Вологодский литератор

официальный сайт
0
33
Олег Федотов

Олег Федотов:

КОРМИЛОВ ?.. И КОРМИЛЕЦ, И КОРМЧИЙ (памяти друга)

Первая встреча

                           

Середина 70-х гг. Место действия конференц-зал Института мировой литературы. Идет очередное заседание научно-исследовательской группы по изучению стиха русской поэзии и версификационной культуры народов СССР под председательством члена-корреспондента АН, ведущего в ту пору теоретика литературы и маститого стиховеда Л. И. Тимофеева, автора многократно издававшегося учебника «Основы теории литературы»[1]  и «Очерков теории и истории русского стиха»[2]. Обсуждаются доклады, посвященные возрожденным в 60-70-е гг. проблемам структуры стихотворной речи, ее органическим связям с метрикой, ритмикой, строфикой, звуковой организацией текста, а главное с идейно-тематическим содержанием соответствующих произведений. Леонид Иванович настаивает на безусловном примате содержания над формой, и особом статусе слова в условиях «единства и тесноты стихового ряда» (Ю.Н. Тынянов).Оно, по его мнению, существует в стихе  не изолированно, само по себе, но «связано с другими словами общей интонацией, образующей фразу, фраза передает ему свою содержательную и эмоциональную окраску, вводит его в речь лирического героя», поскольку «нет ни одной грани стихотворного произведения, которая могла бы быть осуществлена вне слова, не представляла бы собой ту или иную форму взаимодействия с ним, не ощущалась бы как часть общей единой системы»[3]

Среди присутствующих ведущие стиховеды страны: не менее авторитетный, хотя и не обремененный столь высокими академическими регалиями верный ученик и последователь Б.В. Томашевского ленинградец В.Е. Холшевников и несколько его земляков Л.Е. Ляпина, Т.С. Царькова, М.А. Красноперова;глава алматинской стиховедческой школы А.Л. Жовтис с тянущимся за ним опасным шлейфом диссидента,его ученица Л.Л. Бельская;уроженец той же Алматы, но возглавивший кафедру литературы по соседству в столице Киргизии Фрунзе (будущем Бишкеке) Е.К. Озмитель, его коллега Т.С.Гвоздиковская;моложавый, но уже со стальной щетиной ранней седины на голове смолянин В.С. Баевский;обаятельный балагур из Пензы строфолог и лермонтовед К.Д. Вишневский; а также москвичи С.И. Гиндин, А.А. Илюшин, С.В. Калачева, Б.П. Гончаров, М.Л. Гаспаров, Ю.Б. Орлицкий (тогда еще представлявший Самару)и, несколько особняком,склонные к теоретическому осмыслению своего творчества поэты-верлибристы В.П. Бурич и В. Куприянов. Были также представители Горного Алтая, Якутии,Армении (Р.А. Папаян), Белоруссии (В.П. Рагойша), Эстонии (Ю.И.Минералов и ЯакПыльдмяэ), Молдавии (Т.И. Островская-Лаптскару и М.П. Цебоева), Украины (М.М. Гиршман и Н.В. Костенко) и др. Не помню, был ли на том заседании кто-либо из эпизодическинаезжавших зарубежных гостей: Йен Лилли из Новой Зеландии и Берри Шерр из США.

После того, как тяжело заболевший Леонид Иванович отошел от дел,выделились более молодые лидеры.Официальным руководителем группы был назначен Вадим Кожинов, но фактически все организационные функции на правах преданного ученика Тимофеева взял на себя Б.П. Гончаров, публично усомнившийся в том, что алгеброй можно поверить гармонию. Принципиальным его антагонистом был, как мне потом стало ясно, Михаил Леонович Гаспаров, который, по словам Холшевникова, один стоил целого научно-исследовательского института. Незадолго до описываемого заседания я имел случай в полной мере убедиться в справедливости столь лестной характеристики. Он, тогда еще кандидат наук, вместе с Ефимом Григорьевичем Эткиндомбыл оппонентом на защите моей кандидатской диссертации о фольклорных и литературных корнях русской рифмы, которая состоялась в 1971 г.

Обсуждение одного из концептуальных докладов проходило весьма бурно.Друг другу  противостояли, с одной стороны, Гаспаровс единомышленниками, ощущавшие себя  наследниками формализма, разделявшие некоторые идеи структурализма и применявшие наряду с филологическими точные методы исследования (теорию вероятностей, теорию множеств и статистику), а, с другой стороны, немногочисленные приверженцы вульгарно-социологических идей в откровенно демагогической трактовке Гончарова.  Выступали, что называется зубры. Я в ту пору все еще набирался опыта, пополняя свои стиховедческие познания и стремясь сориентироваться в противоборствующих мнениях, поэтому к спорам только прислушивался. Каково же было мое изумление, когда слóва попросил стройный молодой человек с буйной шевелюрой, отливавшей густым темным золотом. Позднее, когда он обзавелся еще и бородой, а кудри засверкали серебром, любимой его шуткой стало: подешевел…

