Слово писателя Поэзия Проза Тема Новости
Поэзия
23.02.2018
Виктор Бараков
0
3
Юнна Мориц “НИЧЕГО СВЯТОГО ИМ НЕ НАДО…” Стихотворение

Ничего святого им не надо,
Кроме денег, власти над людьми,
Эти муки ада – их награда
Выше крыши, но взамен любви.

О любви не может быть и речи,
Ничего святого им нельзя.
С них съезжают маски человечьи,
Как резина мокрая, скользя.

Отвращенье ко всему святому,
Всё святое им запрещено, –
Тянет их порой к родному дому,
Чтоб в колодец плюнуть заодно.

Не пройдут они святого мимо,
Чтоб не плюнуть бешеной слюной.
Всё святое ранит нестерпимо:
Ни одной души у них родной,

Ни одной любви, роднее денег
И роднее власти над людьми.
Слава Богу, этот современник
Нас не любит, хлопая дверьми.

Всё святое он считает грязью,
От неё Россию он спасёт, –
Но святое обладает связью
С чистой силой неземных высот!

На таких высотах чистой силы,
Всё святое превращая в свет, –
Струны света, натянув, как жилы,
Все для Бога живы, мёртвых нет.

(http://www.owl.ru/morits/stih/off-records807.htm)

 

18.02.2018
Виктор Бараков
1
20
Юрий МАКСИН “МЫ ВСЕ ВЕТРОМ ЖИЗНИ ГОНИМЫ…” Стихотворения

В маленьком-маленьком гнёздышке

крохотный птенчик живёт.

В этом же маленьком гнёздышке

птаха поёт и поёт.

Ветки от ветра качаются,

птенчику страшно порой.

Песенка матери мается

над золотой головой.

Маленький домик – над бездною.

Что его держит над ней?

Солнышко – силой небесною,

дерево – силой корней.

Волчья, а может быть, львиная

скалится пропасти пасть.

Жизнь – не такая уж длинная,

с песенкой может пропасть.

Маленький домик – пустеющий.

Время приходит, и вот –

птенчик, над бездною реющий,

песню поёт и поёт.

* * *

«Ты убил!..» – закричала она.

«Ты убил…» – пронзило его.

«Не курил, не кололся, не пил вина.

Зачем убил не того?

Разве мало в мире растёт других,

как трава, таких большинство.

Ты убил своего, почему не их?

Зачем ты убил его?»

Он был чист, мог примером стать

для многих земных сердец.

«Кто послал его на войну?» –

прокричала мать.

«Я», – ответил отец.

 

СТАРЫЕ ПИСЬМА

Я старые письма

зачем-то читаю.

Над дружбой ушедшей

смеюсь и вздыхаю.

Смеюсь, понимая –

наивно мы жили.

Вздыхаю – как преданно,

нежно дружили.

И хочется вызнать,

а что – непонятно,

ведь жизнь никогда

не пойдёт на попятный.

И знания эти,

как спетая песня.

И то, что сгорело,

увы, не воскреснет.

Я старые письма

всё дальше читаю.

Всё меньше смеюсь

и всё больше вздыхаю.

И всё неизбежнее

горечь утраты,

но сердце рванулось

за чем-то, куда-то.

Туда, где за строками

светлые даты,

забытые раны,

дороги, закаты.

Где каждый по-своему

выбрал дорогу.

По-своему – с Богом!

По-своему – к Богу!

По-разному всех

настигает расплата.

Нет писем любимой!

– Ты сжёг их когда-то…

* * *

Мы все ветром жизни гонимы,

и катимся в поисках нег.

А с неба следят серафимы

наш путь, дорогой человек.

Крылами сближают упруго

в ночи заплутавших людей.

Упруго, в объятья друг друга –

найдите друг друга скорей.

А если всё мимо и мимо,

любимых не видят глаза,

печально молчат серафимы.

И в небе сверкает гроза…

* * *

Гурьбою высыпали грузди.

А говорили: нет грибов.

Теперь природа не отпустит

почти до самых холодов.

Готовь еловую кадушку

под золотой груздёвый клад.

Послушай местную старушку,

как грузди белые солят.

Её рецепты и секреты

перетекли из уст в уста.

Из года в год, из лета в лето…

Так возникает красота.

* * *

Снег первый и снег последний.

Меж ними была зима.

Слушали ветра бредни

снежные закрома:

«Много на поле снега –

вырастет в поле хлеб».

Только давно здесь не был

поля оратай Глеб.

Поля оратай Павел,

поля оратай Пётр,

кто вас куда направил?

Эй, выходи на смотр!

Снегом полны лужайки,

будет и ягод всласть.

Где вы лесов хозяйки,

кто вас сумел украсть?

Временем стёрты межи,

борозды. Тихий вид.

Под одеялом снежным

дикое поле спит.

Знаю, с последним снегом

много натает слёз,

павших на землю с неба

звёздочками в мороз.

* * *

По букве, по слову, по строчке,

моя в том вина,

на нежном судьбы лепесточке

кровлю письмена.

Потом лепесток обрываю,

пускаю в полёт.

И он навсегда улетает,

не скоро падёт.

И всё же опустится, зная

и место, и срок.

Как будто не я посылаю

в полёт лепесток.

12.02.2018
Виктор Бараков
0
11
Андрей Лушников ДВА СТИХОТВОРЕНИЯ

ЛЕСНОЕ ОЗЕРО

 

Укрывшись в кустах краснотала,

В лесной потаенной глуши

Когда-то оно здесь блистало,

Как зеркало чистой души.

 

И в небе оно ненароком

Собой отражалось стократ.

И в лодке в раздумье глубоком

Сидел деревенский Сократ.

 

Теперь здесь над берегом тряско,

Воды не коснется весло,

Высоким рогозом и ряской

Все озеро то заросло.

 

Как будто терпя пораженье,

С затянутым ряской лицом,

Без синих небес отраженья

Лежит оно тут мертвецом…

 

Душой чтобы здесь отогреться.

Оно потому и мертво,

Что некому больше глядеться

В глубокие воды его.

 

 

ПРОЩАНИЕ С КЛЁНОМ

 

Здесь лета наследство осталось

Блистать в голубом да зеленом,

Но осень уже расплескалась

Над век доживающим кленом.

 

Не как фарисей или книжник,

Вот этой сентябрьскою ранью,

Как будто монах иль подвижник,

Готовится он к умиранью.

 

И с неба уж брошена сходня –

Стоит он весь в солнечном свете

И локоть его чуть приподнят

В последнем прощальном привете.

 

Он шлет уходящему веку

Листвы обожженную ярость.

Вот каждому бы человеку

Такую красивую старость.

04.02.2018
Виктор Бараков
1
20
Александр Пошехонов МНЕ СНИЛИСЬ РЕКИ ДОЖДЕВЫЕ… Стихотворения

***

Мне снились реки дождевые,

И в этих реках плавал я.

Мне снились – вечные, живые –

Мои ушедшие друзья.

Во сне я с юностью встречался,

Шептал ей: крепче обнимай!..

 

А май всё шёл и не кончался –

Такой был долгий месяц май…

 

Мне снилось клеверное поле,

Где до небес – рукой достать,

Где столько воли, столько воли,

Что невозможно не летать.

Я к воле той на крыльях мчался:

Посторонись и не замай!..

 

А май всё шёл и не кончался –

Такой был долгий месяц май…

 

Мне снились горние высоты.

Путь к отступлению круша,

Звенели ангельские соты,

И млела в радости душа.

Я в соты тайные стучался:

Кто на дежурстве – принимай!..

 

А май всё шёл и не кончался –

Такой был долгий месяц май…

 

Дорога белая мне снилась,

Был безмятежным этот сон!..

А май всё шёл. И жизнь катилась –

Бесповоротно, под уклон.

 

Деревенька моя

 

Со святой простотой

Ветер в окна врывается.

От простого труда

Не уйти никуда.

И заря со святой простотой

Улыбается,

И звенят со святой простотой

Провода.

 

Деревенька моя –

Светлых дней половодье,

Мой надёжный причал

И отрада очей.

Даст Господь мне живые слова,

А мелодию

Мне подскажет живой,

Говорливый ручей.

 

В деревеньке моей

Складно песни слагаются.

Со святой простотой

Эти песни пою.

Отдыхаю душою

И, как полагается,

Приглашаю гостей

В деревеньку свою.

 

Деревенька моя –

Светлых дней половодье,

Мой надёжный причал

И отрада очей.

Даст Господь мне живые слова,

А мелодию

Мне подскажет живой,

Говорливый ручей.

 

Всё проходит. Быльём

След усталый затянется.

Отгорит листопад,

Зачастят холода…

Всё проходит. И всё же

Деревня останется –

На земле и в сердцах.

Навсегда, навсегда!

 

Деревенька моя –

Светлых дней половодье,

Мой надёжный причал

И отрада очей.

Даст Господь мне живые слова,

А мелодию

Мне подскажет живой,

Говорливый ручей!

 

***

За окошком гул тревожный.

Это ветер-бедокур

Заявился в мир острожный,

Рвёт с подворий по семь шкур.

 

Рубероид, шифер, дранку,

Жесть и даже кирпичи

Без разбора наизнанку

Хочет вывернуть в ночи.

 

Ишь, понравилось, заразе,

Не уймётся-то никак.

Полсела обезобразит

Разгулявшийся «баскак».

 

Гул тревожный – как из пушки

Где-то бухают, палят…

В избах крестятся старушки

И внучатам спать велят.

 

Загудели ветра

 

И опять, и опять загудели ветра,

Зачастили с набегом они.

Будут зябко мигать за окном, как вчера,

То ли звёздочки, то ли огни.

 

Неуютно в ночи одинокой душе,

Не согреет ни водка, ни чай.

Разве только увесистый том Бомарше,

Утомив, усыпит невзначай.

 

Впрочем, сон не желаннее старой мечты,

Я с бессонницей свыкся давно.

Волчьим оком желтеет луна с высоты,

Ей не спится со мной заодно.

 

Вот перо, вот тетрадь, грустных мыслей клубок,

Знай, распутывай их до утра.

Ведь никто не придёт, не толкнёт тебя в бок,

Мол, делами заняться пора…

 

Гул ветров не на шутку тревожит в ночи:

Что-то будет в знобящем миру?

И дрожит одинокое пламя свечи,

И осина скрипит на юру…

 

В январском небе

 

В январском небе музыка слышна,

Как будто в вышине оркестр незримый,

Тревожа душу и лишая сна,

Озвучивает мир неповторимый.

 

Загадочные звуки неспроста

Заполнили полночное пространство,

От них исходит божья чистота

И ангельского бденья постоянство.

 

Попрятались лукавые слова,

Лишь сердца молоточки подпевают

Мелодии Любви и Рождества,

Которая всю землю овевает.

 

Молчат тревоги будущего дня,

Не оскверняет долы гарь моторов.

Живые звёзды смотрят на меня,

И мне тепло от их далёких взоров!..

 

 

***

Дорогая подружка моя,

Вот и я повзрослел не на шутку.

От весёлых картин бытия

Временами становится жутко.

 

Вздыблен век и пришпорены дни,

И всё чаще в любимцах былое.

Пред глазами, куда ни взгляни,

Суета да невежество злое.

 

Одиноко и мне, и тебе,

Зябнем оба под клетчатым пледом.

Что за стужа прошлась по судьбе,

Что за невидаль топает следом?

 

Мы не будем про это гадать –

Жизнь юдольная ест с потрохами.

А уверуем мы в Благодать

И в Божественный Свет над грехами.

 

Хорошо, что на стыке дорог

Белокаменный Храм, как спасенье.

Хорошо, что на нас смотрит Бог,

Хорошо, что грядёт Воскресение!..

 

***

Если пройдены пути

И развенчаны кумиры,

Надо вовремя уйти

От бессовестного мира.

 

Вспомнить родины привет,

Домик выстругать желанный,

Да и жить на склоне лет,

Как в стране обетованной.

 

Без греха, без суеты,

Без нужды спешить куда-то,

Стариковские мечты

Не скрывая виновато.

 

Утром встанешь – тишина,

Только лай собаки дальний.

И хмелит сильней вина

Перелесков вид печальный.

