Вологодский литератор

официальный сайт
0
72
Людмила Яцкевич

Людмила Яцкевич:

ОБРАЗЫ ПОЭТОВ-СОВРЕМЕННИКОВ В ТВОРЧЕСТВЕ Н. А. КЛЮЕВА

Н.А. Клюев имел широкий круг знакомств в литературном мире, однако всегда был в этом мире одинок и часто не понят, или, как сам писал об этом, «греховным миром не разгадан» [9, с. 3-53]. Именно поэтому особенно ценны для нас наблюдения и оценки поэтом своих собратьев по перу, которые постоянно встречаются в его стихотворениях. Клюев посвящает им свои произведения, в которых вступает в поэтический диалог с ними. В некоторых своих стихотворениях он  как бы оглядывается на них, ища у них дружеской поддержки, или вступая с ними в спор. Эта пушкинская черта его поэзии очень примечательна.

Обратимся к образам поэтов-современников, которые запечатлел в своем творчестве Н.А. Клюев. В зависимости от того, какое поэтическое направление они представляли и как поэт относился к ним, их можно объединить  в следующие группы: 1) поэты «серебряного века» А.А. Блок, А.А. Ахматова, В.Я. Брюсов, К.Д. Бальмонт, О.Э. Мандельштам, Б. О. Пастернак; 2) новокрестьянские поэты С.А. Есенин, П.Н. Васильев, С.А. Клычков; 3) пролетарские поэты В. Т. Кириллов, А.К. Гастев; 4) поэты новой советской формации: В.В. Маяковский, А.А. Прокофьев, Н.С. Тихонов, А.И. Безыменский, В.А. Рождественский, Д. Бедный, А.Б. Мариенгоф; 5) иностранные поэты П. Верлен, Э. Верхарн, К. Гамсун, Г. Лонгфелло.

В данной статье рассматриваются поэтические  образы только некоторых поэтов-современников.

  1. КЛЮЕВ О ПОЭТАХ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

 

А. БЛОК

В молодости в своем поэтическом творчестве Клюев жадно впитывал образы и мотивы поэзии Блока, но не растворялся в них, упорно ведя свою поэтическую партию, не теряя своего поэтического голоса. Известно, что они переписывались, а затем встречались в 1908-1911 годах. И эта встреча двух гениев русской словесности была значительным событием в их духовной биографии. Как отмечает К.М. Азадовский, «личность Клюева и переписка с ним наложили, бесспорно, свой отпечаток на образ России, каким он предстает  в стихах и статьях поэта» [2, с. 31].

Оставляя в стороне сложные отношения этих поэтов, о которых написано достаточно много, обратимся к блоковским образам в  поэзии Клюева. Он посвятил Блоку три стихотворения. В стихотворении «Пловец» (1908 год), используя библейские мотивы, он следует русской традиции и  говорит о пророческом служении поэта.


В страну пророков и царей

Я челн измученный направил

И на безбрежности морей

Творца Всевидящего славил.

Рукою благостной Господь

Развеял сумрак непогодный

И дал мне светлую милоть

И пояс, радуге подобный.

Молниевиден стал мой лик

И ясновидящ взор туманный,

Прозрев за далью материк

Земли, пловцу обетованной…

 

 

Поэтический мотив беззащитности пророка развивается во второй части этого стихотворения:

 

Но сон угас, как зори мая,                                  

Надводным холодом дыша.        

И с той поры о дивном крае

Томится падшая душа.

Ей снятся солнечные стены

Нерукотворных городов,

И в ледяном мерцанье пены

Сиянье чудится венцов.

Как будто в сумраке далече,

За гранью стынущей зари,

Пловцу отважному навстречу

Идут пророки и цари.            