Он говорил на редкость уверенно и аргументированно, четко формулируя свои мысли, нимало не смущаясь столь представительного собрания. Было видно, что незнакомец отстаивает свою собственную, тщательно обдуманную концепцию, стремясь избежать крайностей обеих противоборствующих сторон. В перерыве я подошел к нему познакомиться. Он скромно представился:– Сергей Кормилови уточнил: фамилия моя не от «кормить», а от «кормила» (рулевого весла). Я тут же вспомнил каламбурно-омонимическую рифму Валерия Брюсова: «Ты белых лебедей кормила, / Я рядом плыл, сошлись кормила». Из разговора выяснилось, что он выпускник МГУ, недавно поступил в аспирантуру при кафедре теории литературы, пишет диссертацию о принципе художественного историзма в русской прозе 1860-х гг., но более всего его интересует стиховедческая проблематика.

И в самом деле, через год или два, в 1977 г., им была опубликована исключительно яркая и важная в методологическом плане статья «К формально-типологической систематизации нового русского стиха», где плоской линейной типологии Баевского, располагавшего  формы стиха по убывающей строгости их метрической упорядоченности: система альтернирующего ритма (хорей и ямб) – система трехсложных стоп (дактиль, амфибрахий, анапест) – дольники – тактовик – акцентный или чисто-тонический стих – свободный стих – далее следует проза[4], он остроумно противопоставил стереоскопическую модель взаимодействия неоднородных сущностей, вроде «множества гребешков с зубьями разной длины, в разных плоскостях, под разными углами сцепившихся друг с другом»[5]. Понятно, что этот пластичный образ мог появиться в голове ученого, отнюдь не чуждого образного мышления, свойственного поэту. Кстати сказать, как и многие стиховеды, Сергей писал стихи, не только в молодые, но и в зрелые годы. Писал, понятное дело, не для печати, для себя и для практической проверки некоторых своих теоретических положений.

 

Партийность,классовость, и народность

 

Окончательное сближение между нами, стремительное и в чем-то парадоксальное, но, как оказалось, удивительно прочное, на всю оставшуюся жизнь, произошло далеко от Москвы, еще на одной стиховедческой конференции, состоявшейся во Фрунзев 1980 олимпийском году. Заселили нас в одном гостиничном номере. Первая ночь прошла в отчаянных спорах о том, достойно ли состоять в партии, которая настаивает на демагогическом принципе партийности и напрочь исключает инакомыслие. То, что его не только приняли сначала в кандидаты, потом  в члены партии, но и впоследствии, если не ошибаюсь, включили в состав партбюро факультета, мой визави считал для себя большой честью. Чем больше прогрессивно мыслящих людей вступит в партию, полагал он, тем скорее она в корне преобразится. Я возражал, настаивая на непреложной, как мне казалось тогда, истине, что скорее преобразятся, превратившись в конформистов, сами «засланные казачки»-«прогрессисты». Разошлись наутро ни с чем, каждый остался при своем мнении, но возникшей между нами взаимной симпатии этот итог ни на йоту не поколебал. Затем были конференции в Алматы, Ереване, Ставрополе, Ленинграде, где мы продолжали дискутировать, стремясь убедить друг друга в своей правоте, а потом с 1982 г. я перебрался из Владимира в Москву и наши дружеские встречи стали регулярными.

После перестройки Сергей Иванович окончательно разочаровался в своих коммунистических иллюзиях, с горечью убедившись в том, что даже будучи на руководящих постах, партию изнутри не переформатировать. Стоит ли удивляться, что на одном из факультетских партсобраний он демонстративно вышел из рядов КПСС, положив членский билет на стол президиума. Этот жест лишь отчасти напоминает жест Ивана Карамазова, «почтительнейше возвращавшего богу «входной билет в вечную гармонию», поскольку что-что, а гармония в государстве с однопартийной системой давным-давно была безнадежно утрачена.

Пожалуй, только сейчас я дозрел до амбивалентного видения спорной тогда для нас обоих проблемы.Революция, как и любая стихия, природная или общественная, не может оцениваться однозначно как зло или, наоборот, благо. То же самое можно сказать и об исторической роли коммунистической партии, и ее «тонкошеих» вождей, которые в условиях насильственно насаждаемого атеизма непроизвольно обожествлялись,а их «светлые образы», отчуждаясь от реальных прототипов,сакрализировались, мобилизуянарод на фанатизм и подвижничество. Умирая «за Родину, за Сталина», советские люди меньше всего имели в виду реальную личность «кремлевского горца» с его жирными пальцами и тараканьими усищами. Для них он был идеальным символом, некой обобщенной святыней, одним словом – Вождем.