 

Улыбнёшься снегирю,

Как обыденному чуду,

Поприветствуешь зарю,

Твёрдо зная – Бог повсюду.

 

Твёрдо зная: твой причал –

Не острог с глухим секретом,

А начало всех начал

Для тебя на свете этом!..

 

***

Для нас такая новость не нова:

Воскрес Иван, не помнящий родства.

Глядит на Русь, как истовый жираф:

Везде он выше всех, во всём он прав.

 

Пролез в газеты, на телеэкран:

Страна – агрессор, президент – тиран!

Да здравствует свобода «меньшинства»!..

Такие вот «высокие» слова.

Нет для него роднее этих тем…

 

А мы живем и тянем воз проблем.

А мы живем наветам вопреки,

Содружеством да верою крепки,

Сплочённостью души и естества,

Не слушая не помнящих родства.

 

И будем жить, и будем воз тянуть,

Чтоб под чужие песни не заснуть

Обманчивым, коварным «вечным сном»

Беспамятной ордой в краю родном.

 

«Поляна»

 

Опять «поляна» у Толяна,

Дым – коромыслом, спирт – рекой.

Опять жена его, Татьяна,

Махнула на него рукой.

 

Вещички собрала и в город

Уехала – до лучших дней,

Чтоб не хватал её за ворот,

Не издевался бы над ней.

 

Толяну – что?..  Глаза туманны.

Ему компания нужна.

И нету дела до Татьяны,

Когда в избе полно вина.

 

С утра «поляна» хороводит,

И ночью шум – хоть не ложись…

А жизнь проходит, жизнь проходит.

Ну что ж – на то она и жизнь.

 

Автолавка

 

Весь день прождали «автолавку»,

Отставив в сторону дела,

На время делали поправку…

Но «автолавка» не пришла.

 

Ни колбасы теперь, ни хлеба,

Ни масла и ни молока.

Зато в избытке – осень, небо

И кучевые облака.

 

В избытке стужа – но снаружи,

Тепло в избытке  – но в дому…

К теплу поближе мы по лужам

Расходимся по одному.

 

Хлебнём водички для затравки,

Винцом «догоним» – благодать!..

А завтра снова «автолавку»

С тройным упорством будем ждать.

 

Иду деревенскою улицей

 

Иду деревенскою улицей,

Подняв воротник пальтецо.

А день – то надменно нахмурится,

То солнышком брызнет в лицо.

 

Собаками нынче бездомными

Богата деревня по край,

Приходится крохами скромными

Делиться под радостный лай.

 

Домашним достатком не хвастая

(Живу-то, считай, на гроши),

Треплю их загривки блохастые

Насколько хватает души.

 

Разъехались ушлые дачники –

Сподручнее в городе жить.

А мне, старожилу-собачнику,

Деревню зимой сторожить.

 

Тиха деревенская улица,

Не всякое скрипнет крыльцо.

А день – то надменно нахмурится,

То солнышком брызнет в лицо.

 

Как будто вчера

 

Суровые зимы, узор на окне –

Счастливое детство припомнилось мне.

Весёлую юность, девчонку одну

Я тоже не раз и не два вспомяну.

 

Под звон комарья к костерку у реки

Слетались и утицы, и кулики.

Горел костерок, полыхали сердца,

Казалось, не будет у жизни конца,

Казалось, вовек не расстаться с весной…

Как будто вчера это было со мной.

 

О чём бы ни вспомнил –

Как будто вчера!..

А жизнь – на излёте.

Прощаться пора.

 

***

Не успеет рассвет насладиться своим появленьем,

А уж серые тени крадутся и входят в дома.

Не хранит ни загадки, ни тайны такое явленье

По банальной причине, названье которой – зима!

 

В увядающем мире оснеженность – как аксиома,

В растревоженном небе осадкам не видно конца.

Как отрадно скучать в тишине деревенского дома,

Уповая всецело на тайную волю Творца.

 

Как отрадно глядеть в побелённое снегом оконце

На пугливых синиц, на пустынные наши леса.

Промелькнёт в вышине и за тучами спрячется солнце –

Вот, пожалуй, и все на сегодняшний день чудеса.

 

***

Кто сказал, что это старость,

Что надежды не осталось,

Что придётся одному

Умирать в пустом дому?

 

Как поверится в такое,

Если сердцу нет покоя,

Если разум и душа

Жизнь смакуют не спеша?

 

Пусть зимою одиноко

За окном трещит сорока,

Вьюга мечется в ночи.

Но огонь горит в печи!

 

После долгой зимней стужи

Снова выбегут наружу,

Как весёлые щенки,

Наши летние деньки.

 

Дорогие мои дети

Снова вспомнят о поэте

И немедленно домчат

К деду всех его внучат!..

***

Мила печная канитель –

Под вечер в доме выстывает.

Душа, как птица-свиристель,

Свои молитвы напевает.

 

Всю осень я, старый сыч,

Живу на выселках пустынных,

Пытаясь вспомнить и постичь

Предания времён былинных.

 

Пытаясь возраст обмануть,

Брюзжанием не беспокоя,

Чтобы забыться и всплакнуть

Над удивительной строкою.

 

Чтоб, не мешая никому,

Ни чьей души не угнетая,

В полночный час шептать во тьму:

«Продлись же, осень золотая!..»

***

В деревушке, в родимом краю

Я осенние песни пою,

Я с веками веду разговор.

Сладок мой добровольный затвор.

 

Свет лампадки пред Ликом Христа.

Сердце – настежь, и совесть чиста.

Как отрадно, как радостно мне

Помолиться в ночной тишине.

 

За любимую матушку Русь

Перво-наперво я помолюсь,

А потом – за народ, за семью

Я продолжу молитву свою.

 

И за мир помолюсь, и за лад,

Чтоб на брата не щерился брат.

А потом – за себя, молодца:

«Дай мне, Боже, любви до конца!..»

 

Прилепиться к родине

 

Прилепиться к родине и жить,

Обрести надёжный скрип причала,

Утренние зори сторожить,

Не пытаясь жизнь начать с начала.

 

Копка гряд, покосы, колка дров,

С внуками весёлые прогулки –

Суету забудь и будь здоров,

Счастлив будь в родимом закоулке.

 

Всех красот земных не повидать,

Не испить всех радостей-печалей.

Чем плоха земная благодать,

На твоём созревшая причале?..

22.01.2018
Виктор Бараков
0
27
Юрий Максин СТАРИК Поэма

Образ Старика – собирательный. Это люди разного возраста, разного времени, разных эпох. И поэма не привязана к фактам их биографии кроме одного – общего для них. Все они – люди чести. Военный, писатель… Я бы даже сказал – люди культуры, связанной с честью. Во времена бессовестные и бесчестные, когда человек чести остро ощущает свою ненужность и, при определённых обстоятельствах, остаётся один на один со своей судьбой, он не цепляется за жизнь, в которой стал лишним.

Юрий Максин

 

Он промолвил: «А это потом…»

И судьба поняла: после смерти.

А пока – никому, ни о чём.

И она обещала, поверьте…

 

Через год грянул выстрел, и пуля вошла

прямо в сердце, что биться умело

за Россию, за крест, что она приняла,

за любовь и за правое дело.

 

Пачка писем белела на тёмном столе.

Стол – дубовый, мечта антиквара.

И откуда он взялся в убогом жилье?

Не иначе – от Божьего дара.

 

Не иначе за то, что сзывалась к нему

ненасытная буйная стая,

и напевные звуки летели во тьму,

словно речь обречённого рая.

 

Сколько мрачных и светлых героев сошлось

на мерцавшую келью поэта!

А теперь тишина здесь – хозяин и гость.

И последняя песенка – спета…

 

Пачка писем белела… Слова-полова.

Три письма перевязаны нитью.

Нитью алой помечены жизни глава,

или ход неслучайных событий?

 

Всё в ней было: метели, любовь и война,

и семьи драгоценное  счастье!

Раскололась, распалась родная страна,

разорвалась, как сердце, на части.

 

Ну, а если от пули отвлечься на миг,

если гибель была не напрасной,

и не зря эти письма означил старик

словно кровью – завязкою красной?

 

Что теперь размышлять: развязал и читай,

скрасишь чтением «прелести быта».

Только помни: чужих прикасаешься тайн,

в них душа пред тобою раскрыта.

 

 

Письмо первое

               (любимой)

 

Как Россия у нас велика!

Далеко мы сейчас друг от друга. 

И как будто не выйти из круга,

все пути заметает пурга.          

 

Здесь граница всему, что напрасно,

и не мучает радужный быт.

Служим Родине, служим всечасно.

Рад, что жив и тобой не забыт.

 

Нас простое солдатское братство

породнило в большую семью. 

Это главное наше богатство

и в труде, и в жестоком бою.

 

Если тяжко, плечо ощущаем

и пожатие крепкой руки.

Я люблю тебя, слышишь, родная!

Как мы всё же сейчас далеки!

 

И влюблённое сердце – тоскует,

не поведать о том в двух словах.

Ветер вьюжный всё дует и дует, 

и весну приближает во снах.

 

А она не такая, как раньше…

Значит, сбудется что-то не так.

Время гулко, как рота на марше,

в наших душах печатает шаг.

 

Мы немного иные, чем прежде,

твоё фото, как святости лик.

Но какая-то хрупкость в надежде

на свидания радостный миг.

 

Мне бы крылья, летал бы ночами.

Что нам с крыльями тысяча вёрст! 

Только, крылья зовутся мечтами,

и мечты – наш спасительный мост. 

 

Я тебе назначаю свиданье

в тёмном небе на звёздном мосту.

Пусть небесное наше сиянье

ослепляет других за версту.

 

Пусть дивятся на сполохи света

те, кто любит бродить по ночам,

Я – люблю. Но тебя рядом нету, 

потому мы не с ними, а там.

 

Там… О, Господи! Снова лишь в мыслях.

Ну а время летит – наяву.

Наш отряд в неизвестность зачислен.

Помню всё и любовью живу…

 

Мы на запад уйдём на рассвете.

Быстро звёздная ночь пролетит.

Ветер. Дует отчаянный ветер.

Пожелай нам удачи в пути.              

 

Если жизнь обойдётся сурово,  

на семь бед не найдётся ответ,

пусть хранит тебя верности слово,

строк любви, не исчезнувшей, свет.

 

 

Вот такая военная, в общем, любовь.

Ей уюта всегда не хватало.

И не раз за любимую Родину кровь

грудь солдата в бою обагряла.

 

Поцелуй на бегу, крик «Люблю!» на лету.

На перроне звучанье оркестра.

Сердце помнит распахнутых глаз красоту,

сердце помнит и время, и место.

 

Уносился под пули – любви эшелон.

И гудок становился всё тише.

Каждый силой любви был на бой обречён

и не знал, что бессмертием дышит…

 

                                    Письмо второе

                                        (дочери)

 

Я писал свою книгу со смутной надеждой, что внук

много раз удивится, проникнув в пространство страницы.

Ты её сохрани от нечистых, предательских рук,

и тогда я смогу, всякий раз, среди вас появиться.

 

А сегодня я шёл по дворам, где когда-то играли,

где звучали бессмертных героев из книг имена,

где мы, вместе сражаясь, коварных врагов побеждали,

где взрослела с героями детства родная страна.

 

Я увидел героев своих, но уж лучше бы мимо

мне пройти, не заметив гирлянды намокших страниц…

И на память пришло низвержение гордого Рима,

потерявшего силу в объятьях менял и блудниц.

 

На помойке – огромной, богатой помойке порока,

где полно пропитанья для грустных бомжей и собак,

я увидел тома для души незабвенного Блока

среди жирных объедков, как нации спущенный флаг…

 

Нас повыбило время, всегда всех врагов побеждавших

на своих золотых незакатного детства дворах,

и родную страну от нашествия варваров спасших,

но не спасших её от нахлынувших лакомых благ.

 

Книгу ты сохрани. В ней потомкам напетые строки,

среди «вечного боя» на хрупкой «планете людей».

Я не знаю когда, но всему исполняются сроки.

Время снова торопит ретивых своих лошадей…

 

 

Эту связь – мы теряем, ещё не уйдя.

Словом искренним были едины.

Речью сердца украсив тщету бытия,

отличались от умной машины.

 

Нынче будто с рожденья намечен закат.