 

Э.Б. Мекш, известный исследователь творчества Н.А. Клюева, считает, что в этом стихотворении «отражается сюжетная модель стихотворения» Н.М. Языкова «Пловец» («Нелюдимо наше море …), ставшего популярной песней [14, с.  53-166]. К.М. Азадовский пишет о том, что  образы корабля, челна и моря появились у Клюева в «блоковский период» под влиянием сборника  Блока «Нечаянная радость» [2, с. 17]. На наш взгляд, оба литературоведа отметили внешние предпосылки для появления этого стихотворения и сходства его образов с образами Языкова и Блока. Однако существует и внутренняя предпосылка – приверженность Клюева к поэтике библейских символов и мотивов, которые и послужили общим источником для стихотворений этих трех поэтов. И. Кудряшов обратил внимание на то, что наиболее близки образы этого стихотворения к содержанию 106 псалма, стих 28-32 [13]: «Но воззвали они к Господу в скорби своей, и от бед избавил Он их; И повелел буре, и настала тишина, и умолкли волны морские. И возрадовались они, что утих ветер, и направил Он их в пристань желанную, Да прославят Господа за милости Его и чудеса Его, явленные сынам человеческим! Да превозносят Его в собрании народа и в сонме старцев да восхвалят Его! [5, с. 803]. Этот же мотив  пловцов, терпящих бедствие в морской стихии и спасенных по молитвам их к Богу, находим в других частях Библии: в Книге пророка Ионы [5, с. 1336-1338] и в Откровении Иоанна Богослова 7,1-8 [5., с. 1827].

Два других стихотворения, посвященные  Блоку, написаны в 1910 году. В первом  из них «Верить ли песням твоим …» продолжается тема пророческого служения поэта. Клюев обращается к Блоку, и его стихи называет «птицами морского рассвета», которые поют свои песни в глухом тумане повседневности. Здесь, видимо, содержится намек на стихотворение Блока «Гамаюн, птица вещая», посвященное картине В. Васнецова: «На гладях бесконечных вод, / Закатом в пурпур облеченных, / Она вещает и поет, / Не в силах крыл поднять смятенных …». Далее, в своем стихотворении Клюева говорится об одиночестве поэтов в холодном мире: «Вышли из хижины мы, / Смотрим в морозные дали: / Духи метели и тьмы/ Взморье снегами сковали. Но поэт верит, что они (Блок и Клюев) познают духовную радость: «Радость незримо придет, / И над вечерними нами / Тонкой рукою зажжет / Зорь незакатное пламя». «Зорь незакатное пламя» – это поэтическая перифраза Света Невечернего, которая в христианских молитвах обозначает благодать Иисуса Христа.

Третье стихотворение блоковского цикла  посвящено поэтическому размышлению о тайне России, которая для Клюева и есть та непостижимая «прекрасная дама», о которой грезил Блок:


Я болен сладостным недугом –

Осенней, рдяною тоской.

Нерасторжимым полукругом

Сомкнулось небо надо мной.

Она везде, неуловима,

Трепещет, дышит и живет:

В рыбачьей песне, в свитках дыма,

В жужжанье ос и блеске вод.

В шуршанье трав – ее походка,

В нагорном эхо – всплески рук,

И казематная решетка –

Лишь символ смерти и разлук.

Ее ли косы смоляные,

Как ветер смех, мгновенный взгляд…

О, кто Ты: Женщина? Россия?

В годину черную собрат!

Поведай тайное сомненье

Какою казнью искупить,

Чтоб на единое мгновенье

Твой лик прекрасный уловить?

 

 

 

В первой части стихотворения  слышен явственно блоковский мотив тоски, о которой сам Блок в статье «Народ и интеллигенция»  писал, исповедуясь: «…во мне самом нет ничего, что любил бы я больше, чем свою влюбленность индивидуалиста и свою тоску, которая, как тень,  всегда и неотступно следует за такою влюбленностью …» [6, с. 327]. Затем далее в стихотворении Клюев вплетает в мотив тоски свое ее понимание: тоска его лирического героя  – стремление постигнуть духовную тайну  России («Чтоб на единое мгновение / Твой лик прекрасный уловить»).

 

А.А. АХМАТОВА

С Анной Ахматовой Клюев был также лично знаком. Как известно, после первой встречи поэтесса сказала о нем: «Таинственный деревенский Клюев». Как справедливо отмечает П. Поберезкина, «эпитет «таинственный» для Ахматовой является знаком настоящего Поэта и потому скорее связан с ее высокой оценкой клюевского творчества, чем с неспособностью понять Клюева, как полагает К.М. Азадовский [1, с. 66-70;[18, с. 151 ].

