, которые в гробу.
Поэты, вообще, не продаются
Так хорошо нигде и никогда,
И в этом – их неслыханная роскошь,
Не позволительная больше никому
И не доступная, да что и говорить!..

(http://owl.ru/morits/stih/privet/poem113.htm)

 

25.09.2017
Виктор Бараков
5
93
Сергей Викулов «… ПО-СВОЕМУ БУДЕМ ПЕТЬ!» Стихотворения

Память сердца

       Викулов Сергей Васильевич (1922–2006) родился в дер. Емельяновская Белозерского района Вологодской области. Участник Великой Отечественной войны с октября 1942 года, командир зенитно-артиллерийской батареи на Калининском и Сталинградском фронтах. Затем был помощником начальника штаба 247-го армейского зенитно-артиллерийского полка 3-го Украинского фронта, гвардии капитан. За боевые заслуги дважды награждался орденом Красной Звезды. В 1951 году окончил литературный факультет Вологодского государственного педагогического института. Член СП СССР с 1950 года. Член правления СП РСФСР (1985) и СП СССР. Более 20 лет с августа 1968 по 1989 годы С.В. Викулов был главным редактором одного из ведущих журналов страны «Наш современник». За эти годы в «Нашем современнике» получили «путевку» в большую литературу такие известные писатели, как: В. Астафьев, В. Белов, В. Распутин, Ю. Бондарев, В. Лихоносов, Ф. Абрамов, В. Солоухин, В. Шукшин и многие другие. С.В. Викулов – лауреат Государственной премии РСФСР.

 

«… ПО­-СВОЕМУ БУДЕМ ПЕТЬ!»

Пишите письма матерям

Поют гитар походных струны
в тайге, в горах, среди морей…
О, сколько вас сегодня, юных,
живет вдали от матерей!

Вы вечно, юные, в дороге –
то там объявитесь, то тут…
А ваши матери в тревоге
вестей от вас все ждут и ждут.

Они считают дни, недели,
слова роняя невпопад…
Коль рано матери седеют –
не только возраст виноват.

И потому, служа солдатом
или скитаясь по морям,
почаще все-таки, ребята,
пишите письма матерям!

Оглядываюсь с гордостью назад

 

Оглядываюсь с гордостью назад:

прекрасно родовое древо наше!

Кто прадед мой? – Солдат и землепашец.

Кто дед мой? – Землепашец и солдат.

Солдат и землепашец мой отец.

И сам я был солдатом, наконец.

 

Прямая жизнь у родичей моих.

Мужчины – те в руках своих держали

то плуг, то меч… А бабы – жёны их –

солдат земле да пахарей рожали.

 

Ни генералов нету, ни вельмож

в моём роду. Какие там вельможи…

Мой прадед, так сказать, не вышел рожей,

а дед точь-в-точь был на него похож.

 

И всё ж я горд, – свидетельствую сам! –

что довожусь тому сословью сыном,

не значится совсем по именам.

 

Не значится… Но коль невмоготу

терпеть ему обиды становилось,

о, как дрожать вельможам доводилось,

шаги его расслышав за версту!

 

Ничем себя возвысить не хочу.

Я только ветвь на дереве могучем.

Шумит оно, когда клубятся тучи, –

и я шумлю… Молчит – и я молчу.

 

В городе на Волге

 

Как трудно было умирать

солдатам, помнящим о долге,

в том самом городе на Волге –

глаза навеки закрывать.

Как страшно было умирать:

давно оставлена граница,

а огневая колесница

войны

ещё ни шагу вспять…

Как горько было умирать:

«Чем ты подкошена, Россия?

Чужою силой иль бессильем

своим?» – им так хотелось знать.

А пуще им хотелось знать,

солдатам, помнящим о долге,

чем битва кончится на Волге,

чтоб легче было умирать…

                  

Глухарь

 

Черный веер хвоста,

дуг надбровных рубины,

по бокам, словно латы,

два сильных крыла,

когти как у орла,

клюв почти ястребиный —

мать-природа ему все с избытком дала.

Научила негромкой, но трепетной речи…

И могучим

сумел он себя осознать!

И остался навеки на диво беспечен:

кто там, что там внизу —

наплевать, наплевать!..

Стают снеги в лесу, устоится погода,

он, доверяясь привычной ему высоте,

древний “стих”

основателя, может быть, рода

бормотать начинает еще в темноте:

“Тэк-тэк-тэк!” Запрокинуто жаркое горло,

черный веер распахнут во всю ширину,

и расстегнуты латы, и выгнута гордо

грудь

в ревнивую, в чуткую ту тишину.