Юность смотрится в бездну смартфона.

Закрывает глаза – видит чёрный квадрат,

распахнёт – виртуального клона.

 

Развели поколения русских людей

дорогие прогресса игрушки.

Метко лупят в открытые души детей

электронные игры, как пушки…

 

Письмо третье

                 (другу и миру)

 

«Ты похож на посмертную маску поэта», –

сообщил мне мой друг в неспокойном письме.

Отчего так жестоко житейские меты,

свет распахнутых глаз растворяют во тьме?

 

Да, похож. Но, пока ещё точно – не вечер.

Просто, жизнь заплутала, не только моя.

Целый мир обречённостью рая отмечен, 

в нём душа человечья – сама не своя.

 

Ей всё горше среди непонятного бала,

среди жадных, бездушных придатков машин.

Нет, трясина бессмертную не засосала,

но остались мы с нею один на один. 

 

К жизни путь – обесточен, не ядерным взрывом,

а стихией разнузданных временем бед.

Мир уходит в жестокие нервные срывы,

рай уходит – туда, где нас нет…

 

Нам не жить без однажды сошедшего света.

Если б раньше такое о жизни знатьё!                                                                                                                                                  

Я гляжу на посмертную маску поэта. 

Да, похожи. Ты так же похож на неё…

 

 

Вот и кончились строки – три кратких письма,

что писались меж дел, в перерывах.

Да на полках остались пылиться слова,

что не сжёг в лапах нервного срыва.

 

Есть надежда? А может, и нету её,

просто, сил на огонь не хватило.

Может, взором окинув пустое жильё,

их оставил как спящую силу.

 

Да, слова-полова, но сойдясь в переплёт

под водительством воли поэта,

обрели они тайну магических нот

из симфонии лунного света.

 

Им теперь надо ждать, когда чья-то рука

пыль сметёт и откроет страницу;

когда в знаках ушедшая жизнь оживёт,

и воскреснут забытые лица.

 

И воскреснет посланник средь слов и людей,

его сердцем горячим отлитых,

среди званых, а может, незваных гостей,

сдвинув времени тяжкие плиты…

 

16.01.2018
Виктор Бараков
0
26
Владислав Кокорин “А С КАЖДЫМ ДНЕМ В ТОЙ ПЕСНЕ ВЕЩЕЙ…” Стихи

Вы мне предсказали давно золотую судьбу.

Но так получилось, вы рано ее предсказали.

Успехам моим позавидовать можно едва ли.

Успехи мои улетели, как видно, в трубу.

 

Сижу пред огнем. Залихватски стреляют поленья.

Веселые угли большой кочергой шевелю.

Угрюмые мысли не борются более с ленью.

В дому опустевшем не плачу теперь, не шумлю.

 

Приходит иное. С ветрами, над гулкой округой,

Тяжелые птицы летят и летят на жнивье.

А утром они загалдят и поднимутся к югу,

Сиротским для нас оставляя лесное жилье.

 

Летите себе. Дай вам Бог, окрыленные твари,

Не сбиться с пути, что назначен для вас на века.

Я выйду вослед, и в промозглой предутренней хмари,

Быть может, в крыло и моя превратится рука?

 

* * *

Бесчинство природы, прекрасно твое проявленье.

Свистящие ветры грохочут над домом моим,

Играючи гнут осененные снегом деревья.

И чудится мне – это мчится Отечества дым

 

Над силой бесчинства, по ветру, что стонет и плачет,

На русских равнинах вздымая колючую пыль.

О, сила природы, даруй мне судьбу наудачу,

Мы славную сложим о жизни и грозную быль.

 

Поминальные дни

В поминальные дни привожу в целлофане рассаду

И сажаю цветы. И таскаю от речки песок.

Рассыпаю его, и светлеет квадратик ограды,

Веселей с обелиска родимый глядит образок.

 

Он вбирает в себя золотую небесную силу,

Чтобы было теплее живым у холодных могил,

Чтоб родная душа только в день похорон голосила,

Но потом от тепла набиралась невидимых сил.

 

Мы порою приходим сюда и смурны, и помяты,

И родные могилы находим порою не вдруг.

Заплутавши в аллеях, читаем фамилии… даты…

С недоверием смотрим в реестрики чьих-то заслуг.

 

Но находим родных, и зачем-то опять беспокоим,

Все пытаясь решить окаянный какой-то вопрос.

Словно тайна сокрыта под этой могильной плитою,

И ушедший от нас эту тайну с собою унес.

 

В поминальные дни, приближаясь немного к разгадке,

Мы на столик железный пшеничное сыплем зерно…

Но слеза, что летит вместе с ним на могильную грядку,

Изымает из нас, то что нам осознать не дано.

 

Три заклятья

                                                                                                                                     В. Ш.

Ты не шляйся один – говорю тебе первый зарок.

И тебя не ударят в глухом переулке кастетом.

Не поднимут за волосы тяжкую голову к свету,

Не ударят вторично, теперь уже точно в висок.

 

Ты не шляйся один, ибо дума твоя тяжела.

Ты друзей пожалеешь, и с ними не будешь делиться.

Ты поведаешь думу случайным и взбалмошным лицам,

А они не прощают, пускай и невольного, зла.

 

Не влюбись без ума – вот второе заклятье мое.

Что мне муки твои? Ты оставь при себе свои муки!

Потому что не вынесет, даже недолгой, разлуки

Та, что все-таки сможет поверить в безумье твое.

 

А о третьем заклятьи скажу лишь тебе, – и молчок!

Да, я знаю, как только его насекли на скрижалях,

Обвалились опоры, что эти скрижали держали…

За любым из осколков – былая твердыня!

Да, гремят эти камни по отчей земле и поныне.

Но!.. на каждом начертано кровью: «Контроль и учет!»

 

 

 

 

 

Тост

                                                                               А. Ц.

Они хотят войны? – Они ее получат.

Свидетель Бог, я мирный человек.

Но долг и честь и в наш порочный век

К достойным вопиют призывно и могуче.

 

За веком век – злодейская пора.

Увы, я не открою здесь секрета.

Но каждого из нас, поэта ль, не поэта,

Ждет Высший суд у смертного одра.

 

Что будем мямлить все мы пред Судом?

Ведь там не увильнуть, не отовраться.

Как ни крутись, придется признаваться,

Что жизнь прожил ты форменным скотом.

 

За долг и честь! Не надо жалких слов.

Лишь эти два изречь набраться силы –

И не страшна сырая пасть могилы,

И ты опять к сражениям готов.

 

Бегите прочь, мою заслыша речь.

Пусть вас объемлет ужас и смятенье.

А если нет – то, Божьим провиденьем,

Рази, мой стих, рази их – словно меч!

 

За долг и честь! – Я повторяю снова,

Чтоб не проклясть прошедшие года.

Вы просите войны? – Так вот вам мое слово:

За долг и честь! К барьеру, господа!

 

Послание москвичам

 

                                                                    Не будь на то Господня воля,

                                                                   Не отдали б Москвы!

М. Ю. Лермонтов

 

Видать, на то Господня воля,

Что взяли нехристи Москву.

На рыночном, безбожном поле

Пожнут, наивные, тоску.

 

Я верю: всю не захватили,

Им вся Москва не по зубам.

Но вас нахрапом притеснили

Почти к «отеческим гробам».

 

Но ты – москвич! Ты – русский! Крепко

Держись! И по Москве не плачь.

Не все продули на рулетке

Хлыщи – «москвачка» и «москвач».

 

Еще остались, да – остались

Под сердцем матушки-Москвы

И те, кто за нее сражались,

И те, кто будет, то есть – вы.

 

Держитесь, милые! Хоть криво

Косится суеверный тать.

Москва стояла третьим Римом,

Четвертому – не устоять.

 

Навеки сказано: «не быти».

Здесь – третий Рим. Иначе – смерть.

Земная не качнется твердь,

Покуда вы в Москве стоите!

 

* * *

Сосед играет на гармони.

Играй, соседушка, играй.

Пускай очнется и застонет

Мой поздний гость и, через край

 

Горячий чай переливая,

Пусть запоет тебе вослед

О том, какая вековая

У нас печаль. И сотни лет

 

Над россиянином довлея,

С его рожденья до креста,

Его души не одолеет

И не замкнет его уста.

 

А с каждым днем в той песне вещей,

Несущей горечи печать,

Она звучит ясней и резче,

И невозможно промолчать.

 

* * *

Прекрасен белый цвет. Да здравствует зима!

Вокруг так мило все переменилось:

Исчезла грязь, назойливая сырость,

И по ночам не так кромешна тьма.

Зима. Давно желанная зима.

 

Ложится снег – неспешен, мягок, чист.

Ни ветерка. Душа не шелохнется.

И что-то в ней волшебное проснется.

И промелькнет волнующая мысль,

Что все на свете вечно остается,

И на любовь неистощима жизнь.

 

* * *

Итак, это было на вербной неделе,

Когда голубой нарождается наст.

Любовь повелела, весна ль повелела,

Но что-то заставило встретиться нас.

 

В прозрачном лесу, в этом ивовом царстве,

Мы слушали зовы подснежной воды.

Кто мог нам сказать о весеннем коварстве?

Кто мог ощутить приближенье беды?

 

И кто виноват, что искристой капелью

Осыпала нас, покачнувшись, сосна?

Мы этого сами с тобой захотели.

Не говори, что виновна весна.

 

Не говори, что за долгой разлукой

Забудется этот счастливейший бред.

А, может быть, он будет памяти мукой,

И неизвестно, на сколько там лет.

 

* * *

Бывать не могу на пустынном погосте.

Гнетет мою душу неведомый страх,

Когда восседают, как званые гости,

Угрюмые птицы на черных крестах.

 

Когда же огромной, роящейся массой

Взлетают они, опереньем шурша,

И громко кричат, – этот крик их ужасен.

Мне кажется, будто бы чья-то душа

 

Вот так, словно птица, от бренного тела

Поднявшись, в холодной кромешной ночи,

То бросится вниз, то взлетит ошалело,

То вьется над ним, – и кричит, и кричит…

 

* * *

Я Бога молю, чтобы ты не вернулась.

Уносится поезд. В окне мутноватом

Я видел, я видел, как ты отвернулась.

Я понял, что значил твой взгляд виноватый.

 

Счастливой дороги. Да сбудется это.

Газуй, машинист! На людское участье

Я честно солгу, как и в прошлое лето,

Что где-то и с кем-то случилось несчастье.

 

Не знаю… И знать не хочу, не желаю!

Что стал я кому-то досадной докукой.

Но перстень, твой перстень, в ладони сжимаю.

Он был талисманом – он жжет мою руку!

 

А поезд несется. Гремит, как корыто!

Мелькают узлы, чемоданы и ноги…

И в тамбур последний, свистящий, открытый

Я перстень бросаю… Счастливой дороги!

 

* * *

                                                   Они щедры на пепелища

                                                   России мрачные лета.

                                                   Когда не кровь течет – кровища,

                                                  И нет на вороге креста…

 

Нелегка ты, родная стезя,

Коли пепел летит на шеломы.

Коли кинули грады князья,

И холопы оставили домы.

 

Куликово ли поле в пыли?

То ли глазыньки застит от горечи?

Коли во поле том полегли

Все Добрыни, Ильи и Поповичи.

 

Коли вновь нам погибель пророча,

Черный воздух крылами пластая,

Поднимается стая за стаей

Воронье по славянские очи.

 

И все явственней, явственней помнится,

Время давнее ближе и ближе.

Вот я вижу Мамаеву конницу,

И сермяжное воинство вижу.

 

Мы идем в поредевших рядах,

Все теснее смыкаясь плечами,

С заклинанием на устах:

Нас не высечь кривыми мечами!

10.01.2018
Виктор Бараков
1
25
Василий Ситников “ОТ ЛЮБВИ ВСЕ В ЭТОМ МИРЕ…” Стихотворения

Легкий дым ковылей над лугами,

Невесомая зыбь синевы,

Я касаюсь босыми ногами

Переполненной солнцем травы.

Ожигаюсь о глубь поднебесья

В растворенной в лучах тишине,

И какая-то светлая песня

Пробуждается тихо во мне.

Будто вместе с мирской укоризной

Опроверг роковую молву,

Оттолкнулся от всей этой жизни

И почувствовал вдруг, что живу.