Клюев посвятил Ахматовой  четыре стихотворения [12, с. 64-65], известно одно из них – «Мне сказали, что ты умерла…» (1911 г.). Однако много позже, в 1964 году, поэтесса скептически отмечает: «Это, конечно, не мне  и не тогда написано. Но я уверена, что у него была мысль сделать из меня небесную градоправительницу, как он сделал Блока нареченным Руси» [12, с. 65].

Как свидетельствуют  мемуары, Клюев назвал Ахматову «китежанкой»: «Николай Клюев был ловец душ. Он каждому хотел подсказать его призвание. Блоку объяснял, что Россия его «Жена». Меня назвал «Китежанкой» [7, с. 411]. Предсказание поэта свершилось, и в 30 – 40-х годах Ахматова именно так себя чувствовала [18, с. 148- 150]. П. Поберезкина отмечает: «Оставшись после гибели современников последней «китежанкой» и предчувствуя в 1940 году близость «последних сроков», она создает поэму «Путем всея земли», пронизанную клюевскими реминисценциями» [18, с. 149].

Имя Ахматовой упоминается в стихотворении «Клеветникам искусства», посвященном своеобразному критическому обзору современной поэзии. Стихотворение строится на противопоставлении, с одной стороны, истинных поэтов, своими произведениями обогативших русское искусство, и, с другой стороны,  окололитературной саранчи, которую поэт называет нетопырями, гнусавыми воронами, а их критику – граем вороньим, черным смехом.  Их писания, по мнению Клюева, это – крапива полуслов, бурьян междометий, они бумажные размножили погосты / И вывели ежей, улиток, саранчу!.. Поэт не называет поименно этих представителей лжелитературы, поскольку  их очень много («имя им – легион»), они безлики, агрессивны и у них власть. Зато самым близким ему современным поэтам  – А.А. Ахматовой, С.А.Есенину, П. Н. Васильеву и С.А. Клычкову – он посвящает прекрасные поэтические строки, написанные с любовью.

Вот отрывок из этого стихотворения, посвященный А. Ахматовой:

Ахматова – жасминный куст,

Обожженный асфальтом серым,

Тропу утратила ль к пещерам,

Где Данте шел, и воздух густ,

И нимфа лен прядет хрустальный!

Средь русских женщин Анной дальней

Она как облачко сквозит

Вечерней проседью ракит!

 

Этот поэтический этюд имеет очень сложную смысловую композицию, так как в него включены реминисценции из различных произведений Ахматовой и посвященного ей стихотворения Н.С. Гумилева. Клюев выбрал самое важное для него в  ее творчестве и жизни. Во-первых, используется мифологема  из стихотворения Ахматовой «Лотова жена» («асфальт серый», то есть горящая сера, которою Бог наказал за грехи древние города Содом и Гоморру). Следует отметить, что, по мнению Б. Л. Пастернака, это стихотворение Ахматовой создает неточное представление о ее музе. Для него она, прежде всего, певец Петербурга и белых ночей. В его стихотворении «Анне Ахматовой» читаем: «Я слышу мокрых кровель говорок,  / Торцовых плит заглохшие эклоги. / Какой-то город, явный с первых строк, / Растет и отдается в каждом слоге…», и далее: «Бывает глаз по-разному остер, / По-разному бывает образ точен. Но самой страшной крепости раствор – / Ночная даль под взглядом белой ночи. / Таким я вижу облик ваш и взгляд. / Он мне внушен не тем столбом из соли, / Которым вы пять лет тому назад / Испуг оглядки к рифме прикололи…».  При сравнении этих двух различных поэтических образов Ахматовой видно, что Пастернак обращает внимание на внешние обстоятельства жизни поэтессы и на одну из тем ее стихотворений, а Клюев сразу говорит о ее трагической судьбе. В стихотворении А. Блока «Анне Ахматовой», в котором используются мотивы Кармен, представлен субъективный образ поэтессы: «Красота страшна» – Вам скажут, / Вы накинете лениво / Шаль испанскую на плечи, / Красный розан – в волосах». В «Воспоминаниях об А. Блоке» А. Ахматова пишет: «У меня никогда не было испанской шали, в которой я там изображена, но в то время Блок  бредил Кармен и испанизировал меня. Я и красной розы, разумеется, никогда в волосах не носила. ...» [ 3, с. 167].