“Тэк-тэк-тэк!…” Пусть расколется небо и треснет

под сосною земля! Для него до поры

в мире нет ничего,

кроме собственной песни

и томительной этой любовной игры.

Но на деле — ах, столько веков миновало! —

в мир давно уж на смену бесшумной стреле

громовые, литые пришли самопалы —

сто смертей, коль без промаха,

в каждом стволе!

Ну а он все поет…

Он, как прежде, бормочет

“стих” свой древний —

и слеп в это время, и глух.

И шаги отмеряет к нему между кочек

смерть…

И носятся в воздухе перья да пух,

где упал он. Краснеет брусничинкой спелой

в клюве капелька крови… Бледнеет заря.

Не ошибся счастливый охотник прицелом,

очень точно направил смертельный заряд!

Подошел: “Ух, красавец!” — и поднял,

помешкав.

Крылья — в стороны сразу: “Не птица,

а царь!”

И качнув головою, добавил с усмешкой:

“Но глухарь!

Удивительный просто глухарь!”

 

На сенокосе

 

Ах, косила да косила —

под кустик косу бросила,

брусок под ветку ивову,

сама по тропке —

к милому!

Иду, жую травиночку,

на ту на луговиночку,

где мною на заметочку

взята рубаха в клеточку…

Иду —

кофтчонка белая

на мне — иду, несмелая,

в резиновых, прокосами,

в сапожках, мытых росами.

Навстречу мне

в два лучика

из-под льняного чубчика

поглядочка нестрогая:

— И то — пора залоговать… —

Костер у ног попыхивал,

дымилась речка тихая,

и чай заварен быстренько

смородиновым листиком.

И я запомню навеки,

как брал меня он за руки,

как целовал, забавушка…

Как пахла медом травушка,

что чуть привяла, скошена…

Как он шептал мне на ушко:

“Любимая, хорошая…”

 

У перевоза

 

Через речку быструю, через плес

я кричала вечером перевоз:

— Спишь ты, что ли, лодочник! Э-ге-гей!

Мне бы на ту сторону поскорей.

Там сейчас гуляние, праздник там… —

Но в ответ мне эхо лишь по кустам:

“Э-ге-гей!..”

Уж туфельки я сняла,

по колени в реченьку забрела,

и машу косыночкой, и кричу,

и боюсь, что платьице замочу…

Вижу: вышел на берег великан,

два крюка — ручищи две — по бокам.

И ко мне от будочки, от ворот

через речку быструю прямо вброд,

в новеньком костюмчике, в башмаках!

— Стой, Маруся! Я тебя… на руках!

Поняла по выходке, по словам —

это мой залеточка, мой Иван!

— Ванечка-а! Ванюшечка-а!..

— Помолчи!

— Ты хоть, Ваня, часики не мочи!

Глянь, тебе уж речка-то по карман,

сокол мой, орелик мой, атаман!

Зря не снял ты, Ванечка, пиджачок…

Ну иди ж, иди ко мне, дурачок!

Я тебя и мокрого обниму! —

И тяну я рученьки встречь ему.

— Обнимай!

Зачем тебе перевоз! —

гаркнул, поднял на руки и понес.

А кругом — ну надо же! — ни души…

— Ванечка… родименький, не спеши! —

Пуще обнимаю я мил-дружка.

Ну, хотя бы кто-нибудь с бережка

глянул, как на Ваниных на руках

я плыву — головушка в облаках!..

 

 

Плуг и борозда

 

Всему начало – плуг и борозда,

поскольку борозда под вешним небом

имеет свойство обернуться хлебом.

Не забывай об этом никогда:

всему начало –

плуг и борозда.

 

А без начала, ясно, нет конца,

точнее, не конца, а продолженья,

ну а еще точнее – нет движенья

и, значит, завершенья нет.

Венца!

 

О, сколько раз мы –

век сменяет век –

успели утолить познанья жажду

с тех пор, как сделал борозду однажды

и бросил зерна в землю человек.

 

Растут, бессчетно множась, города,

Луна

людским становится причалом…

Начало ж остается все началом,

и суть его все та же –

борозда.

 

Не забывай о нем у пирога

и даже перед сном, смежая веки, –

как забывают о начале

реки,

раздвинув беспредельно берега.

 

И если стала близкой нам звезда

далекая,

скажи, не оттого ли,

что плуг не заржавел,

что в чистом поле

вновь обернулась хлебом борозда?!

 

Не забывай об этом никогда.

 

 

Постоянство

                                                 Ю. Бондареву

Славлю постоянство гордых елей,

Потому как ели не из тех,

У кого семь пятниц на неделе,

Кто взирает робко снизу вверх!

Рыжей бровью поведет лишь осень,

Как уже готовы все в лесу

Порыжеть и даже вовсе сбросить

С плеч своих зеленую красу.