Первый снег

Тихо падает снег

На продрогшую землю,

У озер и у рек

Ели хмурые дремлют.

Обронили красу

Тополя и березы,

Тихо, тихо в лесу,

Все ждет вьюг и морозов.

Я люблю этот миг

Молчаливый, угрюмый,

Когда мир весь поник

В свои мрачные думы.

Когда осени след

Зализали дороги,

А зимы еще нет,

Но она на пороге.

Скоро, скоро зима

Занесет все тропинки,

Будут в шапках дома

И в косынке осинки.

Ведь не зря же у рек

Ели хмурые дремлют,

И спускается снег

На продрогшую землю.

ххх

Ты сегодня мне приснилась

Над притихшею рекой,

Даже сон, как божья милость,

Был отпущен мне такой.

Позабылась, изменилась,

Но за много долгих лет

Ты сегодня мне приснилась

В белоцветье давних мет.

Снова сердце раскалилось

На встревоженном огне.

Ты сегодня вдруг приснилась,

И опять не спится мне.

ххх

То звучнее, то тише

Под напором ветров

Дождь трезвонит по крыше

Про любовь, про любовь.

Растекаются струи

По стеклу, по стеклу.

Все твои поцелуи

Не к числу, не к числу.

Обещанья нелепы,

Если кровь холодна.

Изопью для укрепу

Молодого вина.

И уйду пор дороге

В эту хмурую жуть.

Ты меня перед Богом

И людьми не забудь.

Это день восходящий,

Что с улыбкой отверг,

И совсем не пропащий,

И пропащий навек.

***

Поразмыто сини

В думе горевой,

Нищая Россия

С пьяной головой.

Безутешно вянешь

В дреме и тоске.

Долго ли протянешь

На чужом куске.

Кончились «заначки»,

Впору горевать,

На чужих подачках

Сытой не бывать.

Муторно и сиро

Божией рабе.

Помолись всем миром

О своей судьбе.

 

х х х

Пала ночь.

Земля сошла с орбиты.

Разлетелись в прах материки.

Нерожденной жизни на защиту

Яростно вставали старики.

Молодые водку допивали,

Зрелые в безумии тряслись.

Рулевой споткнулся на штурвале,

И корабль стрелой рванулся ввысь.

От земли родимой, от покосов,

Долг забыв и род предав людской,

Мы уходим по небесным плесам,

По вселенской впадине мирской.

Оплевали дедовы иконы,

Запалили отчие кряжи.

Нас не взять ни словом, ни законом,

Потому что было много лжи.

Путь наш млечный время заметелит,

Наш корабль поглотит встречный мрак,

Что ж вы всполошились? Ведь хотели,

Чтобы все извечно было так…

 

 

ПРЕЕМНИКИ

«А мы просо – сеяли,

Сеяли».

Зимы-весны – сеяли,

Сеяли,

Мор по плесам – сеяли,

Сеяли…

Рассевались – с семьями,

Семьями…

Запивали – бедами,

Бедами,

Заедали – горюшком,

Горюшком.

Своих лучших – продали,

Предали.

А приблудших – с горушку,

С горушку…

Проросли все зернышки,

Зернышки.

Ай, хватили – полишка,

Полишка…

Все росточки – выросли,

Выросли.

Нас разочком – вытрясли,

Вытрясли!..

х х х

Вы простите меня,

Если чем-то обидел,

Если что-то в запале

Не к месту сказал.

Вы войдите в мой дом,

Если он не обрыдел,

И открыто, с улыбкой

Взгляните в глаза.

Я дышу не теплом

Августовского неба,

А вдыхаю знобящую

Зимнюю стынь.

Я не пел

Сильным мира сего

На потребу,

Не продал и не предал

Родимых святынь.

Вы простите за то,

Что был в спорах не гибок,

Что стоял на своем,

Изводясь в кураже…

Чтобы было светло

От знакомых улыбок,

Чтобы было легко

Покаянной душе…

АКСИОМА

Благодарю тебя, о Боже,

За новый день, за новый свет,

За то, что путь земной проложен

Среди галактик и планет…

И путь людской, ничуть не хуже –

От сердца к сердцу – прямиком –

Через канавы, через лужи,

Галдящих птиц над сосняком…

За то, что всё, без исключенья,

Подчинено Тобой, Творец,

Великой силе тяготенья –

Миров, галактик и сердец…

 

ххх

От любви все в этом мире:

Это взлет и это пламя…

А река все шире, шире

Между нами, между нами.

Берега все выше, выше,

Голоса все глуше, глуше.

Ах, чего ж еще там ищут

Наши души, наши души.

И куда ж еще стремится

Обезжизненное тело,

В исковерканные лица

Кто-то сыпнул очень белым.

Быть шутом чистосердечным

Поздно в бытности угрюмой.

Уж давно о самом вечном

Наши думы, наши думы.

И когда на смертном ложе

Крест положат к изголовью,

Не жалей о том…

И все же –

Помяни меня – любовью.

01.01.2018
Виктор Бараков
1
32
Инга Чурбанова САД В ОГНЕ ЗАЦВЕТАЮЩЕМ ВИЖУ Стихотворения
   

* * *

Я иду по деревне.

Деревня пуста:

Ни старух, ни детей,

Ни крыла, ни хвоста.

Всё уходит в песок:

Подрастают пески.

На песках-бодряках

Подрастают лески.

Мало нас среди этих

Лесков и болот:

Обесплотился

Дружбы народов оплот.

…Продираюсь, как ворог,

К деревне пустой.

Травостой вкруг избушек,

Густой травостой.

Детства, юности сны

Обступают меня,

Клеверами-коврами

Укрыв, полоня.

Подчиниться? Остаться?

Связать эту нить?

Только нас здесь не станут,

Чужих, хоронить. –

Мы чужие. И звук

Наших новых имён

Тонет в русских краях,

В дебрях чудских племён.

…Печь.

Дровищи, снежищи,

Сибирь. Холода.

Наши дети уже не приедут сюда?

Все ключи подо льдом:

Не отрыть, не открыть.

По-над миром моим

Зарастания прыть:

Ни старух, ни детей,

Ни крыла, ни хвоста…

…Я иду по деревне:

Деревня пуста.
* * *

Отревусь, отрекусь, отскандалюсь

И узлом свою жизнь завяжу.

Даже ночью мне снится усталость, –

Не живу: не могу. Ухожу.

Я с глазами открытыми брежу,

А с закрытыми – всюду брожу,

И всё реже, всё реже, всё реже

Я о чём-нибудь Бога прошу.

Мне пора. Некрасиво шагая –

Не по-женски, смешно, широко,

Ухожу безнадёжно другая

В новый мир – безнадёжно другой.

Мне пора: там красивая осень

Рыжиной выжигает дотла

Всё, что ветер из лета приносит,

Всё, что я на себе принесла…

Пусть с меня облетит позолота.

И, забыв обнищания страх,

Снова выучусь пенью по нотам

И по птицам на проводах.

Снова выучусь немногословью,

Тихим песням, где трепет и грусть,

И назад – с первобытной любовью –

В наше чёрное время вернусь.

*  *  *

Всё будет, как быть положено:

Не в молодости, так в старости.

…Трава умирать накошена,

А пахнет – медовой радостью.

 

Цветами и сладким запахом –

Уйти не спеши! – приковывает!

…Пока росла – жгла, царапала,

А скошена – лежит шёлковая…

 

Играючи ноги трогает,

И гладит, и шепчет ласково…

Пока росла – была горькая,

Скосили – и стала сладкая!

 

Скосили – и стала лёгкая,

Как в самой далёкой младости…

…Трава умирать накошена,

А пахнет – медовой радостью…

 

* * *

Гудят, лютуют оводы,

Репей еще не цвел,

И лук покуда молод, и

Шиповник розки свëл.

 

Но ветер травы трогает,

Пыльцу не бережет:

Зачем беречь? В том проку нет,

Что солнце пережжет…

 

…Пчелою чую чудное

Дыханье медовых,

Пчелою я лечу на них

И обираю их.

 

Когда-нибудь, когда-нибудь,

Когда зима придет,

Напомнит то летанье мне

Тугой, пахучий мед.

 

 

* * *

И вырос день, и ночи сношены,

Как юбка, короток февраль. —

Он никогда зимы порошами

Моих колен не прикрывал.

С души снега, как с крыши, стаяли,

И стало холодно вдвойне:

— Оставь, весна! И так устала я

С собой участвовать в войне!

И мне не жаль того хорошего,

Что утонуло в стуже лет,

Ведь мне не жаль, что ночи сношены,

А жаль, что не о ком жалеть.

 

* * *

Молчаливые поссорятся –

К языкастому идут:

Помоги в междоусобице

Слово правое ввернуть!

Мы и сами бы с усами бы,

Только мы – ни “ме”, ни “бе”,  –

Ты бы так бы посусальнее, –

Посподручнее  тебе!

Языкастый – вот старается,

Тарахтит и сяк, и так, –

Рассказать про все пытается,

Чтобы, значит, был контакт…

Есть контакт! – Дошло… Обидело!

Что молчалось – понял всяк!

…Языкастого завидели,

Да за хвост, да об косяк…

…Сколько шей еще намылится

За подобный за дебют!

…Молчаливые помирятся,

Языкастого – убьют…

 

***

                «Я несла свою беду

                                      По весеннему по льду…»

 

На какую беду толкнула тебя – не помню,

От какой беды отмолила тебя – не знаю.

Может, в  счастье полное пустословлю,

Пустозвонами жизнь твою пустославлю?

 

По весеннему по льду –

И куда же я иду?

 

Может, слушая плачи мои, ты, скучая, скажешь,

Что живёшь хорошо, и про беды про те не знаешь…

Или я совершила всех бед наших тайных кражу,

И сегодня тащу одна я все беды наши?

 

…Я несу свою беду, я несу твою беду, –

Как бы лёд не проломился, если я к тебе пойду….

 

Тихо и просто

 

Чайник поставила,

печку топлю,

В камень скрутилась, сгорая, берёста.

С кем это было:

«ревную», «люблю»?

В пламени – остов.

 

Чай с шоколадкой

и трёп в эсэмэс, –

Фразы изысканны,

смыслы наивны…

Кто в именительном?

Пусто. Парез.

Нет у разлюбленных

права на имя.

Ровно объяты поленья в печи

В форме  прошедшего времени пылом.

Выхватить имя, обжегшись? – Молчи!

Всё это – было и сплыло!

 

Сплыло, мой нежный…Салют кораблю!

Непостижим его путь до погоста.

Остовом прошлого – печку топлю,

Тихо и просто.

 

***

Я давно не смотрела в огонь,

Я живу в батарейной прохладе,

И зимы ледяная ладонь

Всё смелей мои волосы гладит.

 

Всё спасенье моё – семена

Прошлогодней календулы рыжей:

Я себя в тот обман заманя,

Сад в огне зацветающем вижу.

 

Сад пылает — а мне нипочём!

…Сад багряные листья бросает…

Мне в осеннем саду горячо,

Я по огненным листьям — босая…

20.12.2017
Виктор Бараков
0
58
Стихи участников премии «В начале было Слово»

Людмила Кузнецова

***

Снег сыплет, сыплет, чаще, чаще

На дом, крыльцо и дровяник.

Пустующий почтовый ящик

К забору шаткому приник.

 

И не читают и не пишут.

А в щель для писем и газет

Болтливый ветер шумно дышит

Не первый год,  с десяток лет.

 

Снежинки падают за ворот.

Через сугробы свой портфель

Малыш с трудом несёт. А город

Ждёт небывалую метель.

 

Меня же ноги по привычке

Несут к киоску «Роспечать»…

«Обед» – обидная табличка.

Я злюсь, и хочется ворчать.

 

Но рядом тот с портфелем кроха.

Он вдруг  читает вслух стишок.

А значит, всё не так уж плохо.

Возможно, даже хорошо.

 

***

Морозно, холодно снаружи,

Но в доме жаром дышит печь.

А значит, не остынет ужин,

И будет серый кот стеречь

Сметану в круглой низкой кринке.

А бабка  гнать его метлой,

Дед брюки штопать по старинке,

Корпя  над ниткою с иглой.