Далее, в стихотворении Клюева появляется поэтический образ поэта-изгнанника Данте, который  характерен для творчества Ахматовой, как и для многих поэтов «серебряного века». Он выражает мотив избранничества и одиночества поэта в мире людей, например, в ее ст-нии «Муза»:

 


Когда я ночью жду ее прихода,

Жизнь, кажется, висит на волоске.

Что почести, что юность, что свобода

Пред милой гостьей с дудочкой в руке.

И вот вошла. Откинув покрывало,

Внимательно взглянула на меня.

Ей говорю: «Ты ль Данту диктовала

Страницы Ада?» – Отвечает: «Я».


 

Последние 3 строки клюевского этюда об Ахматовой  («Средь русских

женщин Анной дальней / Она как облачко сквозит / Вечерней проседью ракит!») перекликаются  с образом поэтессы в стихотворении Н.С. Гумилева «Она»: «… Ее душа открыта жадно / Лишь мерной музыке стиха, / Пред жизнью дольней и отрадной /  Высокомерна и глуха. / Неслышный и неторопливый, / Так странно плавен шаг ее...». У Ахматой есть отклик на это стихотворение: «Сказал, что у меня соперниц нет. / Я для него  не женщина земная. / А солнца зимнего утешный свет / и песня дикая родного края...» [20, с.24-25].

О меткости характеристик Ахматовой Клюевым говорят многие факты ее творчества. Так, она избрала эпиграфом ко второй части ее «Поэмы без героя» («Решка») строки о ней  из стихотворения «Клеветникам искусства». Правда, она заменила последнее слово в соответствии с темой своей поэмы: «Где Данте шел и воздух пуст» [ 18, с. 152].

В поэме «Кремль», описывая горестную судьбу русских поэтов, Клюев цитирует строчку из стихотворения Ахматовой 1913 года «Ты знаешь, я томлюсь в неволе …» [15, с. 289]: «… Клычков! Пытливым пешеходом / Он мерит тракт и у столба, / Где побирушкою судьба / Уселась с ложкою над тюрей, / Поет одетые в лазури / Тверские скудные поля

Подводя итог, обратимся к словам самой поэтессы, которая, вспоминая клюевские поэтические строки о ней, произнесла: «Лучшее, что сказано о моих стихах» [4, с. 518].

 

  1. КЛЮЕВ О НОВОКРЕСТЬЯНСКИХ ПОЭТАХ

 

С.А. КЛЫЧКОВ

Мишель Никё, рассмотрев существенные различия в религиозном сознании Н.А. Клюева и С.А. Клычкова, пришёл к выводу: «Клычков  – жертва темного века, Клюев – тоже его жертва, но и пророк Невечернего Света» [17, с. 85]. Клычков «был поражен метафизическим, извечным, непреодолимым существованием зла» – пишет исследователь его творчества [Там же]. Это мнение о поэте  очень близко той поэтической оценке, которую дал Клюев своему другу поэту-современнику в стихотворении «Клеветникам искусства»:

И от тверских дубленых пахот,

С антютиком лесным под мышкой,

Клычков размыкал ли излишки

Своих стихов – еловых почек,

И выплакал ли зори-очи

До мертвых костяных прорех

На грай вороний – черный смех?!

Вместе с тем, Клюев высоко ценил произведения этого поэта. В письмах к  А.В. Ширяевцу  стихи Клычкова он называет «хрустальными песнями» [11, с. 219], «свежими, как Апрельский Лес» [11, c. 221]. В 1926 году он пишет о новом романе С.А. Клычкова «Чертухинский балакирь»: «Я так взволнован сегодня, что и сказать нельзя, получил я книгу, написанную от великого страдания, от великой скорби за русскую красоту. <…> Надо в ноги поклониться С. Клычкову за желанное рождество слова и плача великого. В книге «Балакирь» вся чарь и сладость Лескова, и чего Лесков недосказал и не высказал, что только в совестливые минуты чуялось Мельникову-Печерскому от купальского кореня, от Дионисиевской вапы, от меча-кладенца, что под главой Ивана-богатыря – все в «Балакире» сказалось, ажно терпкий пот прошибает. И радостно и жалостно смертельно» [11, с. 73].