Узурпировавшая руководящие функции государства партия нарекла себя «честью, умом и совестью» целой эпохи. И удивительное дело, этот ореол непогрешимости, бесцеремонно присвоенный ею, эффективно работал, пока не наступило прозрение… То, что демагоги-политработники называли принципом «демократического централизма», на самом деле оказалось мощной управленческой вертикалью, сумевшей сплотить многонациональный народ для отпора чудовищной военной машине фашизма, поработившей практически всю Европу.

Сходным образом, едва ли не насильно была осуществлена и так называемая культурная революция, просветившая темную неграмотную страну и превратившая советский народ в самый грамотный и читающий народ в мире, до сих пор не утративший светлую веру в высокие, как горы, идеалы.

Приходится признать, что и среднее, и высшее образование, которое довелось получить нам обоим, сначала мне, а через десять лет  ему, было самым передовым по сравнению с другими странами и, увы, сегодняшним его состоянием у нас. Уже потом, значительно позже, в 90-е и нулевые годы начались, не побоюсь этого слова, преступные, ориентированные на западные образовательные стандарты реформы, с насаждением отчуждающей обучаемых от обучающих Болонской системой и бездарным ЕГЭ, провоцирующим и учеников, и учителей на примитивное натаскивание, на усвоение стандартного минимума навыков и элементарных знаний.

Все эти наболевшие проблемы, встречаясь, мы регулярно обсуждалим ежду собой, возмущались наглым засилием чиновничества в нашей вузовской жизни, бесконечной погоней за рейтингами, высосанными из чиновничьего пальца критериями эффективности, интенсивности цитации, престижности публикаций и прочей отвлекающей от живого дела ерунды. Более всего нас раздражало требование составлять по установленному ранжиру никому кроме контролирующих нас чиновников не нужные рабочие программы, как будто преподаваемые нами дисциплины могут быть разъяты, как труп в анатомическом театре, как будто чтение лекций и проведение семинаров не живое творчество – у каждого на особицу, а докучное рутинное ремесло!

Достаточно было представить себе Ломоносова, Менделеева, Лихачева, Бахтина, Гаспарова – великанами, опутанными липкой паутиной лилипутских регламентов, циркуляров, классифицированных «компетенций» и идиотских инструкций, чтобы  задаться вопросом,когда же, наконец, мы прозреем и осознаем, что крапивное семя чиновников от образования и науки расплодилось до безобразия и активизировалось до такой степени, что превратилось в ту самую воспетую Твардовским «машину скорой помощи», которая «сама режет, сама давит, сама помощь подает»? Но путей эффективного выхода из затянувшегося кризиса, при удручающей пассивности и разобщенности нашего педагогического и научного сообщества, при полном попустительстве псевдопрофсоюзов и такого же беззубого искусственно созданного Профессорского собрания,никак не противодействующего реформаторскому зуду министерских «новаторов», мы не видели[6]. Один из самых глубоких комментаторов и интерпретаторов толстовской эпопеи «Война и мир», мой друг как правило завершал наши невеселые разговоры замечанием, что, слава Богу, кроме мысли народной мы еще можем утешаться мыслью семейной…

Кормилов имел все основания гордиться своей родословной – отцом Иваном Ефимовичем, офицером из рязанских крестьян, рано ушедшим из жизни в 48 лет, но дослужившимся до звания подполковника, матерью Любовью Федоровной, заслуженной учительницей, уроженкой алтайского г. Рубцовска, чуть ли не вдвое пережившей своего супруга, воспитавшей и выведшей в люди троих детей. Нам обоим было приятно сознавать, что наши отцы носили одно и то же имя и что оба, в прошлом деревенские жители, стали офицерами равного звания, только разных родов войск: его – авиатор, мой – моряк, капитан 2 ранга. И, естественно, оба гордились своими крепкими крестьянскими корнями.

Родившийся в Москве Сергей имел полное право считать себя интеллигентом во втором поколении, ничем никому не обязанным, кроме любимых учителей, всего добившимся собственными силами, трудом и талантом. С особым пиететом он относился к Пушкину, своему великому земляку, тоже по рождению москвичу и тоже родившемуся 6 июня, лишь на полтора с небольшим века ранее. Помнится на одном из научных форумов в Петербурге, между филологами, представителями двух соперничающих столиц, завязался шутливый спор, какая из них имеет больше заслуг перед нашим национальным гением? Петербуржцы настаивали на приоритете «града Петрова» на том основании, что поэт получил образование в Царском Селе и львиную долю своей жизни провел в их городе. Реплика Кормилова была обезоруживающей:  но Пушкин родился в Москве, а здесь, в Петербурге, его убили!