Опять ворчать весь вечер будет:

«Плохие куплены очки,

Хороших нет костей на студень,

Мешают ночью спать сверчки».

Потом достанет из комода

Заветный орден боевой,

И скажет: «Чист перед народом».

И вспомнит битву под Москвой,

Что ранен был в боях под Ельней.

Старуха вдруг смахнёт слезу

И поцелует крест  нательный,

Старик же  – Красную Звезду.

 

 

Ольга Кульневская

 

В ВОЛОГДУ

А Вологда приветит нас распутицей,

Толпой людской

на тротуаре слякотном

И синевой,

что вдруг нежданно спустится

И улицы завесит мягким бархатом.

А мы пойдем…

Стихи в пакеты спрятаны.

И путеводно светится

над крышами

Полоска неба

цвета «беж», примятая

Лиловой тучей,

круглою и пышною.

А нам, провинциалкам, это нравится:

И жутковато, и смешно, и весело,

Что нас встречает

Вологда-красавица

Своею незнакомой шумной песнею,

Суровым взглядом чудотворца строгого

В вечернем храме

рядышком с гостиницей…

…Ну, а пока железною дорогою

Спешим вперед, чтоб с Вологдою

свидеться.

 

 

 

Лешуков Леонид

 

Мой крест

 

За рекой закат кровавый.

Бок отлёживает правый

кот на вымытом крыльце.

Веник в кованом кольце.

Вновь пошаливают нервы.

Донимает ежедневный

в тополях вороний гвалт.

Город ждет. Я ехать рад,

но железное кольцо

на родном крыльце не хочет

отпустить меня пока.

Да далекая река

манит тёплою протокой,

да знакомая сорока

ежедневно шлёт мне весть,

что грибов в лесах не счесть.

Мама засветло сходила,

а меня не разбудила.

Пожалела, знать, меня.

Берегут меня, хранят.

Только я, видать, беспутный,

Утром  вновь  на перепутье

маме, дому поклонюсь.

А вернусь ли – не вернусь?

Не загадываю боле.

Шаг за шагом через поле

по просёлку ухожу.

Белый крест в руке держу.

 

Вологодская весна

 

В стороне, чужой, далекой,

где печаль я пил до дна,

мне почудилась, проокав,

вологодская весна.

Прилетела с первой стаей

громкогласых журавлей,

значит, снег уже растаял

в Вологодчине моей.

Соловьиные распевы

полонили чистотой

синей  речки берег левый:

невысокий, некрутой.

В тихом  парке над угором

жжёт костер любви весна,

наклонилась над собором

бледноликая луна.

И звенят в раздольном беге

и сверкают родники,

и синее  сини в небе

звезд холодных огоньки.

И бежит к реке дорога,

и спешит по ней весна

вдоль по улице пологой

в дом, знакомый, в три окна.

И качается над речкой

шаткий мостик подвесной,

вьёт вода вьюны – колечки

сине-белою  волной.

И стучат по тротуарам

каблучки и каблуки,

город, старый и нестарый,

спит в излучине реки.

…Ты опять меня влюбила

и опять лишила сна,

соловьями разбудила,

вологодская весна.

 

Дарья Вологина

 

Вот они, мы с тобой…

 

Мы умеем:

тратить своё драгоценное время на бессмысленные
разговоры, споры и проклятия
и надевать единственное короткое платье
на встречу с лицом, к которому
антипатия.

Вставать в 6:15,
чтобы успеть приготовить ужин, обед
человеку, который, вроде бы, нужен,
а врод,е и нет,

и…

находить ответ на вопрос, когда ты и так перегружен
бесконечным количеством странных забот и слов,
когда ты не видишь снов
и на всё готов ,
чтобы порвать этот чёртов круг.

Прятать холодные капли своих слёз
за улыбкой такой смелой,
но непривычной
и думать всерьёз
о том, что внешне всё должно быть отлично.

И срочно бежать от кого-то к чему-то,
вспоминая смутно каждое утро,
в которое ты обещал
опустить курок,
но почему-то
так и не смог.

Боль причинять тому, кого ты любишь
и ровно столько же ненавидишь.

Выходить на улицу только ночью,
чтобы почувствовать её запах
и очутиться в её беспощадных, но нежных лапах.
И смотреть на звёзды,
такие далекие и безгрешные.

А ещё топить своё одиночество
в литрах водки, не закрывая глотки
и пересматривая старые фотографии.

Говорить матери “Всё в порядке”,
когда еле дышишь
и ничего не слышишь, кроме бешеного стука
своего сердца,
которое вот-вот выпрыгнет, не издав ни слова, ни звука.

Вот она жизнь, без прикрас,
про двоих нас.
Таких молодых, но никому не нужных.
Грустных и непослушных.
Про нас с тобой в одиночестве тлеющих
и глупо верящих в то,
что когда-нибудь всё станет по-другому.

Вот они, мы с тобой.
Слепые, но вдаль смотрящие.
Наивные и бестолковые, но настоящие.

Кушина Виктория
***
В темном круге ветвистого дуба

Целовать твои руки позволь.

Ночь больна, и не слышно ни звука.

Холодеет от ветра ладонь.

В темном круге замшелых стволов

Я тянусь к твоей бледной руке.

Ночь темна, и не видно следов

На плывущей устало листве.

В темном круге стою я один,

По колено стою я один

В ледяной застоялой воде.

 

***

Шелковой лентой подвяжу рукава у запястий.

Мокрые руки сжимают горло из глины.

Тают кувшины под солнцем, и пресноводные чайки

Клювом вскрывают соцветия бледных кувшинок.

Острые рты заплетаются в стеблях подводных.

Мокрые перья, и руки сырые от глины.

Тянет на дно, кличет во тьме перепелка,

В воду роняя красные клочья рябины.

 

***

Пахнет осенней грустью –

Сухими листьями и дождем с крыш.

Я бы соткал тебе зонт из сохлых гвоздик

И завядших ладоней молитв,

Что затихли на полуслове.

Я бы ночью костры разжигал впотьмах,

Чтобы путь осветить тебе к дому,

Где кроме резьбы на ступенях, покатых крыш,

Нет ничего. В буреломе –

Сонные ласточки льют в ночи

Свои горькие песни о громе

Что сжигает гнезда и бьет во все,

Что им так знакомо

И если я ласточка та – молчи,

Я укроюсь в доме.

И если ласточка я – молчи

И подставь ладони.

 

 

Открытка

 

Тонкие волосы сжаты в плетенье косы,

Крошечный рот в полумраке придавлен улыбкой.

Ветхое время рисует портретам усы,

Ей, постаревшей, морщины дарует с избытком.

Светел и чист в предрассветной тиши океан.

Юноша в лодке ей машет с размытой открытки.

Память печально подвяжет на ней сарафан.

Скрипнет под ветром засов приоткрытой калитки.

 

 

Сергей Корчнев

 

***

Я всё забыл, оставив за порогом                                                                   Шальную  ночь, обрывки тусклых снов.                                                                     Я одурел от утра, от такого,                                                                                       Что с ним сравнима лишь Любовь!

Тепло от солнца, как от поцелуя,                                                                                Ещё  молчанье птиц, нет шороха листвы,                                                                   Роса на шёлке трав, босой хожу я –                                                                            Весь мокрый и глухой от этой тишины!

Спускаюсь к речке чьими-то следами,                                                                Вдыхая аромат раскрывшихся цветов.                                                                   Туман, как запах – густ и осязаем,                                                                            Вхожу в него, как в первую любовь!

В речной прохладе, с лёгким замираньем,                                                             Ныряю в солнце, раздробив в волне.                                                                             И я плыву, и я борюсь с желаньем –                                                                         Навек остаться в этой тишине!

Но, нет! Туда – где ночью жизнь сияла,                                                                            Я возвращаюсь, где тепло и кров!                                                                           Ты улыбаешься мне из-под одеяла!                                                                           Уже проснулась, ты? Да здравствует Любовь!

 

 

Завалинка

 

Наш городок – маленький,                                                                                     Все жители в нем – соседи,                                                                                                Вместо ботинок – валенки,                                                                                                     Вместо собак – медведи!                                                                                                   Живут – не живут, вроде бы,                                                                                            Пьют водку  да чай с бубликом.                                                                                            Вот такая, моя Вологда –                                                                                                     Сама по себе Республика!                                                                                                          Есть у меня развлечение –                                                                                        Поливать на окне настурцию,                                                                                                   А еще есть одно влечение –                                                                                        В Череповец – на экскурсию!                                                                                                  А нет, так пойду к Варюшке,                                                                                                 А то скоро лето кончится,                                                                                                                             Одену на руки варежки –                                                                                          Замерзнуть больно не хочется!                                                                               Пойдем с ней гулять вечером,                                                                                               Всю ночь просидим на завалинке,                                                                                                 А чо – мне терять нечего,                                                                                                                              Разве, что только валенки!                                                                                              А вдруг, не захочет завалинку –                                                                                  Внезапно захочет в Турцию?                                                                                             Придется продать валенки!                                                                                         А потом еще и настурцию?!                                                                                                                       Нет, не пойду к Варюшке –                                                                                                 Зимы-то нонче длинные!                                                                                                    Продам-ка я лучше варежки                                                                                                       И пойду в магазин винный!

 

Калашников Дмитрий

 

*  *  *
Молчит златая лесопилка,
Медведь глядит из-за угла.
На зелень щук готова вилка,
Готова к чаю пастила.

Постель заправлена, кадушка
Блестит колодезной водой,
И слышно в чаще, как кукушка
Протяжно  «рэп» читает свой.

 

*  *  *

Капля. Озеро. Река.
Небо. Солнце. Облака.

Ветер. Бабочки. Цветы.
Свет и радость. Я и ты.

***
Только бабочки знают, где край неземного блаженства,
Где душа обретает живые черты совершенства,
И пионы цветут, облетая зари лепестками,
Золотятся долины сквозными закатными снами.

Всё воздушнее дни, всё теплее родная улыбка,
Словно в мутном ручье появилась блестящая рыбка,
Словно треснула соя, и тысячи быстрых жемчужин
Раскатились по кочкам, по ямам, по пням неуклюжим.

Только чуткий способен узнать своё лучшее время,
Когда кто-то повесит на шею счастливое бремя,
Когда чья-то рука перекроет печаль и разлуку,
Заревая душа победит бесконечную муку.

Только бабочки знают пути до небесного царства,
Из нектарных цветов добывают лесные лекарства,
Веселятся, летят над одетыми в зелень холмами,
На закате горят золотыми, как детство, словами!
 

Игорь Круглов

 

***

Сосны в инее, ёлки в инее,

Иней белый на тополях,

Просыпаешься вместе с именем,

Будто с инеем на губах…

Утро ранее, солнце красное.

В небо синее дым столбом,

Поглядишь вокруг – дело ясное,

Всё прекрасное за углом.

День сегодняшний или завтрашний?

Только будущим и живём!

Грустно, весело, даже страшно,

А мы, упрямые, вдаль бредём.

 

 

Вера Багрецова

* * *

Печали твои не со мною,

Их осень уносит с дождём,

Я в лучшее верю с зимою,

С январским разбуженным днём.

Когда вся, до крыш утопая

И пряча былую красу,

Моя сторона голубая

Завьюжена в синем лесу…

Захочется в белых березах

Увидеть бревенчатый дом,

И северным утром морозным

С печным просыпаться дымком…

 

* * *

С сургучных сумерек болот,

По красной клюкве мокрым следом

Туман ушёл. Ему неведом

Уют некрашеных дворов.

По топкой гаревой глуши

Катились звёзды обречённо,

Да с пней, в короны облачённых,

Алмазы падали в тиши.

Сосновая резная вязь

Из хвойных лап… Лес тихо дышит

И шаг зимы совсем не слышит,

И спит, в сугробах затаясь.

Разгул заносчивых ветров…

Жемчужный север на ладони…

За лесом – там, где вьюга стонет, –

Чердачный мир глухих дворов.

Но он меня обворожит

И знак подаст полупрощальный

На откровенность мысли тайной

И осязаемость души…

 

Галина Плетнева

 

Крапива

 

Я – трава.

Крапива я!

Невзрачная,

Некрасивая.

Для кого-то я

Недотрога,

Встала – руки в бок-

На дороге.