В поэме «Кремль»  (1934 г.) он создает образ Клычкова как  поэта-певца родной тверской земли:

Домашний, с ароматом печи,

            Когда на расстегай малинный

Летит в оконце рой пчелиный,

И крылья опаляет медом,

Клычков! Пытливым пешеходом

 Он мерит тракт и у столба,

Где побирушкою судьба

 Уселась с ложкою над тюрей,

 Поет одетые в лазури

Тверские скудные поля

[16, с. 214]

 

П.Н. ВАСИЛЬЕВ

Трагичной была судьба молодого талантливого поэта  Павла Васильева, погибшего в застенках в 26 лет. Он обвинялся в «кулацкой» идеологии и  «клюевщине». Взаимоотношения Клюева и Васильева складывались по-разному. Нередко Клюев возмущался буйным поведением молодого поэта. Так, в письме к А.Н. Яр-Кравченко читаем: «торцовой мостовой жиган, но вобщем дурак негодяй  Васильев» (11 мая 1933 г.) [11, c.292]. Из ссылки в письме к В.Н.Горбачевой (25.12.1935) он пишет: «Жалко сердечно Павла Васильева, хоть и виноват он передо мною черной виной» [11, c. 371]. Из письма В.Н. Горбачевой (22.12.1936): «Что Литгазеты назвали его бездарным – это ничего не доказывает. Поэт такой яркости, обладатель  чудесных арсеналов с кладенцами. <…> Мне бы очень хотелось прочесть «бездарные» стихи Павла. Хотя он и много потрудился, чтобы я умолк навсегда. Передайте ему, что я написал четыре поэмы. В одной из них воспет и он, не как негодяй, Иуда и убийца, а как хризопраз самоцветный!» [11, с. 385-386]. Действительно, в стихотворении «Клеветникам искусства»  Клюев с любовью лепит образ Павла Васильева на основе целой цепочки аллюзий на его поэтические мотивы и образы: это степь, полынь, казаки, Иртыш, омуль, щука, ерш, осетр.

 

Полыни сноп, степное юдо,

Полуказак, полукентавр,

В чьей песне бранный гром литавр,

Багдадский шелк и перлы грудой,

Васильев – омуль с Иртыша,

Он выбрал щуку и ерша

Себе в друзья – на песню право,

Чтоб цвесть в поэзии купавой,–

Не с вами правнук Ермака!

На стук степного батожка,

На ржанье сосунка кентавра

Я осетром разинул жабры,

Чтоб гость в моей подводной келье

Испил раскольничьего зелья,

В легенде став единорогом,

И по родным полынным логам,

Жил гривы заревом, отгулами копыт

Так нагадал осётр и вспенил перлы кит!


 

Клюев сравнивает Васильева с кентавром, так же, как  себя называл «потомком бога Китовраса», у  Есенина  он также находил сходство с Китоврасом: Белый цвет Серёжа, / С Китоврасом схожий. Мифологический образ Кентавра или славянского Китовраса – это символ неукротимой стихии и свободы. Однако поэтическое содержания, которое сформировалось у имени Китоврас в контексте всего творчества Клюева несколько иное: это символ сказочной крестьянской Руси, Китежа, и её певцов – Есенина, Клычкова, Васильева  [19].

В стихотворении «Я человек, рожденный не в боях …» (1933 г.), посвященном  П. Васильеву, говорится о защите крестьянской культуры и ее певцов от враждебных ей  критиков. В своей последней поэме «Кремль» Клюев  начинает описание современного ему «Сада Поэтов» с Павла Васильева:

 

Васильев – перекати-море

И по колено и по холку,

В чьей песне по Тибета шелку

Аукает игла казачки,         

Иртыш по Дону правит плачки,

И капает вишневым соком

Лихая сабля, ненароком

Окунута в живую печень


.


И в этот раз Клюев своим дружественным поэтическим взором путешествует по страницам произведений Васильева.