Сам он, однако, любил Ленинград/Петербург не менее нежно и преданно, чем родную Москву. Знал его, что называется, наизусть, мог рассказать о любом храме, памятнике, мосте или достопримечательном здании, назвать имя архитектора, определить его приверженность к тому или иному архитектурному стилю, описать обстоятельства строительства, декор и особенности планировки, поведать о знаменитых жильцах или литературных героях, которых заселили туда писатели. Знания его были столь основательными, что провести, например, по маршруту Родиона Раскольникова он мог столь же блестяще, что и такие признанные экскурсоводы по Петербургу Достоевского, как Б.И.Бурсов, Б.Ф. Егоров или А.М. Панченко.

С еще большим энтузиазмом он знакомил своих коллег и учеников с московским улицам. Как, впрочем, и с улицами любого другого города: Киева, Еревана, Баку, Рима, Варшавы, Твери, Ярославля, обоих Новгородов, Пскова, Казани, Парижа– где он только ни побывал! Обладая феноменальной памятью и неукротимой любознательностью, он азартно путешествовал по разным городам и странам, загодя изучая их по первоисточникам, вследствие чего мог корректно поправить любого экскурсовода или сам провести увлекательную экскурсию. Пять лет проучившись в Казани, а потом восемь с половиной лет проработав в польском городе Ченстохове, я не узнал о них и десятой доли того, что поведал, навестив меня, мой друг.

Особенно запомнилось мне, как по окончанию стиховедческой конференции в Институте русского языка на Волхонке, Кормилов четыре часа кряду держал в напряжении два десятка ее участников, описывая достопримечательности всего лишь одной улицы по соседству –  Пречистенки. Закончилась экскурсия лишь после того, как разразился сумасшедший ливень. Впечатления после его потрясающего монолога лично у меня были столь сильны, что в голову запала идея постараться в будущем склонить его к регулярным телевизионным экскурсиям, примерно таким, какие проводил в Петербурге А.М. Панченко. Он было соглашался, но в решающий момент каждый раз ссылался на какую-нибудь неотложную работу.

Можно пожалеть также и о том, что не удалось воплотить в жизнь задуманный нами том Литературного Москвоведения. Мы собрали команду из десяти авторов, подав заявку на грант, но в РГНФ проект отклонили из-за его почему-то неприемлемой педагогической направленности, хотя после этого я не без успеха провел в рамках Московского института открытого образования курс занятий с учителями-словесниками, организовав«постоянно действующую»[7] творческую лабораторию для создания и использования на уроках литературы виртуальных экскурсий по достопримечательностям Москвы и других городов, связанных с жизнью и творчеством русских писателей. Мы же с Кормиловым, реализуя так и не востребованный «задел»,  опубликовали серию статей, посвященных этой благодатной проблеме[8].

Живой неизбывный интерес к конкретике исторической жизни нации, отразившейся в классических произведениях отечественной литературы, позволил ему стать непревзойденным знатоком всего того, что В.Н. Турбин называл «литературным бытом». Сведения о петровской табели о рангах, чинах, должностях, обрядах, обычаях, кодексе дворянской чести,  правилах дуэли, мундирах, орденах, видах оружия, правилах карточных игр, повседневном быте и нравах купечества, духовенства, крестьянства – все было внятно ему, и он охотно, увлеченно делился своими знаниями с аудиторией в авторском курсе «Социально-исторические реалии в русской литературе», читанном им нескольким поколениям студентов не только в МГУ, но и в других вузах.

А как он был хорош в неофициальном общении – исключительно  хлебосольный радушный хозяин, щедро привечавший своих гостей. Моя жена-белоруска в корне изменила свое, прямо скажем, предвзятое представление  о необщительных, замкнувшихся в своих квартирах «маскалях», после того, как Кормилов пригласил нас навестить его дома. Нежданно-негаданно прибыл еще один гость из далекой Якутии, с которым хозяин сошелся во время своих многочисленных поездок по стране. Он явился не один, а с малолетним сыном и … трехлитровой банкой дефицитной в ту пору красной икры. Кормилов, не долго думая, открыл ее, поставил на стол и вручил каждому гостю по столовой ложке: – Ешьте!

Но самым примечательным номером подобных застолий дома ли, на конференциях было, безусловно, сольное исполнение Кормиловым песни на слова Ивана Никитина «Ухарь-купец», текст которой в народной обработке он записал еще будучи студентом во время фольклорной экспедиции. Исполнял он ее совершенно бесподобным образом, как искрометный лубочный спектакль, разыгрывая роли всех действующих лиц, но в особенности, конечно, заглавного персонажа. Очевидно ему был по-настоящему близок этот любимый народом тип. Никто из слушателей не оставался равнодушным, каждый раз его просили исполнить эту песню на бис. И он охотно, не жеманясь, отдавался песне снова и снова, импровизируя и добавляя после каждого куплета, скорее всего, подслушанный им от информантов рефрен:

 

 

Ехал из ярмарки ухарь-купец,

Ухарь-купец, удалой молодец

Траль-ля-ля, еще раз траль-ля-ля,

Ухарь-купец, удалой молодец.

