Слово писателя Поэзия Проза Тема Новости
01.10.2017
Виктор Бараков
0
21
Людмила Яцкевич НАРОДНЫЙ СМЕХ В ТРИЛОГИИ В.И. БЕЛОВА «ЧАС ШЕСТЫЙ»: ЯЗЫЧЕСКИЕ И ХРИСТИАНСКИЕ ТРАДИЦИИ

Василию Ивановичу Белову удалось талантливо запечатлеть особенности крестьянской смеховой культуры в России в переломный трагический период её истории – 20-50-е годы XX века. Необычность этого эстетического явления заключается в следующем. Со времен Аристотеля и до наших дней принято считать, что комическое противопоставляется трагическому и возвышенному, что над возвышенным, над трагедией и страданием не смеются, такой смех воспринимается как кощунство. А в произведениях В.И. Белова парадоксально сочетаются трагические, лирические  и смеховые начала, при этом без этического и эстетического ущерба друг для друга. Возникает вопрос: в чем загадка, почему такое стало возможным? На наш взгляд, корень данного необычного сочетания надо искать в истории крестьянского смеха, в его традиционной связи с древнерусской и даже глубже – праславянской смеховой культурой. Древний славянский ритуальный смех языческих времен объясняет многое и в крестьянской смеховой культуре XX века. В 20-30 годы он начинает возрождаться как защитная реакция на социальные и духовные притеснения от властей в силу того, что другой защиты крестьяне лишились: нет государственных законов, защищающих их собственность от хищения (непосильных налогов и раскулачивания), а их жизнь от несправедливого заточения в тюрьму, от ссылки или расстрела. Нет и духовной защиты в лице Православной Церкви, которая в 20-30 годы XX века уничтожается на глазах у всех: рушится  и оскверняется храм в душе народа, а затем и храмовые здания. Но у русского крестьянина сохранилось  веками присущее ему стремление к воле и чувство духовной свободы. А смех – это проявление свободной воли, выход  из перевернутого мира в иное, вольное, пространство, это духовное освобождение от гнета обстоятельств. В древности славяне справляли тризну на могилах, во время которой пели и даже плясали,  тем самым, по своим языческим представлениям, они праздновали победу над смертью. Так и крестьяне Шибанихи и Ольховицы в год великого перелома и даже в час шестый не только плачут, но и смеются, подшучивая над собой и над новыми властями, попирающими лад старой деревни. И тем самым в смехе и даже веселье ищут опору для продолжения жизни несмотря ни на что. Такой смех объединяет крестьян, он по-прежнему не злой, люди смеются над нелепыми обстоятельствами своей жизни, над своими притеснителями и, что удивительно, по-прежнему над собой. В трилогии таких сцен народного смеха довольно много.

Вольный смех как протест против глумления над ладом крестьянской жизни был свойствен далеко не всем крестьянам. Правдолюбец и православный писатель, В.И. Белов показывает и более сильное средство противостояния лжи и злобе. Такой силой всегда была и есть вера в Истину, в Иисуса Христа, горячая молитва за близких и за весь мир. Текст трилогии «Час шестый» включает в себя не только фольклорные произведения, но и молитвы и цитаты из Библии.  Евангельское выражение Час шестый » (Ин. 19, 14) в названии этого произведения является тем камертоном, который настраивает на христианское осмысление всех событий романа.

Святитель Иоанн Златоуст заметил, что, согласно Писанию, Иисус Христос никогда не смеялся. Мир, погрязший в грехах, у Спасителя вызывал иное желание – искупить грехи мира подвигом любви и жертвы. Для писателя В.И. Белова это очень важная тема. Не случайно кульминационная последняя часть романа предваряется эпиграфом – словами из Евангелия от Иоанна: «Бе… час яко шестый… тогда предаде Его им, да распнется… И неся Крест Свой, изыде Иисус на глаголемое лобное место, идеже пропяша Его». (Ин. 19, 14-18). Подвиг любви и жертвы, следуя за Христом, нес один из главных героев романа – старый крестьянин Никита Иванович Рогов, молитвенник и труженик. В романе неоднократно описано его молитвенное стояние, его попытки защитить церковь от поругания и объяснить мужикам, что и их вина есть в  том, что происходит сейчас в их родной деревне. Он страдал от того, что его односельчане в годину бедствий потеряли веру. Чрезмерное смехотворство старец почитал за грех, что также было в традиции русского народа, судя по его пословицам: «Мал смех, да велик грех», «Где смех, там и грех», «Навели на грех, да и покинули на смех», «И смех наводит на грех», «Шутил Мартын да свалился под тын», «Иной смех плачем отзывается», «С дураком смех берет, а горе тут», Он шутки пошучивает, на себя плеть покручивает», «Резвился, да взбесился», «Над кем посмеешься, тот над тобой поплачет».