 

  1. КЛЮЕВ О  ПОЭТАХ  НОВОЙ СОВЕТСКОЙ ФОРМАЦИИ

 

 

В.В. МАЯКОВСКИЙ

Два талантливых поэта, Клюев и Маяковский, были совершенно не совместимы друг с другом ни в жизни, ни в поэтическом пространстве. Их современники вспоминают о взаимных оскорбительных  характеристиках, которые они давали друг другу. Маяковский относил Клюева к «мужиковствующих своре» (см. ст-ние «Юбилейное»), а Клюев называл его «крикуном-богоборцем» [12, с. 109, 120, 350].

В 1919 году Клюев написал два стихотворения, в которых противопоставляет революционной поэзии Маяковского свое понимание произошедшей революции, ее назначение. Ниже приводится одно из них, в котором встречаются реминисценции из произведений Маяковского:


Маяковскому грезится гудок над Зимним,

А мне – журавлиный перелет и кот на лежанке.

Брат мой несчастный, будь гостеприимным:

За окном лесные сумерки, совиные зарянки!

Тебе ненавистна моя рубаха,

Распутинские сапоги с набором, –

В них жаворонки и грусть монаха

О белых птицах над морским простором.

В каблуке в моем – терем Кащеев,

Соловей-разбойник поныне, –

Проедет ли Маркони, Менделеев,

Всяк оставит свой мозг на тыне.

Всякий станет песней в ночевке,

Под свист костра, над излучиной сивой;

Заблудиться в моей поддевке

«Изобразительным искусствам» не диво.

В ней двенадцать швов, как в году високосном,

Солноповороты, голубые пролетья,

На опушке по сафьяновым соснам

Прыгают дятлы и белки – столетья.

Иглокожим, головоногим претят смоль и черника,

Тетеревиные токи в дремучих строчках.

Свете тихий от народного лика

Опочил на моих запятых и точках.

Простой, как мычание, и облаком в штанах казинетовых

Не станет Россия – так вещает Изба. 

От мереж осетровых и кетовых

Всплески рифм и стихов ворожба.

Песнотворцу ль радеть о кранах подъемных,

Прикармливать воронов – стоны молота? 

Только в думах поддонных, в сердечных домнах

Выплавится жизни багряное золото.

 

 

В поэме «Кремль» (1934), уже после гибели Маяковского, Клюев опять вступает в диалог с ним. В этот раз он как бы оправдывается перед ним за свой народный язык: «Опять славянское словцо! / Ну что же делать беззаконцу, / Когда  карельскому Олонцу / Шлет Кострома «досель» да «инде» / И убежать от пестрых индий / И Маяковскому не в пору?!» (16, с. 209)

А.И. БЕЗЫМЕНСКИЙ

Этот современник Клюева – автор комсомольского гимна «Молодая гвардия», близкий сотрудник Л.Троцкого, а затем «обличитель троцкизма», тем не менее, до конца жизни проводивший его антирусскую линию в литературе и своими  критическими статьями-доносами пытавшийся погубить многих талантливых поэтов и писателей. Травлю Клюева он начал в  1927 году со статьи «Русское дело», написанной по поводу новой клюевской поэмы «Деревня» и напечатанной в  «Красной газете» [11, с. 637]. В. Маяковский с презрением относился к этому «комсомольскому поэту» и в стихотворении «Юбилейное»  написал:  «Ну, а что вот Безыменский?! Так … ничего… морковный кофе».

Клюев запечатлел образ литературного иуды в своей поэме «Кремль», не грубя при этом, как Маяковский, а  используя мотивы и образы самого «поэта-критика»  для скрытой насмешки над ним:

 

Чу! Безыменский – ярый граб,

Что в поединке не ослаб

С косматым зубром-листодёром! –

Дымится сук, и красным хором

На нем уселися фазаны,

Чтобы гореть и клектом рьяным

Глушить дроздов, их скрип

обозный;

Меж тем в дупле петух колхозный,

Склевав амбар пшеничной нови,

Как сторож трубит в рог    коровий,

Что молод мир, и буйны яри,

Что Волховстрой румянец карий

Не  зажелтит и во сто лет!

Мое перо прости, поэт, –

Оно совиное и рябо;

Виденьем петуха и граба

Я не по чину разузорен!