 

Стал он на двор лошадей покормить,

Вздумал деревню гульбой удивить,

Траль-ля-ля, еще раз траль-ля-ля,

Вздумал деревню гульбой удивить.

 

В красной рубашке, кудряв и румян,

Вышел на улицу весел и пьян.

Траль-ля-ля, еще раз траль-ля-ля,

Вышел на улицу весел и пьян…

 

Правда, этой фирменной песней весь его вокальный репертуар и исчерпывался. Очень редко он добавлял стилистически близкую балладу на слова Всеволода Крестовского «Ванька-ключник», тоже, видимо, позаимствованную от народных исполнителей в студенческой юности. Но «Ухарь-купец» ему был несравненно ближе, как будто он сочинил его сам, и слова, и напев, и неподражаемую мелодраматическую режиссуру.

Мой тесть, знаменитый белорусский поэт Олег Лойко, впечатленный его пением, посвятил ему одноименное стихотворение:

 

 

УХАР-КУПЕЦ

Прафесару Кармiлаву

Думаў я, думаў

Шчасцю – капец,

Да едзесабеедзе

Ухар-купец;

 

Едзе, бопекных

Шмат наўколдзяўчат,

А прыiх мамуляў

Iсуровых тат;

 

Едзе, боў кiшенi

Рубль звiнiцьiзлот,

А ўдушы – не меней

Далiкатныхпсот;

 

Едзе, прыпявае,

Справы сваёй спец,

А цiён – прафесар,

А цiён – купец;

 

<…>

Эх, калi я – ухар,

Дык жа ж ухарну:

Вашуюдзявуху

Да сэрцапрыгарну;

 

Прыгарну не недзе,

Бопеснi – не канец:

Едзе, ах,едзе

Ухар-купец!..[9]

 

Белорусский поэт, и, кстати, тоже профессор(БГУ), уловил главное: «ухар-купец» и «прафесар» в артистичном исполнении Кормилова органично и вдохновенно слились в единое целое! В переводе «вершаў» своего белорусского коллеги на русский язык их адресат ни в коей мере не нуждался: кроме французского, он свободно владел украинским, «разумеў па-беларуску», приехав же к нам в Польшу,  с листа заговорил по-польски. Сложись его судьба иначе, он вполне мог бы справиться даже с китайской грамотой. Во всяком случае, один из его учебников переведен на китайский язык, а, оказавшись научным консультантом Гулистан Амановой, он изучил весьма отдаленную от европейских версификаций корейскую просодию, поэтому его патронаж при написании ею докторской диссертации, как и соавторство в монографии «Стих русских переводов из корейской поэзии (1950-1980-е годы)» не были простой формальностью. Я был свидетелем упорной борьбы Кормилова с монополией агрессивной группы московских корееведов, объединившихся в стремлении не допустить в свои ряды его подопечную, владеющую, в отличие от них, помимо своего родного каракалпакского еще и узбекским, китайским, корейским и японским языками. Борьба эта продолжалась без малого десять лет и завершилась-таки успешной защитой.

 

Подвижник

 

Труднее всего, а точнее, вряд ли возможно в принципе,дать исчерпывающую характеристику всему тому, что успел довести до ума Сергей Кормилов –  ученый грандиозного филологического таланта, проявивший себя едва ли не во всех сегментах многоцветного спектра литературоведческих, исторических, лингвистических– вообще, гуманитарных – дисциплин. Глубочайший знаток структуры литературного произведения, методологии, психологии творчества и поэтики художественной литературы, обе своих диссертации он защитил по специальности 10.01.08 – Теория литературы. Текстология. Его научная инициация началась в 1978 г., когда ему едва исполнилось 27 лет, блестящей защитой кандидатской диссертации на тему «Принцип художественного историзма и русская художественно-историческая литература 1860-х годов», а завершилась  в 1992 г. докторской диссертацией, в которой он обратился  к отнюдь не периферийной стиховедческой  проблеме маргинальных систем русского стихосложения. В 1995 г. была опубликована основанная на диссертационных материалах (а не наоборот, как обычно бывает) одноименная монография, а в 1999 и 2002 гг. дважды издавалось пособие для абитуриентов «Основные понятия теории литературы». До сих пор среди них же заслуженной популярностью пользуется «Современный словарь-справочник по литературе», вышедший в 1996 и 2000 гг., львиная доля статей которого была написана Кормиловым, выступившим еще и его составителем, и ответственным редактором.