После раскулачивания и ареста сына, не зная, где главу преклонить, Никита Иванович уходит из деревни и живет в лесной келье, где непрестанно молится. Его сердце, очищенное покаянной молитвой, способно почувствовать благодать Божию, разлитую в окружающей его природе, и проникнуться радостью духовной: «Солнце поднималось за лесом. Теплом и светом начинался новый день. <…> Кругом желтели золотые морошковые россыпи подобно звездам небесным. Голубела местами не по дням, а по часам вызревающая черника. Со мхов столбами поднимались душистые воспарения. И такие столбы света и солнца падали с неба навстречу! Они-то и рождали какой-то поистине райский воздух. Дедко не знал, что этот райский запах рождался при встрече земных и небесных потоков и отнюдь не на каждом месте, а лишь на каком-то избранном самим Господом…». Но и там, в этом благословенном месте, его настигает Игнаха Сопронов и убивает, а его Библию сжигает вместе с кельей. Эта невинная жертва старца спасает жизнь главного героя романа Павла Рогова. А святотатец Игнаха Сопронов, глумившийся над крестьянами и их православной верой, впоследствии окончательно сходит с ума.

Тема отношения Православия к смеху включает в себя еще один сложный вопрос, который правдивый летописец В.И. Белов не мог обойти стороной. В России Православная Церковь отрицательно относилась к скоморохам и смехотворству, считая их смех низменным и грубым, а главное бесовским. Существовал долгое время официальный запрет на скоморошество. В трилогии «Час шестый» эта тема представлена удивительно парадоксально и вместе с тем глубоко и правдиво, в соответствии с изображаемой эпохой. В сюжете трилогии соотношение крестьянской смеховой культуры и  христианских религиозных праздников раскрыто в красочных описаниях народных гуляний  на Святки, Масленицу, Петров день, Казанскую и др. На композиционном уровне тема отношения Церкви к смеху связана с такими персонажами, как бобыль Носопырь, деревенский скоморох Акиндин Судейкин и поп Рыжко.

Известный филолог С.С. Аверинцев рассматривал особенности русского отношения к смеху, опираясь на язык. Он отмечал: «В народном языковом обиходе глагол “пошутить” систематически обозначает деятельность бесов. Самый обычный русский эвфемизм для беса – “шут” или, на более фольклорный лад, с оттенком боязливой интимности – “шутик“.  Бес “шутит“, сбивая с пути или запрятывая позарез нужную вещь. <…> Уникальна <…> энергия, с которой сам язык связывает “беса” и “шутку“, “грех” и “смех“» (Аверинцев С.С. Бахтин и русское отношение к смеху). В «Канунах» В.И. Белова их единство показано   в художественной форме.  Трагикомический персонаж Носопырь  одиноко живет в старой бане и постоянно грешит с баннушком, который все время балует, варзает, охальничает, патрашит, то есть подшучивает над стариком и всячески вредит ему. Однако в их отношениях нет ничего мистического, бобыль его не боится, относится к нему снисходительно и воспринимает как какую-то домашнюю живность. Уходя из бани, он милостиво его приглашает: «Ступай наверьх, дурачок, сиди в тепле. Я погулять схожу, никто тебя не тронет». Ситуация только на первый взгляд кажется комической: в действительности она раскрывает страшное одиночество Носопыря, его желание с кем-то поговорить. И он разговаривает не только с воображаемым баннушком, но и в своих вольных думах стремится к Богу, обращается к Богородице, когда речитативом  поет рождественский тропарь: «Радуйся, дверь Господня, непроходимая, радуйся, стено и покрове притекающих к тебе ...».

Парадоксально представлена тема смеха и церкви и в поведении других персонажей трилогии. Именно шибановский скоморох Акиндин Судейкин  по-своему защищает местную церковь от поругания – подшучивает над односельчанами, которые, выполняя указ Меерсона, районного партийного начальника, залезли на крышу храма и пытались сбросить колокол и крест. Судейкин убрал лестницу, и в результате кощунники долго мерзли на крыше, и уже не чаяли остаться  живыми.

С другой стороны, роль самого главного шута на традиционных святочных и масленичных гуляниях в Шибанихе играет местный священник, Николай Иванович Перовский, прозванный крестьянами за неуемный нрав и  яркую рыжую бороду «поп Рыжко». В духе времени он стал попом-прогрессистом, то есть обновленцем, утратившим веру. Однако  после ареста и горького познания народных страданий в тюрьме этот человек возрождается к Истине. В.А. Оботуров один из первых обратил внимание на идейную значимость этого образа в трилогии. Критик писал: «Вернувшаяся в испытаниях вера ведет его на Духовный подвиг, и шаг этот непреложно превращает раблезианскую, комическую фигуру сельского попа в образ трагический и героический». В тяжелейших условиях заключения отец Николай не страшится своих палачей, не впадает в уныние и по-прежнему весел, но  уже не пьяным весельем, а радостью духовной, которая дает его душе силы выстоять и не погибнуть.

Комментарии к записи

avatar
wpDiscuz