 


 

В более раннем стихотворении 1933 года «Я человек, рожденный не в боях…» Клюев дает мужественный поэтический ответ Безыменскому и другим критикам, враждебным русской культуре:

<…>

 

Кольцо Светланы точит время,

Но есть ребячий городок

Из пуха, пряжи и созвучий,

Куда не входит зверь рыкучий

Пожрать волшебный колобок,

И кто в громах рожден, как тучи,

Тем не уловится текучий,

Как сон, запечный ручеек!

Я пил из лютни жемчуговой

Пригоршней, сапожком бухарским,

И вот судьею пролетарским

Казним за нежность, тайну, слово,

За морок горенки в глазах,–

Орланом – иволга в кустах.

Не сдамся!


 

Литература

  1. Азадовский К.М. «Меня назвал «китежанкой»: Анна Ахматова и Николай Клюев // Литературное обозрение. – М., 1989. – № 5. – С. 66-70.
  2. Азадовский К.М. Стихия и культура. // Клюев Николай. Письма к Александру Блоку 1907-1915. – М., 2003.
  3. Ахматова А.А. Собрание сочинений: В 2 т. – М., 1996.
  4. Ахматова А.А. Стихотворения и поэмы. – Л., 1979.
  5. Библия. Книга Священного писания Ветхого и Нового Завета. Синодальный перевод. Четвертое издание. Брюссель, 1989.
  6. Блок А.А. Собрание сочинений. Том пятый. – М.-Л., 1962.
  7. Воспоминания об Анне Ахматовой: Сборник. – М., 1991. – С. 404-419.
  8. Гарнин В.П. Примечания // Клюев Н. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы. – СПб., 1999. С. 817-987.
  9. Киселева Л.А. «Греховным миром не разгадан… (Николай Клюев) // Николай Клюев. Воспоминания современников. – М., 2010. С. 3-53.
  10. Клюев Н. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н.Н. Скатова, вступ. статья А.И. Михайлова; составление, подготовка текста и примечания В.П. Гарнина. – СПб., 1999.
  11. Клюев. Н. Словесное древо. Проза / Вступ. статья А.И. Михайлова; составление, подготовка текста и примечания В.П. Гарнина. – Спб., 2003.
  12. Клюев Н. Воспоминания современников. / [сост. П.Е. Поберезкина] отв. ред. С.И. Субботин. – М., 2010.
  13. Кудряшов И. «О кто поймет, услышит псалмов высокий лад?»: мотивы и образы песен царя Давида в поэзии Н.А. Клюева // www.academia.edu/6672608/Клюевослов.URL:http://www.kluev.org.ua//collegium/kudrjashov/php.
  14. Мекш Э.Б. Коллизия «море – пловец – берег» в лирике Николая Клюева (языковский контекст) // XXI век на пути к Клюеву. Материалы Международной конференции «Олонецкие страницы жизни и творчества Николая Клюева и проблемы этнопоэтики». – Петрозаводск, 2006. – С. 153-166.
  15. Михайлов А.И. Примечания // Наследие комет. Неизвестное о Николае Клюеве и Анатолии Яре. Кравченко Т., Михайлов А. – М., 2006. С. 227-291.
  16. Наследие комет. Неизвестное о Николае Клюеве и Анатолии Яре. Кравченко Т., Михайлов А. – М., 2006.
  17. Никё М. Теодицея у Н.Клюева и С. Клычкова // XXI век на пути к Клюеву. Материалы Международной конференции «Олонецкие страницы жизни и творчества Николая Клюева и проблемы этнопоэтики». – Петрозаводск, 2006. – С. 81- 86.
  18. Поберезкина П. Клюевское слово в творчестве Анны Ахматовой // Ритуально-мiфологiний пiдхiд до iнтерпретацiϊ тексту. Збiрник наукових праць. – Киϊв, 1998. – С. 140-156.
  19. Смольников С.Н., Яцкевич Л.Г. На золотом пороге немеркнущих времен: Поэтика имен собственных в произведениях Н. Клюева. – Вологда, 2006.
  20. Яцкевич Л.Г. Структура поэтического текста. – Вологда, 1999.

Комментарии к записи

avatar