Вообще же печататься он начал с 1974 г. Не удовлетворившись списком своих публикаций, первоначально насчитывавшим шесть позиций, он с юношеским максимализмом постановил к 30 годам довести его до тридцати, а к 60-ти до шестисот. В юбилейной статье, приуроченной к этой славной дате[10], мне довелось констатировать, что все поставленные цели оказались успешно достигнутыми. Полагаю, за последующие девять лет из под его пера[11] вышла еще не одна сотня работ. Во всяком случае, только в «Вопросах литературы» напечатано 15 его статей. Когда 6 июня в очередной раз поздравляя его (по традиции вместе с Пушкиным) с 69-м днем рождения, я не удержался и спросил: как ему работалось в самоизоляции, зная по собственному опыту и опыту коллег, что карантин с сопутствующими ему занятиями онлайн и неизбежной депрессией не самое подходящее время для научного творчества; к моему вящему удивлению он с удовлетворением ответил, что им написано 6 статей. И тут же одну из них об интересующей меня стихопоэтике Бродского прислал для ознакомления.

Меня всегда восхищал поистине необъятный, я бы сказал, «энциклопедический» круг его научных не просто интересов, но основательных фундаментальных знаний. Чем он только ни занимался! Неслучайно именно теория литературы стала универсальным базовым кодом его научной квалификации. Теоретики, как известно, имеют привилегию оппонировать диссертации на любую тему, при условии, правда, чтобы у них были еще и публикации аналогичной проблематики. Для Кормилова такая оговорка была излишней. Он чувствовал себя, как рыба в воде, и в истории литературы, не только, кстати, русской, но и украинской, и  белорусской, и каракалпакской, и азербайджанской, и грузинской, и казахской, и армянской, и корейской, и в истории русской критики, и в методологии, и в стиховедении, и в истории отечества, и в лингвистике, а также в творчестве самых разнообразных поэтов, прозаиков, драматургов. Особенно ярко энциклопедизм филологической подготовки проявлялся в кормиловских рецензиях. Наверное их наберется у него не менее сотни. Предметом его особой гордости была статья о поэтическом языке и версификационном мастерстве Владимира Высоцкого, опубликованная в журнале «Русская речь» еще в 1983 г[12]. Это был первый прорыв великого барда в академическое литературоведение. После его пионерской статьи с «невинным» заголовком творчество народного любимца стало предметом не только критических оценок, но и серьезного  научного изучения. Кстати, и сам первопроходец еще не раз возвращался как к собственно песенному творчеству Высоцкого, так и к исследованиям других высоцковедов[13].

Как теоретик он был наделен редким панорамным видением литературного процесса. В частности, именно ему принадлежит заслуга введения в литературоведческий обиход понятия «литературных общностей» и предложить весьма стройную их классификацию: 1) «синхронные» – распределяющиеся по культурно-географическому принципу континентальные регионы: европейский (с «конклавами» в Южной Африке, Северной Америке и Австралии), азиатский, африканский, латиноамериканский, которые в свою очередь членятся на региональные зоны, например: западно-, центрально-, североевропейскую, восточнославянскую и пр., представляющие в совокупности всемирную (мировую)литературу; 2) «диахронные» – таковы прежде всего литературные эпохи: «…пестрый XVIIв. в Западной Европе (остатки средневековых литератур на периферии, позднее Возрождение, маньеризм, барокко, классицизм), эпоха Просвещения (просветительский классицизм, так называемый «просветительский реализм», сентиментализм), русский XVIIIв., в котором довольно слабо различались, например, заимствованные с Запада барокко и классицизм, на исходе которого также возник сентиментализм», а также 3) общности «художественные», связанные с категориями метода и стиля: направления, течения, школы, группировки и др,. объединения писателей[14].

В его перспективных планах было создание «теоретической истории русской литературы».В пособии, рассчитанном на бакалавров и магистрантов, молодых специалистов, только приобщающихся к большой науке, он намечает своеобразную программу осуществления этого плана: «По-видимому, сначала возможны только исследования по отдельным параметрам: тематическим, “персонажным”, родовым и жанровым, стилистическим и т.д. Однако без этой предварительной работы комплексную историю литературы, с учетом не просто всех параметров, но и их взаимодействия, взаимовлияния, – не написать. Думается, в такой истории монографические главы-персоналии станут меньше, зато главы о литературном процессе “теоретизируются” и будут далеки от современных поверхностно информационных обзоров»[15].

Отдельного упоминания заслуживает его уникальный редакторский дар. После того, как им прочитана с карандашом в руке чья-нибудь статья или книга и все дефекты устранены, рукопись  смело можно было отправлять в печать, даже не обращаясь к услугам корректоров. В нулевые годы он совершил без преувеличения настоящий научный подвиг, отредактировав и откорректировав пять выпусков материалов представительных литературоведческих форумов в МГУ:  «Русская литература ХХ века: итоги и перспективы», 2000, «Традиции русской классики ХХ века и современность», 2002, «Русская литература ХХ-ХХI веков: проблемы теории и методологии изучения», 2004, 2006 и 2008.