Без ручья – реки

Не высохну,

В две сажени, ужо,

Вымахну.

А взвизжит коса –

Снова вырасту,

Соком выбрызну,

Слышно за версту!

Я трава, крапива я.

Жгучая,

Незлобивая,

Незаметная,

Придорожная.

Я живучая

И надежная.

 

Лидия Дурягина

 

Почерк

 

Строчку я пишу за строчкой,

Запятые ставлю, точки.

 

Ряд последний вышел криво,

Да и буквы не красивы.

 

Буква к букве наклонилась,

За другую  зацепилась.

 

Это почерк мой хромает,

Буквы падать заставляет.

 

Старший брат

 

У меня есть старший брат,

С ним играть всегда я рад.

 

Я-то рад, да он не рад,

Потому что старший брат.

 

Автостанция района

 

Автостанция района,

Пассажиров – пруд пруди.

Вот автобус в Устюг. Полон.

Мест свободных не найти.

 

А к водителю бабуся:

«Убедительно прошу!

Посадите меня стоя,

Я и стоя посижу!»

 

Наш автобус отбыл вскоре,

Мне ж хотелось посмотреть:

Интересно, как же стоя

Сможет бабушка сидеть?!

 

 

 

Алена Снезик

 

Осенний возраст

 

Щебечут звонко толпою пестрой

Наивно- глупые, незнакомые.

Глаза блестящие, помады броские,

И пахнут юностью, духами новыми.

 

И смех задорный в устах малиновых.

Мечты несутся конями бойкими.

А осень сыплет листвой рябиновой…

Надежно скрыта тетрадка с двойками.

 

А бабье лето погодой дразнится

И манит, манит девчат на улицу!

А мне уже… Да какая разница!

Возьму и выйду! Пускай любуются!

 

Но спросит юноша – тот, с улыбкою:

«Скажите, женщина, сколько времени?»

Недоумение: «Не ошибка ли?!

Да нет, к тебе обратился. Верно все!»

 

Под козырек возьмет взрослый дяденька

И подмигнет, знать, не все потеряно!

Еще вчера я с толпой нарядною…

«Так все же, женщина, сколько времени?!»

 

 

Евгений Туманов

 

***

Мне деревню эту не спасти,

Да и кто спасти ее сумеет?

Только тихо: «Господи, прости!» –

От души до неба ветер веет,

Храм стоит один, без куполов,

Словно шапку сбросил над могилой.

От души до белых облаков

Ветер веет: «Господи, помилуй!»

Ночью месяц, словно серп, висит,

Может, жатву с поля убирает.

Ветер веет: «Господи, спаси!»

Здесь душа России умирает.

 

* * *

Пригорюнился в углу домовой.

Печь не топлена стоит десять лет.

Над деревней,  над пустой, неживой

То ли вечер загрустил, то ль рассвет.

Календарик на стене отрывной

Все одно и то же кажет число

С красной цифрой, значит, был выходной.

Снегом белым все крыльцо занесло.

На калину снегири прилетят.

День воскресный здесь навечно теперь.

Здесь потемки с тишиной говорят

И скрипит не затворенная дверь.

 

Сергей Истомин

 

***

Я пьян. Меня друзья ведут

По грязным улицам Москвы.

В который раз презренный шут

Испортил праздник им – увы.

 

Я так противен, но они

Спешат – отходит поезд мой.

Метро, вокзальные огни…

А я твержу: «Домой, домой…»

 

Успели мы. В который раз

В последний падаю вагон.

Закрыв глаза, шепчу: «Я вас…

Люблю…». Уносится перрон.

 

Ищу купе. Беру белье.

В тяжелом забываюсь сне.

И сердце бедное мое

Вдруг слышит голос в тишине:

 

«Когда умрут отец и мать

И опустеет дом родной,

Куда тогда с тобой бежать,

В вагон садить тебя какой?

 

Свобода так горька – увы.

Ты к ней готов, поэт и шут?»

Я пьян. По улицам Москвы

Мои друзья меня ведут…

 

Сергей Печезерцев

 

***

На зари вечерней пламя-зарево,
Смотрят уцелевшие дома…
Может, что-то было и неправильно,
Позже разберётся жизнь сама!

В сердце сохраню я дом с верандою,
Пёстрые в избе половики.
Сотканные бабушкой Ульяною ,
Что жила поодаль у реки…

Летом в зной черёмухи душистые,
Тенью нас манили на скамью…
Громко пели птахи голосистые,
Детство проходило как в раю…

Дом, в котором годы мои детские,
Ветром пролетали за окном.
Были времена тогда советские,
Но в углу иконы над столом.
Все тогда во власть с надеждой верили,
Радовались будущему дню.
Деньгами богатство – нет, не мерили
В праздник приглашали всю родню!

Всё ушло, уклады нынче новые.
Только вспоминаем о былом,
Ветками шумят боры сосновые,
Птицы машут памяти крылом…

 

 

Иголка судьбы

 

Дай мне нить, паучок, золотую,
Её вдену в иголку судьбы…
И на днях проходящих впустую,
Вышью к Богу народа мольбы.

Буду штопать глубокие раны
Без наркоза, до боли. И пусть
Видят все воровство и карманы,
Что набиты за счёт тебя, Русь!

Кирилл Панько

 Разбавленные люди

Замечаю,  с времени давнего,
Много стало чего разбавленного.
Молоко пополам с водою,
Да и водку пивал, не скрою,
Что гореть ни за что не стала,
И на холоде в лед замерзала.
В магазине состав читаю
Колбасы, и вот замечаю,
Кучу разных добавок странных,
Цифр и букв череду иностранных.
Ну, немного там есть и мяса,
Но, разбавлены и колбАсы.
Кофе в гранулах  –  дрянь несусветная,
Чай в пакетиках – не советую,
Серый хлеб из муки сомнительной….
Что ж хотеть тогда от потребителей?!

Умирает, страны прославленной,
Человек, тот еще, не разбавленный,
Сжав в кулак орден “Красной Звезды”….
А на смену приходим  мы.

Разбодяжены  в плане морали,
И на подвиг готовы едва ли….
Новый ГОСТ нынче на человечину.
Да и им-то не все отмечены.

17.12.2017
Виктор Бараков
0
13
Елена Крюкова ЦАРСКАЯ НЕВЕСТА Стихи

                        А все-таки моя ночь была лучше дня!

Ф.М. Достоевский, “Белые ночи”

* * *

С неба – хвойного откоса –

Крупный град планет слетает.

Сотни тел, сплетенных в косу,

Наглый ветер расплетает.

 

…А внизу, меж грязных кочек,

На коленях, в ветхом платье –

Человеческий комочек,

Я, любви людской проклятье,

 

Плачу, утираюсь, вою,

Хлеб кусаю, из бутыли

Пью!.. – а свет над головою –

Как печенье на могиле…

 

Яйца… пряник… – без обиды…

Сласть – в бумаге – псы подъели…

 

Два крыла царя Давида.

Два крыла Иезавели.

 

ДВА УРКИ, В ПОЕЗДЕ ПРОДАЮЩИЕ БИБЛИЮ ЗА ПЯТЕРКУ

Эх, тьма, и синий свет, и гарь, испанский перестук

Колес, и бисеринки слез, и банный запах – запах рук!..

 

И тамбур куревом забит, и зубом золотым

Мерцает – мужики-медведи пьют тягучий дым…

 

А я сижу на боковой, как в бане на полке.

И чай в одной моей руке, сухарь – в другой руке.

 

И в завитках табачных струй из тамбура идут

Два мужика бритоголовых – в сирый мой закут.

 

От их тяжелых бритых лбов идет острожный свет.

Мне страшно. Зажимаю я улыбку, как кастет.

 

Расческой сломанных зубов мне щерится один.

Другой – глазами зырк да зырк – вдоль связанных корзин.

 

Я с ними ем один сухарь. Родную речь делю

Под ватниками я сердца их детские – люблю.

 

Как из-за пазухи один вдруг книжищу рванет!..

–  Купи, не пожалеешь!.. Крокодилий переплет!..

 

Отдам всего за пятерик!.. С ней ни крестить, ни жить,

А позарез за воротник нам треба заложить!..

 

Обугленную книгу я раскрыла наугад.

И закричала жизнь моя, повторена стократ,

 

С листов, изъеденных жучком, – засохли кровь и воск!.. –

С листов, усыпанных золой, сребром, горстями звезд…

 

Горели под рукой моей Адамовы глаза,

У Евы меж крутых грудей горела бирюза!

 

И льва растерзывал Самсон, и плыл в Потопе плот,

И шел на белый свет Исус головкою вперед!

 

– Хиба то Библия, чи шо?.. – кивнул другой, утер

Ладонью рот – и стал глядеть на снеговой костер.

 

Сучили ветки. Города мыл грязные – буран.

Глядели урки на меня, на мой пустой стакан.

 

И я дала им пять рублей за Библию мою,

За этот яркий снеговей у жизни на краю,

 

За то, что мы едим и пьем и любим – только здесь,

И что за здешним Бытием иное счастье есть.

 

ВНУТРИ СТРАШНОГО СУДА

Не сломайте руки мне – хрусткие ледышки…

Морды – мышки… щеки – пышки…

Я лечу внутри Суда: под ногами – города;

Я бегу до хрипа, до одышки

По тяжелым облакам… юбка задерется – виден срам…

А солдат глядит, замерзший, с вышки

На летящую в небесах – меня!.. На шматок волос огня…

На живот мой, локти и подмышки…

 

Я жила, жила, жила. Я пила, пила, пила.

Ела, ела, ела – и любила.

Синие гвозди звезд… лес, зубцы пихт… мгла…

Топор Луны… кометы метла…

В руке ночной, черной, скрюченной, – звездное кадило…

 

Руки, что нянчили меня, – мертвы.

Губы, что кусали хлеб моих щек, – мертвы.

На половые тряпки порваны пеленки.

Истлел мой детский, в златых блестках, княжеский кафтан.

Сгорел в печи мой детский барабан.

Страшный Суд!.. прими голого ребенка.

 

Прими голое, морщинистое, старое дитя.

Бутылку жму к груди: о, не в вине душа.

Седую бровь я пальцем послюню.

Я ведь маленькая, Бог, а дура – будь здоров.

Я не научилась за всю жизнь, посреди пиров,

Съедать Царские яства на корню.

 

Не выучилась, дура, – а хотела как!.. –

Никогда не разменивать разменный пятак;

Отрезать от пирога, чтоб не убывало;

Нагло врать в лицо, чтоб свою шкуру сберечь,

И так исковеркать грубую, горькую речь,

Чтоб обсасывали косточки, грызли сладко, вопили:

“Вкусно!.. Дай еще!.. мало!..”.

 

Ах, дура, – бежала голяком!

Ах, Федура, – не умела тишком:

Все гром, да слом, да ор, да вор, да крик истошный!

Вот и слышно было мя издалека

Вот и знали все мя – от холопа до князька:

Смех заливистый, посвист скоморошный!

 

А и в Царских невестах ходила небось!..

А и в Царских дочерях походить довелось!..

А мне все у виска пальцем крутили:

Что ты, девка, они ж подохли все давно…

Что ты, кляча, в том лесочке темно,

Ни часовни, ни креста на той могиле!..

 

Все Царское у тебя – и зипун, и тулуп.

Все Царское у тебя – и изгиб ярких губ,

И синь очей из-под век,

И на плечах алмазный снег,

И ожерелье вьюги.

Вся жизнь твоя Царская – в огне и в беде.

И ты, Царица, в небе летишь, на Страшном Суде,

И сосцы твои – звезды, и руки твои – звездные дуги.

 

И глаза твои, Царица, – один Сириус, другой Марс:

Они жестоко и страшно глядят на нас,

И ладони твои, Царица, – звездные лики:

Они обернуты к нам, и пальцы подъяты, как власа, –

Живи, Царица, еще час, еще полчаса,

А там – душа пусть выйдет в звездном крике.

 

И раскатится крик над ночной тайгой – Страшный Суд!

И ты упадешь с небес, Царица! И тебя унесут,

Увезут на телеге с зеленого льда расстрела:

Ах, была ты дура из дур, что орала так –

Вот молчанье навек, вот на глаза пятак,

И это длинное, худое, животастое, ребрастое,

старое, Царское, детское, нищее тело.