Только ели —

не бывало сроду,

Чтобы перекрасились до пят, —

Несмотря на рыжую погоду,

Хоть руби, зеленые стоят.

Мало! Даже в белые метели,

Даже в холода, когда вода

Замерзает,

не сдаются ели,

Не меняют цвета и тогда!

Вот они стоят — сам черт не страшен, —

Отряхают белое с боков,

Здорово похожие на наших

Очень зимостойких мужиков.

Засугробит все кругом — не дрогнут.

Лишь сгореть, как свечка на ветру,

Могут ели. Большего не могут.

Мне такой характер по нутру!

 

Серп и Молот

 

Ещё один заканчивался год

«Великой перестройки», и народ

Толпился с номерами на ладонях

В очередях, и в русском «белом доме»

Кипел законотворческий базар…

А в полночь, как о том вещали «Вести»,

Упали Серп и Молот

с Флагом вместе,

Упали прямо в грязь, на тротуар.

И Серп спросил у Молота: – Мой друг,

Так что, союзу нашему каюк?

– Выходит, так – ответил гулко Молот. –

Союз Серпа и Молота расколот.

Мы сброшены и с флага, и с герба:

Ты – Серп мужицкий, я рабочий Молот…

– Так что же будет?

– Может, даже голод…

По-нашему, рабочему – труба!

Сам посуди: я плуга не скую –

И ты не вспашешь полосу свою

И, значит, горевую не засеешь…

Ведь было ж – помнишь? – было так в Расее,

Когда я хлеб прикладом «молотил»

(Не на гумне, а около амбара)

И хлёстким – извини меня – ударом

Скулу тебе однажды своротил.

Не ты, не я теперь, а «средний слой» –

Опора власти…

– Нет, ты очень злой,

Мой друг, сегодня. С этим самым «слоем»

Не двое будет нас уже, а трое…

– Да как сказать… – не глядя на дружка,

Ответил Молот голосом печальным.

– Ты в поле будешь, я у наковальни,

А «слой»… он будет вечно у мешка.

На корабле с названьем «Капитал»

Он будет господин и капитан.

А мы с тобою… – Молот поугрюмел, –

Мы будем обитать с тобою в трюме,

Поскольку мы по-ихнему-«рабы»

По духу, по рождению, по крови…

– А если… – Серп сурово сдвинул брови.

– А-а!.. – Звякнул Молот. – Если б да кабы…

 

Природа ждёт

 

Всё на земле устроено на ять!

Ничто Природа не творила слепо.

– Зачем над твердью распахнула небо

она?

– Чтоб птице птицу догонять.

– Зачем, не ставя в грош свои труды,

она так щедро расплескала воду?

– Затем, чтоб рыбам тоже дать свободу

передвигаться в поисках еды.

Но вот она пустила по земле,

гордясь своим уменьем,

человека.

«Тебе, – сказала, – всё:

моря и реки,

леса и долы – всё тебе,

навеки!

Весь белый свет!

И звёзды в том числе!

Бери!

Остри свой разум – и владей!»

И отошла.

И встала за плечами.

…Прошли века.

Счастливая вначале,

теперь глядит Природа на людей

угрюмо… Словно их не узнаёт.

Глядит, глядит, как будто вопрошает.

Глядит – и что-то, кажется, решает…

А может,

терпеливо

что-то ждёт…

 

Стихи мои о деревне

 

Стихи мои о деревне,

и радость моя, и боль!

Кто зову земли не внемлет,

едва ль вас возьмёт с собой

в дорогу – развеять дрёму…

Глухому к земле, ему

стихи про Фому-Ерёму,

сермяжные, ни к чему.

Томов со стихами – груда.

А в тех, говорят, томах

что ни страница – чудо,

что ни куплет, то ах!

Новаторские, блестящие,

строка о строку звенят.

А вы, мои работящие,

в пыли с головы до пят.

Не очень-то вы нарядны

и – где уж там! – не модны.

Вы будничны, не парадны…

И всё-таки вы нужны,

я верю тому, кто в поле

упрямо растит зерно,

чьи с коих-то пор мозоли

в стихах поминать грешно…

Старо и неблагозвучно!

Да полноте, остряки!

А ваши-то белы ручки

не потому ль мягки,

что эти не в меру каменны –

не руки, а жернова!

В мозолях все, как в окалине…

Нужны ли ещё слова!

Добры, горячи по-русски

и грубы на первый взгляд,

корявые эти руки,

красивые эти руки

и впрямь чудеса творят!

Держите ж голову гордо,

стихи мои! Мы и впредь

о них, не жалея горла,

по-своему будем петь!

Страница 1 из 712345...Последняя »