Столь же качественной была его работа по составлению и изданию нескольких поэтических книг Маяковского  в 2000 и 2005 гг., Ахматовой в 2003 и 2008 гг., Фета и Блока в 2005 и 2006 гг. и Лермонтова в 2007 г., с его вступительными статьями и на редкость точными комментариями. С особой любовью он отредактировал в 2014 г. книгу своего незабвенного учителя Николая Ивановича Либана «Русская литература», назвав ее автора «Гением устного слова» и снабдив ее обстоятельными комментариями и вступительной статьей.[16]

Стиховед от бога, до мозга костей теоретик, он равным образом был и превосходным историком  литературы. Биографии и творчество русских писателей, особенно поэтов были известны ему так, как будто он прожил с ними общую жизнь. Его небольшая, но исключительно емкая книга «Поэзия М.Ю. Лермонтова» выдержала четыре издания: 1997, 1998, 2000 и 2004 гг. Столь же популярной оказалась и другая аналогичная по жанру книга, гармонично сочетающая научную монографию с учебным пособием: «Поэтическое творчество Анны Ахматовой». Она была опубликована трижды: в 1998, 2000 и 2004 гг. Так же трижды издавалась его совместная с И.Ю. Искржицкой книга «Владимир Маяковский»: в 1998,1999 и 2004 гг. Вообще он был поразительно коммуникабельным исследователем и охотно вступал в содружество с коллегами. В 1983 г. в соавторстве с В.Е. Хализевым была создана монография «Роман Л.Н. Толстого  “Война и мир”», в 1996 г. он разделил авторство с Е.Б. Скороспеловой, создав учебник «Литературная критика в России ХХ века (после 1917 г.)», а в 2006 г. вместе с докторанткой Гулистан Амановой им была написана  книга «Поэтика Нажима Давкараева».

Он был прекрасным вдохновенным лектором, требовательно-строгим, но справедливым преподавателем. Его любили студенты и аспиранты и уважали коллеги. Он гордился своей Альма Матер, был патриотом филфака, где проработал практически всю свою сознательную жизнь. Правда, сдается мне, филологический факультет МГУ так и не осознал в полной мере масштаб личности и научного потенциала, прямо скажем, не самого уживчивого по отношению к администрации профессора. Долгие годы он вынашивал мечту возглавить и возродить кафедру Теории литературы, но натолкнувшись на откровенное противодействие в конкурсных процедурах, один из самых оригинальных, концептуально мыслящих теоретиков нашей страны вынужден был оставаться на соседней кафедре Истории новейшей русской литературы и современного литературного процесса, где, впрочем, также проявил себя с наилучшей стороны.

По природе своей Сергей Иванович был бунтарем и ниспровергателем авторитетов, никогда не кривил душой, говорил и писал так, как думал и чувствовал. В частности, на мои книги им было написано несколько рецензий. Критиком он был принципиальным, ни в коей мере не снисходил до так называемых дружеских преференций, скрупулезно указывая на допущенные промахи и огрехи, поэтому и слова одобрения в его отзывах воспринимались как 100-процентный  знак качества.

Кончина настигла его врасплох, в самом зените научно-творческого поприща. К сожалению, он мало заботился о своем здоровье, а точнее беспощадно эксплуатировал его, что называется, на износ. Работал по ночам, подбадривая себя иной раз спиртным. Последние полтора года у него резко сдали ноги, ему стало трудно передвигаться, появилась одышка. Он обзавелся тростью и на занятия в университете до карантина добирался на такси. Изрядного напряжения нервной энергии потребовала громоздкая процедура заключения нового контракта (не на пять, как он привык и как ему положено в соответствии с его достижениями, а всего на три года). Но он упорно продолжал гнуть свою линию, будто торопился осуществить все задуманное. Увещевания друзей выслушивал, но трудился со все нарастающей интенсивностью.

 

На заднике надгробия Бродского выбита цитата из элегии Проперция: «Letumnonomniafinit» [Со смертью все не кончается]. И правда, смерть обрывает земную жизнь, но каждый из нас оставляет после себя кто построенный дом, кто посаженный сад, кто умных и красивых детей, кто, наконец, продолжающие  диалог с современными и будущими «собеседниками», – книги. Кормилов оставил нам в наследство сотни своих статей, десятки книг и выпестованных им благодарных учеников. Его прекрасная русская фамилия останется в актуальном списке самых славных российских филологов. Что касается ее внутренней образной формы, она может трактоваться двояко. В свернутом виде она подразумевает пушкинский образ из «Ариона»: «На руль склонясь, наш кормщик умный / В молчаньи правил грузный челн…»? Но и второе значение кормиловской фамилии применительно к его личности тоже вполне уместно – всю свою жизнь он неустанно трудился, чтобы щедро окормлять людей пищей духовной…

 

 

 

Сведения об авторе: Федотов Олег Иванович, доктор филол. наук, профессор, профессор кафедры русской классической литературы МПГУ, член союза писателей СССР, председатель Международного научно-творческого семинара Школа сонета, чл.-корр. Международной академии наук педагогического образования, почетный работник высшего профессионального образования. Конт. тел. +7 985 909 1168. E-mail: o_fedotov@list.ru

[1] Тимофеев Л.И. Основы теории литературы. 5-е изд., испр. и доп. М.: Просвещение, 1976.