 

А и где душа?.. А и нету души.

Тихо из мира уходи. Звезду туши.

 

РЫНОК. ДИТЯ

Я – ребенок. Ночами мне снится елка в точках тигриных зрачков.

Я тащу за собой рукавицы – двух привязанных белых щенков.

 

Я сижу на коленях у мамы, как большой золотой самовар!

И гулять направляюсь упрямо не во двор, а на зимний базар.

 

Стружки белые пахнут цветами. Огурец толстокожий горчит.

Черной лапою звезды хватая, над торговками елка торчит.

 

Льется медленной медью из крынки желтый мед на морозе густом.

Чем-то доверху полны корзинки и прикрыты капустным листом.

 

Сыплют красные грубые пальцы на прилавок седой из мешка

Деревянных медведей и зайцев, словно ягоды из туеска.

 

Я мечтаю о зайце дубовом. Я цветочного меда хочу.

Денег нет. Я серебряным словом и отчаяньем детским плачу.

 

Я стою – чуть пониже прилавка. Словно яблоко, желтый помпон.

Пахнет снегом, рассолом и травкой от распахнутых шубой времен.

 

Мать берет меня на руки круто и несет меж торговых рядов –

От зимы сухорукой и лютой, от счастливых еловых годов,

 

Мимо ругани, купли-продажи, мимо ларей, прикрытых мешком, –

В жизнь, где связаны честность и кража воедино – колючим пучком.

 

ПОХОРОНЫ

Хоронили отца. Он художником был.

Гроб стоял средь подрамников, запахов лака –

Средь всего, чем дышал он и что он любил,

Где меж красок кутил, где скулил, как собака.

 

Подходили прощаться. И ложью речей,

Как водою студеной, его омывали…

Он с улыбкой лежал. Он уже был ничей.

Он не слышал, чьи губы его целовали.

 

Гордо с мамой сидели мы в черных платках.

Из-под траура – щеки: тяжелое пламя.

И отец, как ребенок, у нас на руках

Тихо спал, улыбаясь, не зная, что с нами…

 

Нет, он знал! Говорила я с ним как во сне,

Как в болезни, когда, лишь питьем исцелимый,

Все хрипит человек: – Ты со мной, ты во мне, –

И, совсем уже тихо: – Ты слышишь, любимый?..

 

А потом подошли восемь рослых мужчин,

Красный гроб вознесли и на плечи взвалили.

И поплыл мой отец между ярких картин –

Будто факел чадящий во тьме запалили.

 

Его вынесли в снег, в старый фондовский двор.

И, как в колокол, резкий рыдающий ветер

В медь трубы ударял!

И валторновый хор

Так фальшивил,

что жить не хотелось на свете.

 

ДУША ЛЕТИТ НАД ЗЕМЛЕЙ. НЕОКОНЧЕННАЯ КАРТИНА

…Прости, прости же, дочь. Ты положила

Туда – с собой – бутылку да икону…

И вот лечу, лечу по небосклону

И плачу надо всем, что раньше было.

 

И больше до тебя не достучаться.

А лишь когда бредешь дорогой зимней

В дубленочке, вовек неизносимой, –

Метелью пьяной близ тебя качаться.

 

Я вижу все: как входишь в магазины

И нищую еду кладешь рукою

В железную и грязную корзину,

Плывя людскою гулкою рекою.

 

Я вижу все – как бьет отравный ветер

Тебя, когда идешь ты узкой грудью

Насупротив такого зла на свете,

Что легче камнем стынуть на распутье.

 

Я вижу, как – осанистей царицы –

Ты входишь в пахнущие потом залы

Золотоглавой, смоговой столицы,

Которой всех поэтов было мало!

 

Но слышу голос твой – браваду улиц,

Кипение вокзалов, вой надгробий –

Когда гудишь стихами, чуть сутулясь,

Ты, в материнской спавшая утробе!

 

О дочь моя! Да ты и не святая.

Клади кирпич. Накладывай замазку.

Пускай, немой, я над землей летаю –

А ты – мои голосовые связки.

 

Так спой же то, что мы с тобой не спели:

Про бубен Солнца и сапфиры снега,

Про вдовьи просоленные постели,

Про пьяного афганского калеку,

 

Про птиц, что выпьют небеса из лужи,

Пока клянем мы землю в жажде дикой,

Про рубщиков на рынке – и про стужу,

Где скулы девки вспыхнули клубникой,

 

Про поезда – верблюжьи одеяла

Повытерлись на жестких утлых полках! –

Про то, как жить осталось очень мало

В крутой пурге, – а ждать уже недолго, –

 

Про то, как вольно я летаю всюду,

Бесплотный, лучезарный и счастливый, –

Но горя моего я не забуду,

И слез, и поцелуев торопливых!

 

Твоих болезней, скарлатин и корей.

Глаз матери над выпитым стаканом.

Земного, кровяного, злого горя,

Что никогда не станет бездыханным.

 

И в небесах пустых навек со мною

Искромсанная тем ножом холстина

И мать твоя

над рюмкой ледяною,

Когда она мне все грехи простила.

 

И только грех один………………………….

 

* * *

Тьма стиснута беленою палатой.

На тумбочках печенья тихо спят.

Больные спят, разметаны, распяты.

Бессонные – в тугую тьму глядят.

 

Скажи мне, кто больной, а кто здоровый?..

Нас замесили. Тесто подойдет

Как раз к утру. Вначале было Слово.

В конце… – …уже никто не разберет…

 

Им – хлеб и воду! Папиросы пламя!

Им – номер на отгибе простыни…

И так об кружку застучат зубами,

Что спутаю – где мы, а где они…

 

И я пойму – из кружки той глотая –

Что нет границы, что “они” и “мы” –

Одна любовь, едина плоть святая –

Средь саванной, январской яркой тьмы.

 

ВСТРЕЧА С САМАРЯНКОЙ

Проходные дворы и метельная хмарь.

Рельсы страшно остры, и машинная гарь.

 

А за темью двора – хвост павлиний реклам,

Небеса, как дыра, да расстрелянный храм.

 

Пробежал проходным… Блеск ты, уличный гул!

Из цигарки Он дым жадно так потянул.

 

И внезапно – из тьмы – по шубейке – коса.

А вокруг – ночь, дымы, голоса, голоса…

 

“Ты куда?” – “Я – домой.

Детям я – молоко…”.

“Посиди миг со мной.

Это – просто, легко”.

 

“Ты рехнулся! Ты пьян…”.

Папироса – во снег.

“Каждый лоб – осиян.

Каждый зверь – человек”.

 

“Ну, мужик, ты даешь!..

Так присядем – давай?..”.

В сумке – клады: и нож,

И тугой каравай.

 

И под снежной тоской,

Под метельною мглой

Говорят, говорят,

Говорят – всей душой.

 

Тяжек белый наряд. Мир неоновый слеп.

Говорят, говорят и едят теплый хлеб,

 

Поправляет Ему снеговой воротник:

“А тебе бы жену, одинокий мужик!..”.

И глазами блестит: я, мол, тоже одна…

И реклама горит в высоте, ледяна.

 

Это двое чужих, это двое родных:

Умоталась невеста, печален жених –

Баба в шубе потертой, с кухонной сумой,

Подгулявший рабочий, – пора бы домой,

Да смолит он, прищурясь, цигарку свою,

Да целует в ночи Самарянку свою –

Близ колодца ветров, близ колодца снегов,

Ибо вечна Любовь,

быстротечна Любовь.

 

* * *

Куда мы премся, милые, огромною толпой?

Что будет за могилою – побудка и отбой?

Куда идем мы, родные?..

А там, куда идем,

Веселые, голодные, под снегом и дождем, –

И плясуны площадные, и сварщики ракет,

И судьи, беспощадные, когда пощады нет,

Чугунные военные и мастера сапог,

И черною Вселенною идущий грозно Бог, –

Там полыхает сводами, там чахнет под замком

Над новыми народами

Он – Сумасшедший Дом!

 

Там снова скажут правила, как надо есть и пить,

Какая доза радости и польза – в горе жить…

Там снова, чуть замешкайся, прикрикнут: “Лечит труд!” –

И в шахту – тьму кромешную – целебно уберут…

 

Чаек попьем на тумбочке… Да вафлей похрустим…

Дурак ты, а я дурочка, – так вместе погрустим!

Покуда нам забвения под кожу не ввели,

Покуда откровение – все запахи Земли,

Лицо сестры заплывшее, бегущей со шприцом,

И Время, вдруг застывшее

Возлюбленным лицом.

 

ПЛАЧ ОВИДИЯ ПО ПУСТОТЕ МИРА

Мне ветер голову сорвет.

Кусты волос седые – с корнем

Мне выдерет. Застынет рот.

 

Подобны станут травам сорным

Слепые пальцы. Небо жжет

Алмазной синью зрак покорный.

 

Взвивается поземки сеть.

Я рубище давно не штопал.

Забыл, как люто пахнет снедь.

Забыл – в амфитеатре хлопал

Рабу, разбившемуся об пол.

Красиво можно умереть.

 

А мир великий и пустой.

В нем пахнет мертвою собакой.

В нем снег гудит над головой.

 

В нем я стою, полунагой,

Губа в прыщах, хитон худой,

Стою во прахе и во мраке,

Качаю голой головой.

 

Стою, пока еще живой.

…Изюмы, мандарины – звезды

Во хлебе неба. Эта снедь

Еще не съедена. Как просто.

Как все отчаянно и просто:

Родиться. Жить. Заледенеть.

 

ЯР. ХОР ЦЫГАН. ОТЧАЯНИЕ

Ах, ты пой, ты пой, ты пой, душа, со мной,

Раскрасавица моя!

По Москве, родной, резной да ледяной,

Меж людей ступаю я.

 

Меж богатых, сладких, золотых домов –

А за окнами – тоска одна…

Там живая, там великая любовь

В хрусталях погребена.

 

Как в меня плюют огнями фонари!.. –

И в лицо, и под ребро…

Как мне руки тянут нищие мои

Возле жернова метро!

 

И метель меня бьет, глядит в меня наган,

Глядит нож из кулака…

Эх, пойду, душа, пойду с толпой цыган,

Сброшу кружево платка!

 

Юбки их во вьюге, как яблоки, красны,

Кисти шалей – крови струйки: брызнь!..

Кто без мужа, без любимой без жены,

С ними вместе танцуй в жизнь!

 

С ними вместе – по Волхонке, по Кремлю,

По Никитской, по Тверской…

Ах, цыгане, больше жизни вас люблю,

Ваши серьги над щекой!

 

Вместе мы втанцуем в бешеный Арбат.

Пальцы снега по гитаре бьют.

Эх, цыгане, не воротимся назад,

Эх, пускай нас впереди – убьют!

 

Сливой глаза мне, цыганочка, блести.

Прядь метель низает в жемчуга.

Никогда я жизни не скажу: “Прости!” –

Пусть убьют меня снега.

 

Пусть бродяга пьяный выстрелит в меня

Или офицер, кому наган – Псалтырь, –

Никому не отдам небесного огня,

Шалью завяжу Простор и Ширь!

 

По буранному бульвару, цыгане, мы придем

В зеркалами залитый кабак.

Там горлышки шампанского – серебряным дождем!.. –

Льются в рот, за шиворот, в кулак.

 

Скидавай, цыганки, шубки да платки!

На колени к боровам садись!

Я монистом медным вкруг твоей руки,

Черно-смуглой, обовьюся, жизнь…

 

Ну, давай, давай, все на столы мечи –

Всю хвалынскую икру!

Ну давай, душа, пляши в седой ночи –

Средь бутылок, на живом ветру!

 

Эх, наш снег,

наш век кончается, народ, –

Так в вишневой бахроме пляши,

Так пускай лимона слиток целует жадный рот

За помин живой души!

 

Вихри юбок кровью крутят между блюд!

Блуд гитары! Где Конь Блед?!

Неужель, цыгане, ужели все умрут,

Деревянный напялят все жилет?!..

 

Я не верю! Милые! Не верю! Не ве…

Лбом на мрамор столешницы вались…

А в глотку блин толкает, а кости в рукаве –

Молодая, эх, чужая жизнь!