[2] Тимофеев Л.И. Очерки теории и истории русского стиха. М.: ГИХЛ, 1958.

[3]Тимофеев Леонид. Слово в стихе. М.: СП, 1982. С. 3.

[4]Баевский В.С. Стих русской советской поэзии. Смоленск, 1972. С. 59.

[5]Кормилов С.И. К формально-типологической систематизации нового русского стиха // Филология. Вып. 5. М., 1977. С. 140.

[6]См. подробнее:https://voplit.ru/2020/04/22/o-nepravilnyh-standartah-obrazovaniya/

 

[7]Эпитет «Постоянно действующая» оказался гиперболой, так как просуществовала она всего один семестр: самую востребованную кафедру Института открытого образования, исключительно популярную среди учителей русского языка и литературы, какие-то умники из министерства вместе с ректором МИОО А.М. Рытовым в 2017 г. волюнтаристски закрыли.

[8]Кормилов С.И. Москва в поэзии Владислава Ходасевича // Вестник Московского университета. Сер. 9. Филология. 2011. № 6. С. 84-92;Кормилов С.И. Московская топография в «Лете Господнем» И.С. Шмелева // XIXКрымские международные Шмелевские чтения. И.С. Шмелев – жизнь и творчество (исследования, архивы). Алушта 2011. С. 7-21; Кормилов С.И. Города в поэзии Н.С. Гумилева// Изв. Смоленского госуниверситета. Т. 2. 2013. С. 7-21; Кормилов С.И. <Рец. на кн.:>Долгова С.Р., Михайлова Н.И. «Края Москвы, края родные…»: Пушкин и Москва // Stephanos. №3 (17). C. 367-374;Кормилов С.И. О москвичах и немного о Лермонтове: В поисках лермонтовской Москвы // «Знамя». 2015. №10. С. 231-235;Кормилов С.И. «Про дикого вепря» как квинтэссенция песенного творчества Высоцкого // Моваi культура. Киïв: Видавничий дiм Дмитра Бураго. Т. 2. № 22. С. 337-352;Федотов О.И. Реформа Тредиаковского-Ломоносова и московские достопримечательности// Литература в школе. 07’2012. C. 2-4; Федотов О.И.Образ Москвы в «итальянских» стихах В. Ходасевича// Филологическая наука и школа: диалог и сотрудничество. Сб. Трудов по материалам V Международной научно-методической конференции. Ч. 1. Теория и практика анализа художественного текста. Чтение и актуальные проблемы литературного образования в школе и вузе. М., 2013. С. 105-115.

 

 

[9]ЛойкаАлег. Неўмiрачасць. Вершы. Мiнск: Лiтературна-мастацкi фонд «Нёман», 2000. С. 154-155. Восторженным зрителем/слушателем этого уникального спектакля за нашу долгую дружбу мне довелось быть не один десяток раз, но ни я, ни, подозреваю, кто-либо другой не догадался записать ее для потомков! Если вдруг я ошибаюсь, и кто-нибудь располагает таким видео-клипом, обращаюсь с просьбой разместить его в Интернете.

[10]Федотов О.И. Сергей Иванович Кормилов // Вестнике Московского университета. Сер. 9. Филология. 2011. №3. С. 265-267.

[11]Именно пера, поскольку иного способа графического оформления своих текстов, ни машинописного, ни компьютерного, он не признавал. Доставал свою любимую авторучку и аккуратнейшим готическим почерком заполнял бессчетные листы бумаги. Равным образом чурался он и чтения чужих рукописей в виртуальном, а не бумажном варианте..

[12]Кормилов Сергей. Песни Владимира Высоцкого о войне, дружбе и любви.// Русская речь, 1983. №3.

[13]Кормилов С.И. <рец. на кн.:> Гавриков В.А. Циклизация и контекстность в поэзии Владимира Высоцкого // «Вопросы литературы». 2017. №6. С. 386-387; Кормилов С.И. «Про дикого вепря» как квинтэссенция песенного творчества Высоцкого // Вестник Московского университета. Сер. 9: Филология. 2018. № 2. С. 112-124.

[14]Кормилов С.И. Литературные общности // Современный словарь-справочник по литературе. М., 1999. С. 261-262.

[15]Кормилов С.И. История русской литературы ХХ века (20-90-е годы). Основные тенденции. М.: «Юрайт», 2018. С. 183.

[16]Подробнее см.: Федотов О.И., Шелемова А.О. <рец. на:>Либан Н.И. Русская литература: Лекции-очерки/ Сост. и научный ред. С.И. Кормилов. М.: Прогресс-Плеяда, 2014. 584 с.// Вестник МГУ Сер 9. Филология. 2016. №6.С. 164-172.

guest
0 Комментарий
Inline Feedbacks
View all comments