 

Я свое, цыгане, прожгла и прожила –

В узел связаны веревки дорог… –

Так спляшите, махаоны, мне жизнь мою дотла,

Всю прожгите колесами серег!

 

Все спляшите – злую сибирскую метель,

Все гранаты – на рынке в чести!

Все спляшите – вагонную утлую постель,

Чай горячий в ледяной горсти…

 

Все станцуйте – замерзлый рыбный обоз,

Я за ним в Москву в лапоточках шла…

Крест нательный золотых прозрачных слез,

Как метлою я Москву мела…

 

Все сыграйте – всех веселых мужиков,

Что мне врали: “Люблю!..” – да на бегу…

Плащаницы все раскинутых снегов!

Помоги – обернуться не могу

 

Я в расшитую реками, озерами ткань,

Где бураном вышит Божий Крест…

Что вонзила глаз в меня, кабацкая дрянь?!

Где Норд-Ост мой, где Зюйд-Вест?!..

 

Нет креста ветров. Нет вериг дорог.

Только эта пляска есть – во хмелю!

Только с плеч сугробных – весь в розанах – платок:

Больше смерти я жизнь люблю.

 

Ты разбей бокал на счастье – да об лед!

Об холодный мрамор – бей!

Все равно никто на свете не умрет,

Распоследний из людей.

 

А куда все уйдут?!.. – в нашей пляски хлест!

В нашей битой гитары дрызнь!

 

Умирать буду – юбка – смерчем – до звезд.

Больше жизни

люблю я жизнь.

 

НЕВЕРИЕ ФОМЫ

…Страна, держава гиблая –

Туманы все великие,

Вокзалы неизбывные,

Полны чудными ликами…

Да поезда товарные,

Взрывчаткой начиненные, –

Да нищие пожарные,

В огонь навек влюбленные…

Россия,

сумасшедшая!

Тебя ли петь устану я?

В грязи твоей прошедшая –

В какую святость кану я?!..

В откосы, где мальчишки жгут

Сухие листья палые,

В заводы, где, проклявши труд,

Мы слезы льем подталые?..

Полынь, емшан, седой ковыль,

Кедрач, органом плачущий, –

Да инвалидный тот костыль,

Афганский, рынком скачущий… –

Базарный гвалт очередей,

Котел кипящий города –

Да лица выпиты людей –

Идут, Предтечи Голода…

Пивной буфетчицы живот…

Костистые ломбардницы… –

А кто во флигеле живет? –

Да дочь наркома, пьяница…

 

Страна, держава гиблая!

Подвалов вонь несносная… –

Неужто – неизбывная?

Неужто – богоносная?

Неужто Ты еще придешь,

Христе наш Боже праведный,

Из проруби глоток глотнешь

Да из реки отравленной?

Гляди – не стало снегирей

И соловьиной удали, –

Гляди, Христе,

гляди скорей,

Пока мы все не умерли!..

 

Не верю я, что Ты придешь!

В Тебя – играли многие…

Ты просто на Него похож –

Глаза большие… строгие…

Округ главы твоей лучи –

Снега, небось, растопятся!..

А руки, словно две свечи,

Горят – сгореть торопятся…

 

Не верю!

Отойдите все.

Голодная, забитая,

В солярной, смоговой красе –

Земля – Тобой забытая…

И чтобы Ты явился вновь,

Во славе, не крадущийся, –

Когда Малюты жгли любовь

Церквей Твоих смеющихся?!

Не верю!..

Покажи ладонь…

 

Обочь Христа сиял покой.

Из раны вырвался огонь.

И очи защитил рукой

Фома!

 

…Держава горькая,

Земля неутолимая –

Над водкой и махоркою –

Глаза Его любимые…

 

В глаза Ему – да поглядеть…

Поцеловать ладонь Ему…

 

…Теперь не страшно полететь

По мраку по вороньему.

Теперь не страшно песню петь –

Указом запрещенную!

Теперь не страшно умереть –

Любимому,

Прощенному.

 

РЕВОЛЮЦИЯ

Это тысячу раз приходило во сне.

…Площадь. Черная грязь костоломных снегов.

Лязги выстрелов. Рваное небо в огне.

И костры наподобье кровавых стогов.

 

На снегу, рядом с лавкой, где надпись: “МЪХА”,

В копьевидных сполохах голодных костров,

В мире, вывернувшем все свои потроха

Под ножами планет, под штыками ветров,

 

В дольнем мире, где пахнет карболкой и вшой,

И засохшим бинтом, и ружейною ржой, –

Тело тощей Старухи прощалось с душой,

Навзничь кинуто за баррикадной межой.

 

Поддергайчик залатан. Рубаха горит

Рваной раной – в иссохшей груди земляной.

Ангел снега над нею, рыдая, парит.

Над костром – мат солдатский, посконный, хмельной.

 

И рубахи поверх ярко выбился крест.

И по снегу – метельные пряди волос.

Кашель, ругань, и хохот, и холод окрест.

Это прошлое с будущим вдруг обнялось.

 

А Старуха лежала – чугунна, мертва.

Так огромна, как только огромна земля.

Так права – только смерть так бесцельно права.

И снега проходили над нею, пыля!

 

И под пулями, меж заревой солдатни,

Меж гуденья косматых площадных огней

К ней метнулась Девчонка: – Спаси! Сохрани… –

И, рыданьем давясь, наклонилась над ней.

 

А у Девочки той стыл высокий живот

На густом, будто мед, сквозняке мировом…

И шептала Девчонка: – Робенок помрет… –

И мечтала о нем – о живом! О живом!

 

Через звездную кожу ее живота

В пулевом, бронебойном, прицельном кольце

В мир глядела замученная красота

Царским высверком на пролетарском лице.

 

В мир глядели забитые насмерть глаза

Голодух, выселений, сожженных церквей,

А Девчонка шептала: – Ох, плакать нельзя…

А не то он родится… да с жалью моей!..

 

И себе зажимала искусанный рот

Обмороженной белой худою рукой!

А Старуха лежала. И мимо народ

Тек великой и нищей, родною рекой.

 

Тек снегами и трупами, криком речей,

Кумачом, что под вьюгою – хоть отжимай,

Тек торчащими ребрами тонких свечей

И командами, что походили на лай,

 

Самокруткою, что драгоценней любви!

И любовью, стыдом поджигавшей барак!

И бараком, что плыл, словно храм на Крови,

Полон детскими воплями, светел и наг!

 

Тек проселками, знаменем, снегом – опять,

Что песком – на зубах, что огнем – по врагу!

 

…И стояла Девчонка – Великая Мать.

И лежала Старуха на красном снегу.

 

ВАВИЛОН

О, коли Время можно загасить

Одной ладонью голой,

как свечу!..

 

Здесь, в Вавилоне, не протянут пить.

Сорвут с плечей рогожу и парчу.

Здесь Вавилон. Его оскал зубаст.

Его глаза звериные красны.

Он слямзит, выжрет, оболжет, продаст.

Он маску мира вздел на рык войны.

По улицам его трусят, трясясь,

Людишки. Морды лошадины их.

И бьется нежное лицо, как белый язь,

В дегтярных топях кабаков ночных.

Я вижу ангелов. Всех херувимов зрю.

Всех серафимов я в анналы лба

Запхала. Вавилонскую зарю

С натуры малевала я, слепа.

 

Заплеванный мой, каменный мешок,

Любимый город может спать споко… –

Ну, выпьем, Вавилон, на посошок.

Простимся. Разрываться нелегко.

Я дочь твоя. Я дырь твоя и брешь.

Церковная – в За-русско-речье – мышь.

Ты тесаком мне пуповину режь,

Свиным ножом!

Я заплачу барыш.

 

От улиц блестких, хлестких, дождевых;

От красных башен – зубья чеснока,

Моркови ли, где колокольный дых;

От кусов снега – белого швырка

Купецкого; от ночек, где подвал

Ворочался всем брюхом мне навстречь,

Бутылью, койкой, куревом мигал,

Чтоб закавыкой заплеталась речь,

Чтоб лечь живее,

чтоб обнять тесней,

Чтобы мертвей – метлой в ночи!.. – уснуть…

От воплей Вавилонских матерей,

Чей за сынов гробами – зимний путь;

От следа той Боярыни саней –

Двуперстье – ввысь! – на горностай-снегу;

От подземельных, воющих огней,

Что розвальни железны на бегу

Рассыплют… –

от разряженных цариц,

От нищенки, кудлатой, как щенок, –

Иду я прочь от лучшей из столиц,

Эх, розвальни мои – лишь пара ног!

 

Я ухожу навек, мой Вавилон.

Москвища ты, Москвишечка, Москва –

Тоска; Москва – Молва; Иван спален

Великий – почернела голова.

Пророчу велий в будущем пожар.

Тебе ли сажи, мать, не занимать?!..

Пророчу огненный, над грузным снегом, шар –

Он все сожжет. Он будет век летать.

 

И дядьки пьяные, бутылки ввысь подъяв

С-подмышек, из-за пазухи, крича:

–  Гори, блудница!.. Смертью смерть поправ!.. –

В меня как дунут, будто я – свеча!

Весь люд мой Вавилонский заорет!

Костер пожрет и жемчуг и мешок!

Я ухожу навек, о мой народ.

Кто крикнет вам, что жив на небе Бог?!

За все грехи. За крупяную мышь

Зашкафной лжи. За сердце, ног промеж –

Костер Московский,

весело горишь,

Огнь Вавилонский,

души живы ешь!

И, мразь и князь, калека и юрод,

По стогнам,

по соборам,

под землей –

Пребудут все в огне – святой народ,

И – мученства венец – над головой!

 

Сгорит мой Вавилон! Сгорит дотла.

Я так любила – в сердце нищеты,

В обломках досок, где жила-плыла, –

Кремль ненаглядной, женской красоты.

Я церкву каждую, как тетку во платках,

За шею обнимала, омоча

Слезами грудь ей… Ты живи в веках.

А я сгорю. Такая я свеча.

А я сожгусь. Истлеет в пепел нить.

Развышьет сажа вьюжную парчу.

 

О, если б Время злое загасить

Всей жизнью бедной, голой, –

как свечу…

 

ВСЕПРОЩЕНИЕ

Нынче я прощаю всех, кто меня замучил.

Брызнет нимбом яркий смех – звездою падучей.

 

Вот и мученица я!.. Вниз гляжу, незрима:

Вот и вся моя семья – в небе херувимы.

 

Ну, а вы, родные, вы?!.. – Жалкие людишки!..

Не сносить вам головы, не казать подмышки.

 

Выгорел мой век дотла – черною обедней.

За подачкой из горла я стою последней.

 

Снегом я – за ратью рать – сыплюсь миру в раны.

Мне не страшно умирать: лисьей песней стану.

 

Стану волчьей хрипотой, хищной и святою, –

Закружусь над молодой головой златою…

 

Как завою, запою! Как забьюсь колюче

Я – у жизни на краю – в судорге падучей!

 

А златая голова задерется в небо…

Слышишь, я жива, жива!.. Сыплюсь белым хлебом!

 

Сыплюсь черным снегом вниз! Языком горячим

Всю лижу живую жизнь в конуре собачьей!

 

Всех целую с вышины! Ветром обнимаю!

Всех – от мира до войны – кровью укрываю…

 

Прибивали ко Кресту?!.. Снег кропили алым?!..

Всех до горла замету смертным одеялом.

 

Штопка, вязка, птичий пух, шерстяная замять…

Плачет псом небесный дух. Воет волком память.

 

Сердце – наледь.

Кости – лед.

…В кабаке постылом

я вливаю кружку в рот

С занебесной силой.

 

И, кругом покуда смех, чад и грех вонючий, –

Плача, я прощаю всех, кто меня замучил.

 

* * *

Бей, бей ломом в лед,

Хилый дворник, бей.

Топ, топ, мой народ,

Мимо всех скорбей.

 

Бух, бух!.. – рукавиц

На морозе – жесть.

Бог, Бог, для синиц,

Ты, наверно, есть.

 

“Пить, пить!” – у крыльца –

Крошево, вино…

Бить, бить

                  до конца

Лед – мне – суждено.

 

(http://denlit.ru/index.php?view=articles&articles_id=2901)

Страница 1 из 812345...Последняя »